Глава 14
Среда, 16 января. Утро
Московская область, объект «В» п/я 1410
Спецназовцы особо не светились и, проходя по коридору, вполне можно было представить, что всё как прежде, без перемен. Но вот из аналитического выглянул, воровато озираясь, зашуганный Корнеев в бронежилете, накинутом на белый халат, и сразу будто фокус навёлся — это не игра «Зарница», а операция «Метель».
Войдя в пределы лаборатории, я раздраженно скинул «броник» — сюда особист не заглядывает, и не станет нудить про нарушение режима.
Перед отъездом Иванов и меня обрядил в пуленепробиваемое изделие на советском кевларе — то ли терлоне, то ли вниивлоне, я уже не стал разбираться. Жилет был легкий, но многослойный, отчего малость сковывал движения. Поэтому я, как всякий недисциплинированный штатский, брал данное «средство индивидуальной бронезащиты» обеими руками и, вот так вот, аккуратненько, вешал на спинку стула. А сам шел туда, куда мне было надо.
Соблюдая ТБ, я повесил на пульт строгую табличку: «Не включать! Идут регламентные работы!»
Подумал, и снял халат. Потому что мешает!
Правда, с ПСМ я не расставался — отделанная пластиком рукоятка выглядывала из-за пояса, подавливая на живот. Стесняла, конечно; особенно, когда сидишь в буфете, и насыщаешься. Зато оружие успокаивало, как погремушка — младенца.
Хмыкнув, я остановился у окна, ладонями упираясь по обе стороны рамы. Надоели эти щели хуже горькой редьки, хочется распаха с размахом, иначе как оглядеть ширь?
Голова поневоле задралась, глаза повело вверх по застекленному прогалу, и губы изогнулись усмешкой. Видишь небушко? Видишь. Голубенькое? Прям, васильковое! Ну так чего тебе еще?
Я бездумно пошлепал ладонью по холодному стеклу. Такое не всякий пулемет прошибет. Видать, товарищ Сталин и впрямь готовил объект к штурму. И что же вождь тут прятал, интересно знать? Ладно…
— Работама нет — зарплатама нет, — сказал я наставительно, и шагнул в техотсек.
Кроссовки тихонько взвизгнули на рубчатом резиновом покрытии. Кряхтя, я присел, и потянул на себя квадратную крышку люка — скобы уходили вниз, дотягиваясь до пола металлической лесенкой.
Ну, и перекрытия здесь… Метровый слой железобетона.
«Представляю, как намучались монтажники… — мелькнуло в голове. — Долбили, как дятлы!»
На первом этаже окон не было вообще, лишь полушария светильников пузырились по потолку обычной высоты. Привстав на цыпочки, я дотянулся кончиками пальцев до стальной балки. Пощупал зачем-то наплавы сварки — за два дня мы с «Царевичами» подвесили здоровенный детектор, точно под хронокамерой.
Там и трекер, и калориметры… Тяжко вздохнув, я качнул увесистые вязки проводов. И когда их тянуть? На субботнике?
— Миша…
Первой мыслью подкралось трусоватое воспоминание о снятом бронежилете, и лишь затем я разобрал голос Лены.
— Наш доблестный спецназ не запер узкий лаз? — схохмил я в рифму, оборачиваясь.
Девушка, затянутая в халат, стояла понурая, хорошенькая и жалкая.
— Ничего себе лаз, — искривился маленький рот. — Да тут целые ворота! Ми-иш… Я так больше не могу… Прости меня… Пожа-алуйста…
Упадающий голос Браиловой позванивал, и мне ничего не оставалось, как идти утешать. Выносить женские слезы — хуже всего.
Я и пары шагов не успел сделать, как Лена подбежала сама, и прижалась махом, задыхаясь и всхлипывая.
— Прости… Прости… — стонущий зов перебивали жалобные, поскуливающие нотки.
