Глава 8
Суббота, 22 апреля. Утро
Нью-Йорк, Пятая авеню
Оуэн Чэнтри покинул мрачноватый, всегда прохладный холл «Центра», и вышел на крыльцо. Громадный домина обнимал двор с трех сторон, а четвертую изображала кованая решетка – за нею стелилась респектабельная, надменная, безумно дорогая «Миля миллионеров».
И он, простой парень со Среднего Запада – здесь!
Оуэн залучился торжествующей улыбкой. Разве это не успех? Ну, что ему светило на отцовом ранчо? В жару – пыль, в дожди – слякоть. И едкий пот, и неистребимая навозная вонь… И ни малейшего просвета впереди!
Встаешь до восхода, глотаешь черный, как деготь, крепчайший кофе – и в седло. Гонять бычков, чинить изгороди, расчищать водопои, выгонять тупых коров из колючего чаппараля…
Это только в вестернах, под пронзительные трели губной гармошки, распахнуто дикое приволье, а на фоне потрясающего заката чеканно рисуется силуэт всадника в широкополой шляпе.
Картинка!
Вот только в скучном реале некогда любоваться просторами. Гонишь бычков-двухлеток в смердящем, душном облаке пыли, а сам потный весь! Корочка грязи зудит на лице – терпи, вечером смоешь! Из бачка с теплой, ржавой водой… На фоне заката.
Бобы с телятиной на ужин… М-м-м… А если еще и приготовить умеючи, на костре из веточек креозотового кустарничка… Мясцо с дымком – сказка! Вот только тяжкая, свинцовая усталость гнет к земле - руки до того дрожат, что вилка в рот не попадает! Тупо зажуешь - и спать, спать, спать…
А с рассветом – повторение пройденного. И так всю жизнь.
Губы Чэнтри дрогнули в улыбке. Спасибо мистеру Баруху – разглядели его таланты!
Прорезались они в тот самый дождь, когда залило пастбище у Вивер-Крик. Ливень не шумел, а грохотал, вколачивая струи в сухую землю. Воистину, разверзлись хляби небесные! Гром гремит, молнии блистают! Малолетний Оуэн юркнул в амбар, а там соседская Эллис мокрое платье выжимает…
Это восхитительное зрелище и сейчас встает перед глазами, до того велико оказалось потрясение. Влажные волосы обвисают черными плетями, глаза посверкивают диковато, а груди покачиваются, как атласные шары…
В тот день Чэнтри впервые ощутил набухание в промежности, даже грубая ткань джинсов не скрыла пробудившегося влечения. Эллис хихикнула, замахнулась на него вымокшим платьем, отчего волнующие округлости подпрыгнули упругими мячиками.
Ничего бы не было между ними, Оуэн отчетливо понимал это. Девушка старше его, и не испорчена - даже год в колледже не отнял у нее понятия чести.
Он бы стыдливо отвернулся, Эллис поспешно натянула бы сырую, облипающую тело одежонку…
Но стало так, как захотел Чэнтри. А он в те драгоценные минуты возжелал изо всей мочи, чтобы у Эллис тоже проснулась тяга к нему! Неодолимая!
Великолепное, просто волшебное воспоминание…
Девушка замерла – и повесила платье сушиться. Взволнованно дыша, не поднимая трепещущих ресниц, стянула узенькие, беленькие трусики. Ее соски отвердели, а губы пересохли…
…Эллис еще трижды прибегала к нему в тот амбар, пока не вернулась в город. А Оуэн убедился в том, что обрел непонятную, но великую силу.
Он затаскивал в постель девчонок, находил потерявшийся скот, заставил громилу Хорхе бубнить извинения… А силы только прибывало!
…Отец помер прошлой осенью, когда клеймили скот – уж больно тужился, уламывая норовистого бычка. Ранчо и все стадо Чэнтри продал отцу Эллис, а тот так и не догадался, отчего ему вдруг такие скидки…
Оуэн только отцовский «Форд» забрал с собой. И куда бы он доехал – бог весть. Всерьез же хотел в Лас-Вегас податься – являть чудеса со сцены! Спасибо людям мистера Баруха, вовремя зазвали к себе. Уважительные, серьезные… Обещали кучу денег – и всё до цента на его счет легло. Сто тыщ баксов!