— Мне не за что тебя прощать, Леночка, — я взял в ладони ее лицо, и поцеловал припухшие губы.
— Правда? — покрасневший девичий нос шмыгнул, смазывая надрыв.
— Правда. Чистая, беспримесная. Отфильтрованная.
Тяжко, но и успокоенно вздохнув, Браилова ткнулась головой в мое плечо.
— Я все понимаю, Миша, — глухо, невнятно заговорила она. — И про тебя, и про себя… И про Риту твою. Всё просто…
— Всё очень и очень сложно, Ленусик, — мягко оспорил я, чувствуя себя дедом, отягощенным житейским злом. — Подчинишься порыву, а после станет худо всем. И тебе. И Рите. Знаешь, каково мне было? До чего хотелось схватить тебя в охапку — и «загнуть салазки»?
— Даже так? — стыдливо хихикнула девушка.
— Даже.
Лена подняла розовеющее лицо, часто моргая слипшимися ресницами.
— Я вернусь в лабораторию… — неуверенно попросилась она. — Можно?
— Нужно, — моя улыбка вышла вполне непринужденной. — Я соскучился уже. Мне так давно никто не делал замечаний!
— Ладно! — рассмеялась девушка. — Буду тебя пилить и чморить с самого воскресенья!
— А что так поздно? — не сильно огорчился я.
— Здра-асте! — хихикнула Браилова. — Иванов же запретил!
— Что запретил? — не дошло до меня.
— Ми-иша! — ласково затянула Леночка. — Ты где, вообще? Где витаешь? Иванов с Иваненко, в четыре руки, накатали приказ по институту: запретить гражданским лицам все плановые работы в главном корпусе с первого по третий этаж включительно! Со среды до воскресенья. Понял, товарищ старший научный сотрудник?
— А-а… Ну, да… — замямлил я. — Тьфу ты… Мне ж генерал лично втолковывал! Хм. Как-то плохо втолковалось… А я-то думаю, и чего это так пусто! А оно вон что…
Тихонько рассмеявшись, Лена потянула меня за руку.
— Да я сама — нарушительница дисциплины! Пошли, а то обед скоро. Буфет сейчас на четвертом этаже! Временно… Пошли! Только тихо…
Там же, позже
— Близко к дороге не подбираться, — бубнил Призрак Медведя. — Расползаемся…
— А Мануэль? — ревниво спросил Франсуа Пиньон.
— Он у дальнего поста. Отползай…
Оглядываясь на замершего краснокожего, Франсуа пополз вправо. Издали Чак походил на сугроб. Даже на свету, стоило лечь на снег, и не двигаться, нипочем не поймешь — нанос это или лазутчик…
Пиньон приподнял голову, рукой сдвигая капюшон. Голоса с блок-поста слышались слабо, не разобрать. Офицер грелся у костра за бетонными параллелепипедами, сложенными редутом, а у опущенного шлагбаума пересмеивались двое автоматчиков, молодых парней, упакованных в новую зимнюю форму — ее тут «эксперименталкой» звали.
Облизав пересохшие губы, Франсуа украдкой посмотрел назад. Чака не видать. И что ему мешает попробовать?
Пиньон выдохнул, и осторожно пополз к дороге. Офицер его точно не увидит — слишком долго смотрел на мятущееся пламя, а уже порядком стемнело, синие сумерки превратили мир в театр теней.
Соскользнув на бугристый лед ручья, промерзшего до неглубокого дна, Франсуа выбрался к самому шоссе, укрывшись в огромной бетонной трубе, что летом перепускает воду под дорогой. Сюда голоса доносились, будто издалека, но ясно.
Солдаты травили анекдоты.
Пиньон тихонько вздохнул, осторожно откидываясь на вогнутый бетон, и пригорюнился. Да, он просто лопался от гордости, когда цэрэушник записал его в команду «суперагентов», только это ведь сплошная видимость. Ну, а что в нем такого особенного?