А делов-то… Сиди и думай! С такими же, как он, «паранормами». Их по всему свету собирали – и белых нашли, и азиатов, и чудно́го шамана из русской Сибири, где ГУЛАГ с медведями, и даже негритянского вождя из Африки по имени Габа. Габе туго пришлось. Каково это – из джунглей в мегаполис? Да еще отмыли бедного, одели-обули, забыв спросить: охота ли ему штаны носить? Он же всю свою жизнь голым и босым ходил, с кольцом в носу, как у быка на привязи!
А самый главный из них – Аидже. Мало того, что индейских кровей, так еще и сам ровня Чэнтри! Ух, и силищи в нем… Как глянет своими черными глазами, холодными, как вода в проруби, так сразу тянет по стойке «смирно» встать! И не улыбнется ни разу.
«Твоя задача, - твердит, - тратить свою энергию по чуть-чуть, когда мистер Барух рядом. Просто размышляй о чем-нибудь или вспоминай. Тогда чужой, темный паранорм не сможет прочесть мысли хозяина, и не навяжет ему свою волю!»
Спустившись во двор по ступеням, Оуэн захихикал – простейшее, детское ликование переполняло его, а на волю рвался счастливый смех. Да за такие деньжищи, за почет и уважение, он что угодно сотворит для мистера Баруха! Надо будет, притащит ему кинозвезду из Голливуда. Только прикажи!
Улыбаясь, Чэнтри вынул черные очки из кармана пиджака. А костюмчик, между прочим, от братьев Брукс! Две тыщи долларов – вынь да положь! Видели бы его ковбои… Ха! Да вся эта деревенщина от зависти полопается!
Довольно хмыкнув, Чэнтри глянул на стекла очков – светлые пятнышки, следы воздействия силы, едва наметились. Сойдет…
Черные «авиаторы», они же «капельки» спрятали пронзительный взгляд паранорма.
- Ковбой! Погоди…
Узнав голос старшего, Оуэн с готовностью развернулся. Аидже неторопливо спускался с каменной лестницы. В каждом его шаге таилась небрежность поступи… ягуара? Или пумы? Или кто там водится в Южной Америке…
«Краснокожий, вроде, а лицо, как бледнолицего», - мелькнуло у Чэнтри.
Белые брючки-абада и рубашка-гуайабера придавали Аидже сходство с кубинцем из Майами, но это только внешне. А вот внутреннего достоинства у него хватило бы на всю кубинскую диаспору, горластую и жадную.
- Сегодня работаешь со мной, - с ходу рубанул индеец, не растрачиваясь даже на элементарное «хэлло». – Прилетел тот самый чужак, о котором я вам всем толковал. Хочет убить президента, но… А, это неважно. Главное, он нужен мистеру Баруху – целым и невредимым. Поэтому переоденься, будем брать.
- Сейчас!
Оуэн метнулся в дом, сталкиваясь с Амиханом, филиппинским хилером. Хилера догонял его «коллега» - знахарь Улгэн из Сибири.
- Боевая тревога, оdnaко! – заулыбался сибиряк, смежая глаза в хитрые щелочки.
- Эт-точно! – обронил Чэнтри, врываясь к себе.
Мигом разоблачившись, он натянул синие джинсы, после многих стирок обретшие изысканную голубизну, белую футболку и легкую курточку с эмблемой «Нью-Йорк Янкиз» на спине. И бегом вернулся во двор.
Все паранормы уходили на задание двойками, как полицейские патрули. Аидже придирчиво оглядел Оуэна, и зашагал к воротам, роняя:
- За мной.
Машину индеец выбрал по себе – открытый японский джип, по-самурайски суровый и брутальный. Вскочив за руль, как в седло, Аидже взял с места, только покрышки шаркнули. Богатые дома, богатые магазины – всё уносилось назад размытой цветной лентой. Чэнтри даже забеспокоился – не возбудится ли полиция? Но машины с мигалками в упор не видели джип в армейской окраске. А краснокожий словно нарывался специально, по волнистой синусоиде обгоняя распластанные лимузины и желтые кэбы – отчаянный визг тормозов шлейфом расходился за кургузым задком «Тойоты».
- Президент Форд будет выступать в Федерал-Холл, - отрывисто сказал Аидже, сворачивая к Бродвею и чуток сбрасывая скорость. – Наши оцепят подходы. Когда чужак… Кстати, его зовут Миха. Когда чужак появится, окружим его – против дюжины таких, как мы, Михе не совладать. Но предупреждаю: будь очень и очень осторожен!
- Он может меня вычислить? – расширил глаза Чэнтри.
- Он может тебя убить, - сухо ответил индеец, и плавно выжал педаль газа.
Тот же день, позже
Нью-Йорк, Уолл-стрит
Из «Хилтона» я съехал, чтобы не примелькаться, и заселился в «Бродвей Плаза». Тоже вполне себе бюджетно.
Кейс оставил в номере, и вышел налегке, мигом теряясь в толпе, как в поле колосок. Местные – развязные и чопорные, белые и черные, деловые и хиппующие – толкались вокруг, закукленные в себе. Машины шуровали лакированными караванами, небоскребы тужились дорасти до облаков. Американщина.
Не скажу, что окружающее было мне безразлично, но и особого любопытства натура моя не выказывала. Нью-Йорк, как Нью-Йорк, подумаешь…
Я нервничал. Вот, как подкатил «Ил» к терминалу Джей-Эф-Кей, так с того часа и шалят нервишки. А всё оттого, что нетерпение, жгучее желание покарать, выходит мне боком.
Ну, сколько во мне той энергии, сцеженной девчонками? Они и сами-то слабенькие! И для того, чтобы мой мозг стал орудием убийства, я должен приблизиться к Первому Джентльмену вплотную, стоять в первом рядку зевак, а еще лучше – пожать Форду руку. Президенты это любят…
«Я мстю, и мстя моя страшна!»
- Во-во… - буркнул я, не обращая внимания на прохожих.
Аидже был здесь, в Нью-Йорке, но на связь не выходил, а у меня "ридер-импотенция"...
Скрывается, что ли, морда индейская? Или угодил под колпак?
В принципе, я допускал и третий вариант – переход на сторону врага. Однако подобное допущение слишком грешило против истины – и против натуры целителя из племени бороро. Аидже поклялся служить мне, и всё на этом. «Точка – и ша!», - как Дюха выражается. Этому полукровке легче убить, чем предать.
В слова можно облечь любую неправду, но я не верю даже самой прекрасной болтовне. Да и зачем? Мне открывается квинтэссенция личности, самое донышко человечьего нутра. Давно уже, с ранних лет, когда захотел раскрыть жгучую тайну: любят ли меня папа с мамой. Папа…
«Ну, зачем? - содрогнулся я. - Зачем было разрушать нашу жизнь? Что мы вам сделали? А что я сделаю с вами, с-суки…»
Я решительно шагнул на бровку, вскидывая руку. Желтое такси тут же вильнуло к тротуару.
- Уолл-стрит! – обронил я, ныряя на заднее сиденье.
Пожилой кэбмен тряхнул кудрями, и бросил машину влево, вливаясь в автопоток.
«Обойдусь без помощничков!» - мелькнуло у меня.
Может, и глупо поддаваться порыву, но упускать возможность – и вовсе дурость. Полчаса спустя Форд толкнет речь в Федеральном Холле! Когда еще выпадет подобный случай? Или мне в Овальный кабинет прорываться с боем?
В общем, выходило так, что главным для меня было вовремя вернуться до дому. «И чё?» - по выражению Изи.
Желтый кэб вывернул на Уолл-стрит, подъезжая к бирже, и я расплатился. Приехали…
Небо затянуло хмарью, и улица, выдержанная в пасмурных тонах, насупилась будто, тускло бликуя сотнями окон. Тень, затянувшая всё окрест, вызывала тревогу, и мои нервы натянулись.