Ну, отслужил в 11-й воздушно-десантной. Уж что-что, а с парашютом сигать он любил чуть ли не со школы. Ну, позвали в Мон-де-Морсан, в хваленый эскадрон парашютистов мобильной жандармерии. В Чаде прыгал, в Ливане — наводили там порядки. И что такого? Ну да, чем-то он понравился лейтенанту Кристиану Пруто, и тот взял молодого десантника к себе, в группу быстрого реагирования, тоже жандармскую. Вот и всё! И что в этом суперского?
А сможет он убить того же Чака? Куда там… Индеец коварен и очень быстр. Пока ты будешь замахиваться, он тебя выпотрошит — не меняя скучающего выражения на красной морде.
Мануэль… С виду рубаха-парень, душа компании… Так и замочит, не думая и продолжая шутить. Рассказывают, что за Фуэнтесом однажды рейнджеры погнались, и тут на него здоровая змея кинулась, гремучая! А он хватает ее, кричит: «Привет чертям в аду!» — и швыряет в техасца! И всё, конец погоне — рейнджеры в другую сторону кинулись, спасать своего, пока яд не доконал…
Мензис… Да ну его! Глядишь в холодные синие глаза — и у самого всё в животе смерзается. Да и полукровка Чанг не лучше. Пырнет пальцем — и готово. Или грудину проломит голой рукой, чтобы сердце вырвать…
Вот они — да, суперагенты, не прибавить, не убавить. Люди-чудовища, как оборотни из сказок. И он рядом, как Красная Шапочка в компании Серых Волков…
Вздрогнув, Пиньон напрягся, смахивая горестные, стыдные мысли. Кажется, машина… Да, она! И движется от объекта.
На посту дизель унял обороты, и заглох. Голоса прорезались яснее.
— Сколько вас? — спросил кто-то строгий. Наверное, тот самый офицер.
— Пятеро, товарищ капитан! — весело откликнулся молодой баритон.
— Как пятеро? — неприятно удивился капитан. — А охранять кто будет?
— Да скоро уже! В субботу сменимся!
— Ну, вы, блин, даете… Ладно… Пропустить!
Мотор завелся с пол-оборота, и грузовик, низко урча на первой передаче, покатил к селу.
«А если это шанс?» — подумал Франсуа, суетливо потерев ладони. Перчатки издали змеиный шорох, обсыпая намерзшие льдинки.
Вечер того же дня
Москва, улица Новочеремушкинская
До советской столицы автобус добрался часа за два. Стемнело, но в подземных палатах метро сияли люстры, и было людно. Москвичи торопились с работы домой, а, может, и с учебы. Вон, как та студенточка…
Пиньон вышел на станции «Новые Черемушки». В квартиру, где засел Клегг и Кампана с Чангом, он заглядывал всего разок, но адрес запомнил. Во-он тот дом, не старая еще высотка. Квартира двадцать пять.
Дверь открыл Джерри. Удивился, но не подал виду, продолжая энергично молоть челюстями.
— Ты один? — вымолвил он с набитым ртом.
— Один.
— Проходи на кухню.
В тесной пародии на столовую громоздилась простенькая мебель и старая, замызганная плита. На одной конфорке круглится эмалированная кастрюля с неряшливым трафаретом на боку, рядом пластается сковорода, черная от многолетнего нагара.
Жослен Кампана, навалившись грудью на стол, усердно хлебал суп-пюре, не обращая внимания на позднего гостя, а Мензис, куривший в форточку, оборотился и сузил глаза. Глянул, будто ледяными лезвиями полоснул.
— Случилось чего?
— Н-не совсем, — замялся Франсуа, деревенея. — Мы сегодня наблюдали за подходами к объекту, и… я нарушил приказ Чака — подполз ближе к дороге, чтобы послушать, о чем говорят постовые. А там как раз грузовик остановился, вез пятерых охранников с объекта. Дежурный офицер удивился даже, что те всей толпой уезжают. Спрашивает, кому теперь сторожить-то, а охранники ему: «Не волнуйтесь, в субботу смена!» Ну, я быстро вернулся, переоделся — и сюда. Чака не было, а Мануэлю я сказал, что навещу одну местную девчонку…
— Ага-а… — докурив, Клегг сноровисто погасил окурок, воткнув его в цветочный горшок. — Сюда, значит… А своим почему не доложился?
— Не доверяю я им! — экспрессивно выпалил Пиньон.
— Я тоже! — хохотнул Жослен, подавился супом, и закашлялся.
Бесшумно, словно тень, приблизился Чанг, спиной опираясь о старенький, пузатый холодильник.
— А ведь Чарли специально звонил вчера, — негромко проговорил он. — И усиленно рекомендовал выступить именно вечером в субботу…
— Ага! — фыркнул Кампана. — Когда там вся гвардия соберется!
— Ни фига! — яростно ощерился Мензис. — Выдвигаемся завтра! И не вечером, а с утра! Какой там груз кантуют, Жожо?
— М-м… — задумался тот. — Щас, вспомню… Детекторы? Нет, по графику это на пятницу… А-а! Завтра два модуля повезут — «камеру лабораторную со встроенными манипуляторами» и «отсек технический с распредустройствами». Здоровенные, такие, дуры!
— Гуд! — зловеще осклабился Клегг. — Франсуа, ты с нами?
— Да! — выдохнул Пиньон. В этот момент он почувствовал себя суперагентом. Наполовину, как минимум. Ну, или хотя бы на четверть…
Четверг, 17 января. Утро
Москва, 2-я Бауманская улица
Склад, в недра которого, урча, заехал бортовой «КамАЗ», принадлежал Минобороны, и попадали сюда строго по пропускам. Однако Мензис нашел кратчайший путь к сердцу ветерана ВОХР — тугая пачка пятирублевых купюр убаюкала бдительного стража. За такие-то деньжищи он, как мудрые обезьянки сан-дзару, готов был ничего не видеть, ничего не слышать и молчать, как партизан.
В длинный кузов камеру с техотсеком опустили кран-балкой — плавненько, осторожненько, перекладывая скрипучим пенопластом. Освободив стропы, Мензис хрипло крикнул: «Вирай помалу!» — в ушанке, в ватнике, он сливался с хрестоматийным образом грузчика. Даже изжеванная «Беломорина» висела в уголку рта.
— Значит, так, — негромко вымолвил он. — Чертежи установки лежат в сейфах, причем, в трех экземплярах — в Особом отделе, в лаборатории и в кабинете директора. Ближе всего и проще всего вскрыть сейф в лаборатории — пластиду у нас с избытком. По утрам там ускоритель работает. Если верить «Сенсею», шуму от него столько, что маленький взрывчик никого не всполошит…
— Ой, не верю я в эти экземпляры… — скептически скривился Жослен. — У русских такие бумаги только в первом отделе хранятся.
— Разберемся! — отрезал Мензис. — Да и, вообще, «Си-четыре» — это на крайний случай. Будем надеяться, что «яйцеголовые» проявят благоразумие…
Франсуа, замерев, созерцал, как в кривящемся рту Клегга болтается папироса.
«А обратно как?» — подумал он, но смолчал, боясь спрашивать — как бы трусом не сочли…
— Накрываем и пломбируем!
Вчетвером «суперагенты» накинули новенький, негнущийся брезент, закрепили его по всем бортам, нащелкав свинцовых пломб и оставив лишь одну ма-аленькую лазейку. Через нее-то и залезли в кузов — кто в камеру, кто в техотсек.
Пиньон с удобством устроился в объятиях манипуляторов, на пару с Жосленом.
"Троянский конь".
Водитель, гонявший чаи в дежурке, вышел не скоро. Да и какой смысл спешить? Туда-обратно он смотается за полсмены.