«Ты веришь в знамения и провозвестия? – прошмыгнула ехидная мыслишка. – Ай-я-яй… А еще партейный!»
Народец, снующий вокруг, относился к племени брокеров, поклонявшихся быку и медведю – все с очень озабоченными лицами, спешат, помахивают чемоданчиками или портфелями…
Тем неожиданней было встретить идущего навстречу Аидже. Весь в белом, он шествовал, аки ангел среди грешников, и смертные уступали ему дорогу.
А меня такое зло взяло, что я молча обошел индейца, и зашагал дальше, стремясь к цели, как ракета с самонаведением.
- Постой! – глухо сказал Аидже, разворачиваясь и догоняя меня. – Это ловушка!
- Да неужто? – выцедил я.
За углом мне открылся Федерал-Холл, смахивавший на эллинский храм с колоннами. Только перед ступенями темнело изваяние не Зевса или Афродиты, а Вашингтона, выскочки, которому милостиво улыбнулась История.
Скопище активистов с плакатами… Стадо полицейских машин… Неприметные особи Секретной службы… Флаги, полощущие звездами и полосами…
- Стой! Надо поговорить.
Я ощутил на себе невидимые путы, они сковывали, как вода – каждый шаг давался с большим трудом. Ярость умножила силы, но помогла не особо.
- Слабее, ковбой, слабее… - выговорил Аидже по-английски, напряженным, сдавленным в усилии голосом, и снова перешел на русский: - Я не меняю своих решений, а клятва для меня свята. И, если я перехожу в стан врага, то не для того, чтобы предать, но чтобы спасти.
- Кого? – каркнул я.
- Тебя, - ледяной тон индейца потеплел, и мой, доселе бесстрастный визави улыбнулся. – Не поддавайся юной плоти, Миха, она страстна, но неразумна. Что ты хотел сделать с президентом? Остановить ему сердце? Вызвать обширный инфаркт? Ладно, это неважно. Миха, ты целился не в того.
- Что? – мне стало зябко.
- Не здесь, - качнул головой Аидже, и сделал жест-отмашку.
Меня скрутило по-настоящему. Я затрепыхался – бесполезно. Окружающее заткалось цветным туманом – и бысть тьма…
Воскресенье, 23 апреля. Полдень
Нью-Мексико, ранчо «Секл Джей»
Вчера был день рождения «дедушки Ленина»… Октябрят принимали в пионеры, и в актовых залах ликующе взвивались детские голоса: «Всегда готовы!» А я…
Мои брови сошлись, натягивая морщины. Да нет, всё я помню, просто сделать ничего не мог – мне и две воли не пересилить. И там еще один тип был… Оуэн, кажется. Этот просто бурлил энергией. Деревенский парубок, не сознающий мощи своего мозга.
Мою тушку засунули в фургончик, довезли до Ла-Гуардиа и перегрузили в белый «Гольфстрим» - маленький бизнес-джет уже вовсю свистел, прогревая моторы.
Не помню, долго ли мы находились в воздухе – уснул. Самолет тряхнуло на развороте, и я открыл глаза. А за иллюминаторами горы проворачиваются – то ли Скалистые, то ли Сангре-де-Кристо.
Д-зын-нь! Доставка! Ранчо «Джей в круге».
Пока меня кантовали, я урывчато разглядел место своей временной прописки. Добротный корраль, за изгородью лоснятся ухоженные лошади… Столетний домина из бревен и дикого камня… Покатый горный склон, заросший осинами – голые деревья мреют в зеленой дымке…
«Красота-то какая, - мрачно подумал я. – Лепота…»
Моя комната больше походила на зал, пустой и гулкий, в четыре окна. За ними стелется луг, на травке пасутся коровы, две или три – для антуража. Пастораль, типа. Буколика.