Обстучав колеса носком ботинка, шофер вразвалочку прошелся кругом и, пыхтя, залез в кабину. Путевка за зеркальцем, бумаги в бардачке. Вперед.
Порычав для порядка на высоких оборотах, «КамАЗ» дернулся, поймав передачу, и медленно выехал на улицу. Облегченно дал газку, и покатил прочь.
Тот же день, позже
Московская область, объект «В» п/я 1410
Всю дорогу Жослен хвалился своими амурными подвигами, излагая порой такие подробности, что Франсуа краснел. Не от сраму, как юный монашек, а комплексуя: он-то за все свои тридцать с лишком лет спал лишь с одной-единственной женщиной, со своей женой. Да и та его бросила…
Слава богу, под брезентом стояла полутьма, так что стыдливый румянец остался незамеченным.
— Да-а… — протянул Кампана глубокомысленно. — У русских всё, не как у людей, хе-хе… Тут, если уж девушка, то и вправду девственница! Идет такая краля, а ты столбенеешь — и тихо офигеваешь…
— Тихо! — шикнул Пиньон. — Кажется, пост…
— Ох, скорее бы всё кончилось… — зевнул Жослен. — Куплю себе «Порш»… Нет, лучше «Феррари»! И на юг! — его тон окрасился в мечтательность. — Прокачусь по Монте-Карло… У-у-у… Юбки у встречных девушек будут задираться выше головы!
— Да тише ты! — сердито цыкнул Франсуа. — Прелюбодей…
— Ага… — вытолкнул Кампана, давясь смехом. — Есть немного! Да не волнуйся, не услышат. Их и самих-то не слыхать…
Действительно… Пиньон напрягся, когда хлопнула дверца, но двигатель сразу же заворчал, толкая «КамАЗ» вперед. Машина ехала неторопливо, поэтому Франсуа разобрал, как с гулом растворились ворота «научной крепости», и грузовик медленно въехал во двор. Ворохнувшись в крайний раз, мотор затих.
«Троянский «КамАЗ»!» — подумал Пиньон, и шепнул вслух:
— Выходим!
— Выползаем… — откликнулся Жослен.
В тесном закутке между техотсеком и камерой их встретил Мензис, занявший изящную позу на карачках.
— Оружие! — тихо обронил он, подвигая пузатый кожаный портфель. — Взрывчатка со мной. Спускаемся с правого борта, там глухая стена рядом. Поняли?
— Поняли, поняли… — пропел Кампана, прихватывая «Узи».
Франсуа выбрал «Ингрэм». Вставил со щелчком магазин на тридцать патронов, еще три взял про запас.
— Так… — выдохнул Клегг. — Действуем по плану «А» — вы держите оборону на втором этаже — следите, чтобы ни сверху, ни снизу — никого! А мы с Джерри — в лабораторию…
«Суперагенты» по очереди спустились на мерзлую землю, и метнулись к проходной. Там они застали всего двоих — «камазиста» и старого, но бодрого вахтера.
— Джерри, вырубить! — резко скомандовал англичанин. — Жожо, связать!
Чангу потребовалась секунда, чтобы двумя секущими ударами уложить шофера с консьержем. Кампана проявил иную сноровку — очень ловко повязал обоих.
— Мы, значит, прикрываем, — забрюзжал Франсуа, оттаскивая в уголок водилу, обвисавшего без чувств, — а они чертежи тырят…
— Пусть тырят! — хихикнул Жослен, серьезно глянув на Пиньона, и жестко добавил: — Отнимем — и поделим. М-м?
Франсуа молча пожал протянутую руку.
— Но сначала прикроем!