Долина размерами не поражала – два широких берега неприметной речушки, а дальше равнина выходила на пологий склон, задиравшийся все круче с высотой. В окно видать, как в серо-коричневые росчерки весеннего леса вкрапляются сочные мазки сосен, а еще выше темная зелень сливается. Там проходит граница хвойного царства ели и тсуги, и дотягивается оно аж до горных лугов. Но с моего дивана не увидишь альпийского разнотравья.
Я осмотрелся. Из открытой форточки поддувало, донося приятный дух свежего сена. Сквознячок кружил под высоченным потолком, и висюльки огромной люстры взволнованно перезванивались.
Справа громоздился гигантский камин, сложенный из окатанных глыбок. Рядом, валяясь в кожаном кресле, дежурил соглядатай, толстый и губастый, с большой, бритой головой. Казалось, он дремал, но стоило мне шевельнуться, как белесые ресницы вздрагивали, и я перехватывал зоркий взгляд.
Слева темная деревянная лестница уводила на второй этаж, а на галерее, плохо заметный за резными балясинами, устроился второй дозорный. Он мерно покачивался в кресле-качалке, пыхтя тонкими черными сигарками, и время от времени прикладывался к плоской бутылке.
От обоих стражей исходила опаска – и опасность. Они боялись даже не меня. а моего имени, не зная что шарик сдулся. А за стенами, во дворе, еще человек пять, источавших немалую энергию.
«Сейчас мы их пуганем…» - подумал я, тая усмешку в уголке губ.
Лениво поднявшись, зашагал к окну. Охранники сильно вздрогнули, напряглись… Верхний даже поперхнулся бурбоном, закашлявшись, и резко отставил сосуд.
Я уловил его досаду – и глумливо ухмыльнулся. Не глядя во двор, поднял глаза выше. Ага… Не видать альпийских лугов… Только серые скалы дыбятся над кромкой ельника…
Хлопнула дверь, но во мне по-прежнему детство играло – я не обернулся, чтобы посмотреть на вошедшего. Да и зачем? Неяркая аура, много синих, лиловых и багровых цветов спектра… Аидже.
- Оставьте нас.
Голос индейца прозвучал негромко, безо всякого нажима, однако оба моих стража поспешно удалились – бритоголовый укатился пыхтящим колобком, а выпивоха ссыпался по лестнице, и шмыгнул в боковую дверь.
- Расставим все точки над «Ё», как у вас говорят, - скупо улыбнулся целитель с Гуапоре. – Признаюсь, сгоряча я хотел покинуть Рокфеллера, когда понял, что меня используют. Но передумал. Уйти – и ничего не знать, что творится и затевается? Так будет только хуже для нас. И я решил последовать твоему совету. Изобразил сомнения, и как бы через силу признал, что ты все-таки выжил. В общем, вернул доверие «Большого белого босса». И Рокфеллер заслал меня к Баруху…
- Обойдемся без интимных подробностей, - резко ответил я. – Причем тут это, вообще?
- А притом! - с холодной настойчивостью продолжил краснокожий. - Эмоции в тебе так и бушуют. Я выпутал из них самое тошное воспоминание… Убийство твоего отца. Всё произошло в шаге от тебя – и ты не заметил ничего странного?
- Странного? – тупо повторил я, приседая на подоконник.
Аидже стоял в паре шагов от меня, одетый весьма незамысловато – в широкие и короткие штаны, изгвазданные в машинном масле. Но несло от него конюшней.
- Скажи, зачем убийце надо было подъезжать с правой стороны, между забором и твоей машиной? – целитель сложил руки на мускулистой груди, и чуть склонился, заглядывая мне в лицо. - Ведь он точно знал, видел прекрасно, что ты за рулем, а справа от тебя – отец! Даже начинающий киллер остановился бы слева! Тепло, все окна в машине открыты, ни единой помехи… Выстрел – и ты убит! А ведь Джонни Кид – опытнейший профессионал… Вторая странность. Ты целое мгновение наблюдал за дулом пистолета!
- Да, тот целился… - промямлил я, как будто ощущая край ледяного обрыва. Смятение во мне поднималось метелью, морозя и полня тоской.
- «Крошка Джон» никогда не целится, - раздельно выговорил Аидже. – Он стреляет навскидку, мгновенно! Дошло до тебя? Киллеру заплатили десять миллионов долларов, но вовсе не за то, чтобы убить предиктора. Его мишенью был твой отец!
- Чтобы заманить сына-придурка сюда… - дошло до меня. Легло на плечи тяжким грузом. Придавило, лишая дыхания.
Я застонал, жмурясь и пару раз приложился затылком о крепкую раму.
- Ты понял, - хладнокровно кивнул индеец. – Президента подставили, сделали приманкой. Джонни Кида нанял Бернард Барух-младший. Он же разослал по всему миру тысячи искателей, завербовавших «двенадцать апостолов» - явных и скрытых паранормов... э-э... метагомов. Их обычная работа – оберегать Баруха от таких, как мы. А вчера они устроили облаву – на тебя. Это ранчо – одно из многих имений Баруха, и скоро он пожалует сюда лично. Ты ему нужен. А что нужно нам… Будем думать! – помолчав, он вздохнул. – Пойми, выбор у меня был прост – либо перебить всех «апостолов» по очереди, что нереально, либо возглавить. И я стал тринадцатым. Да если бы даже мне и удалось победить «апостолов», что толку?
- Барух придумает новую пакость… - слетело с моих губ.
- Всё понял? – глянул Аидже исподлобья.
Я молча протянул ему руку, и сухие пальцы краснокожего крепко пожали ее.
Понедельник, 24 апреля. Утро
Афганистан, Кабул
Пронзительный, гортанный крик муэдзина резко оборвался, словно его прирезали, наконец. Собрал правоверных на молитву, и успокоился…
Поправив темные очки, Вилиор Осадчий вздохнул. Который год одно и то же, одно и то же… Нет, в прошлом году всё тут немного всколыхнулось, стоило Дауду побывать в Москве. С официальным визитом.
Понаехало геологов, строителей, инженеров, военных советников… Бурят недра, строят ГЭС, тянут нефтепровод, муштруют солдатню…
А резиденту КГБ только и дел, что протирать монитор от мельчайшей афганской пыли, которая, как вода, лазейку найдет.
Внезапно «Коминтерн-2» задушено пискнул, и мигнула иконка с конвертиком. Встрепенувшись, Осадчий повел мышкой. Клик. Клик-клик… Экран высветился, открывая письмо.
«Шифром КГБ
Кабул
Резиденту КГБ
Немедленно поставьте в известность президента Мухаммеда Дауда о готовящемся покушении и государственном перевороте. Лицами, готовящим «революцию», являются лидеры НДПА Нур Мухаммед Тараки, Бабрак Кармаль, доктор Шах Вали, Дастагир Панджшири, Абдул Хаким Шарайи, Хафизулла Амин, а также военные-мятежники Аслам Ватанджар, Назар Мухаммад, Ахмед Джан, Абдул Кадыр Дагарваль и др.
Предложите сардару Дауд-Хану помощь наших военных советников и бойцов ВДВ с баз в Кандагаре и Герате. Убедите сардара, что офицеры и солдаты Советской Армии не станут преследовать иных целей, кроме исполнения интернационального долга…»
Наскоро дочитав послание, резидент не вскочил – он взлетел, опрокидывая стул.
- Сашка!
Морозов выглянул, дожевывая привет с родины – баранку.
- Што шлушилош?
- Переворот!
- Што?!
- Эти придурки… из «Халька» и «Парчама»… ч-чертов рукав… затеяли революцию!
Извиваясь так, будто к нему под рубашку залезла оса, Вилиор Гаврилович натянул пиджак. Бросившись к микроЭВМ, порывисто кликнул мышкой. Тут же ожил принтер – завизжала, задергалась, застрекотала каретка, покрывая белый лист черными строчками кириллицы.
- Ознакомишься – дуй к министру обороны Расули! А я – в Арг!
- Ешть!
Осадчий вдруг испытал небывалый прилив азарта и радости риска. То, к чему он готовился, чему мешал, все-таки произошло. А чекисты всегда начеку!