Оба француза перескочили турникет, и ворвались в фойе. Рисованный план главного корпуса совпадал с реалом. Там — буфет, рядом библиотека, прачечная…
Без шума выдвинуться на рубеж обороны не удалось — дверь первого отдела распахнулась, и в фойе, пригибаясь, выбежал особист, сыпанув очередью из «калаша». Пиньон рефлекторно нажал на спуск — «Ингрэм» застрочил, гвоздя дверь — и скалывая щепки.
— Ложись! — отчаянно крикнул Кампана, от волнения переходя на французский.
Русский с автоматом выпустил длинную очередь, добавляя прыти «суперагентам» — те умело бросились на пол, откатываясь под прикрытие толстых квадратных колонн. Этих секунд хватило, чтобы из-за расстрелянной двери выскочили еще трое с «Калашниковыми» наперевес; метнулись, стреляя навскидку.
— К лестнице! — крикнул Жослен. — Прикрой!
«Ингрэм» зачастил, а Кампана бросился бегом, сгибаясь в три погибели. В самый последний момент пуля догнала его, резанув по ноге. «Суперагент» упал на колено здоровой, и вскинул оба «Узи».
— Беги!
Не думая о свистящих пулях, о рикошетах с пылящего потолка, Франсуа мощно оттолкнулся, в три прыжка одолевая край фойе.
«Целый! Живой!»
— Как нога? — вытолкнул он, задыхаясь от выплеска адреналина.
— Фигня! — оскалился Жослен. — Доскачу как-нибудь!
— Наверх! — Пиньон медленно, спиною поднялся на пару ступенек. — Я прикрою!
Рикошетом чиркнуло по штукатурке.
— Живьем брать демонов! — донесся веселый голос из фойе.
Пули из «Ингрэма» хлестнули веером, выбивая искры из гладкого пола.
«Не получится у нас ничего, — спокойно подумал Франсуа. — Ни отнять, ни поделить. Жалко…»
— Эй, шпиёны! — громко воззвал русский весельчак. — А чего вы так рано-то? Мы вас в гости ждали на выходных! А вы в рабочий день! Ни посидеть рядком, ни поговорить ладком…
— Етта… Ни выпить толком, ни закусить, — подхватил чей-то бас, — а мы на работе не употребляем!
— А что вы тут, вообще, делаете? — заорал Пиньон, живо меняя магазин. — Охрана же уехала, все пятеро!
— Уехала! — жизнерадостно отозвался русский. — Пятеро убыло, пятеро прибыло!
— Убыл ВОХР, а прибыл спецназ! — хохотнул басок, и похвастался: — Ну, мы вроде ваших «морских котиков»!
— Да ихним «котикам» только в цирке выступать, ластами шлепать! — эхом загулял третий голос.
— Ха-ха-ха! Го-го-го!
Франсуа одолел еще три ступеньки, и быстро оглянулся на бледного Жослена.
— А обратно-то как?
Кампана слабо ткнул пальцем вверх, и покрутил им, изображая вертолет. Поперек входного проема мелькнула тень.
«Узи» вздрогнул в руке Жослена, и короткая очередь зацокала по полу фойе, отшелушивая мраморную крошку.
— Наверх! Bordel de merde!
Там же, раньше
Проснулся я очень рано, часов в шесть, но даже поваляться, понежиться не возникло желания. Бодрость во всем теле, и сна ни в одном глазу. Оставалось только умыться, причесаться — и умилиться Ленкиным бутербродам, заботливо приготовленным с вечера.
Моя единственная подчиненная ночевала в соседнем блоке, с Наташкой и Галкой, а мне впервые за много ночей довелось выспаться в нормальной комнате. Но я точно знал, что своим небывалым тонусом обязан миру и ладу с Леной. А тут еще Ритка письмо скинула, всего в одну строчку: «Мишечка, я тебя очень люблю! И очень, ОЧЕНЬ скучаю!!!»
Я заснул, улыбаясь…
…Разогрев бутерброды, схарчил оба. Еще и полную кружку чаю выдул, умяв завалявшуюся мармеладку. Жизнь удалась!
И тут мне поперло. Дожевывая мармелад, я задумчиво глядел на бликовавшую амбразуру окна, и соображал.
Как мы, вообще, перемещаем объект во времени? Холим и лелеем магнитное поле, наращиваем его без перепадов, полностью однородным, и пучок тахионов фокусируем с такой интенсивностью, чтобы равномерно облучать героического мыша.
А что, если плюнуть на однородность? Просто менять плотность потока сверхсветовых частиц в лад с величиной поля!
Я медленно отставил кружку, словно боясь потерять мысль. Но она не пропадала, по-хозяйски устраиваясь в моей голове.
— Звыняйте, товарищ генерал-лейтенант, — пропыхтел я, быстро одеваясь, — но начхать мне на ваши грозные приказы! Истина, знаете ли, дороже!
Коридор в такую рань был пуст и тих. Тихонечко спустившись на пару этажей ниже, я подкрался к дверям лаборатории, и наклацал код. Сим-сим открылся.
Шагнув на галерею, я осторожно притянул дверь за собой. Запоры лязгнули, и тут же преданно воссияла зеленая лампочка — вход заблокирован. Вот, и ладушки…
— Контрольная проверка! — мой голос заглох в обширной лаборатории, не отозвавшись даже слабеньким эхо.
— Чек-ап!
О, загуляло…
Хватило десяти минут, чтобы ускоритель раскочегарился, всякий звук подавляя зычным гудом. Да, о шуме я и не подумал… Ну, ладно. Может, успею истину отыскать до наезда бдительных стражей…
Пока камера выходила на новый режим, я сбегал и приволок обоих «путешественников во времени» — Пика с Тузиком.
Сначала, конечно, поизгаляемся над косной материей…
Почти упираясь лбом в толстое стекло, я глянул внутрь камеры — за открытой дверцей, на подставке в техотсеке, сложена целая поленница образцов. Сверху — бронзовый слиток. Его и уложим в круг. Хотя… Уж если мы чихали на неоднородность поля, то лучше класть в сторонке.
— Заброс на дистанцию в две с половиной минуты! — бодро объявил я в пустоту, и посмотрел на часы. Без трех семь. Вот, ровно в семь и…
Сердце дало сбой — тускло блеснув бронзой, за белой окружностью возник брусок. Я настолько стремительно склонился, чтобы рассмотреть клеймо, что лбом ударился о стекло. Номер, выбитый на перемещенном образце, полностью совпадал с тем, что рельефно отливал на верхнем слитке!
Манипулятор еще не касался его, а он уже здесь!
— Т-твою ж ма-ать… — хрипло вытолкнул я, и облизал сухие губы.
Время! Время! Еще полминуты — и семь! Время…
«Не будем плодить парадоксы, — барахтались мысли. — Причинность — побоку, да и черт с ней…»
Торопливо клоня джойстики и высунув от усердия язык, я подхватил манипулятором верхний брусок.
«В круг? Нет-нет…»
Механическая рука сдвинула образец, прибывший из будущего, в сторонку, а на освободившееся место поместила его же, но еще не угодившего в прошлое.
«С ума сойти…»
Часы дотикали, и ровно десять секунд спустя брусок исчез. Я выдохнул, ладонью утирая потный лоб.
— Пик, твой выход.
Мышонок привстал на задние лапки, обнюхивая сетчатый «потолок» своего картонного домика. Тузик звонко гавкнул.
— В очередь, псина, в очередь! — я нервно потер руки.
Перемещение мыша я замыслил на семь двенадцать. Дистанция — две минуты. Хронометр бесстрастно перебирал секунды, напрягая так, будто во мне самом скручивалась тугая пружина.
В десять минут восьмого коробочка с Пиком-2 материализовалась в центре камеры.
Я уже не спешил, знал, что всё успею. Мельком глянув на мыша-попаданца, опустил коробушку Пика-1 посередине белой окружности.
Семь двенадцать… Всё. Исчез.
Попал…
Там же, позже
В одиннадцатом часу я уморился, и плюхнулся на диванчик в изнеможении — хоть как-то собрать в кучку крикливые, разлетающиеся мысли.
Получилось всё. Полностью. Без единого сбоя.
Я слушал, как оба Тузика лаяли дуэтом. Хорошо еще, что пес, двоясь, перемещался в клетке, а то подрался бы. С самим собой.
Нет, к нарушению причинности я привык быстро. Подумаешь, причинность… Вон, всякие кварки с глюонами знать не знают, что начало предшествует концу, и ничего. Справляют свой конфайнмент, и шлют макромир ко всем чертям с матерями.
А вот меня угнетала, придавливала, сбивая дыхание, тяжкая лавина предчувствий, гаданий, рваных мыслей. О прошлом и будущем. Отпереть заветный сундучок старушки Пандоры так легко…
Вдруг тональность гула опала в низы, а на пульте замигали зеленые индикаторы, фиксируя заброс.
— Эт-то еще что? — я выпрямился, тревожась и напрягаясь.
Не те слова! Мне стало страшно. За стеклом хронокамеры качнулась тень, напомнив мне Терминатора, расправлявшего бугристое тулово. С рассыпчатым звоном повалились образцы.
— А, ч-черт…
Лязгнула дверца техотсека, и в лабораторию шагнул… я.
Помню, как меня однажды, еще в отрочестве, поразило, до чего ж представления о себе не соответствует тому образу, что запечатлевает любительская кинокамера. Сейчас вышло еще хуже.
Какой-то я… слишком длинный, что ли. Не высокий, а именно длинный, вытянутый. А эта сутулость откуда? Я же распрямляю плечи! И животик проглядывает…
— Что уставился? — криво усмехнулся двойник. Его лицо — или мое?! — передернулось, и он рявкнул: — Вставай, давай! Расселся тут! Я выставил дистанцию на пять минут, минута прошла. Через четыре минуты сюда вломятся… Ладно, потом разберемся! Шпионы, диверсанты, инсургенты… Бронежилет где?! Надел, быстро!
— Что ты на себя орешь? — вытолкнул я, послушно влезая в «броник». Шуточка вышла не слишком, да и губы мои прыгали. Ни возмущения, ни обиды нелепой я не испытывал, да и как обижаться на самого себя?
«Ты же видел Тузика? — юлили мыслишки. — Ну, вот, а это то же самое. Ну, почти…»
Мой аналог невесело засмеялся.
— Можешь называть меня Мишей, — фыркнул он. — Михаил Второй — это как-то… Ч-черт, они уже здесь!
Миша-2 метнулся к окну. Я, выщелкнув и загнав обратно обойму в ПСМ, глянул через его плечо. Во двор въехал «КамАЗ»; из-под брезента, прячущего коробчатые, угловатые формы, выскользнул человек в фуфайке. В руке он сжимал то ли большой черный пистолет, то ли…
— «Узи»! — выдохнул я.
— Вижу, — выцедил двойник и, неожиданно обозлившись, гаркнул: — Ну, и чего ты стоишь?! Бегом на четвертый, пока они не ворвались!
Я молча и с большим удовольствием продемонстрировал ему кукиш. Михаил Второй скривился.
— И чего ждал, спрашивается? — пробормотал он с отвращением. — Был один дурак, стало два!
— У тебя меньше трех минут, — вежливо напомнил я, и осекся.
Хлесткие автоматные очереди донеслись из фойе. Палили от души — огонь «калашей» я узнавал, но его перемежал незнакомый стрекот.
Глухо ударили в дверь — мы оба перевели взгляд с часов на вход. Рвануло, вышибая замок, скручивая металл, и створка с грохотом распахнулась, ударяя в стену и напуская клубы вонючего дыма. Из гари выпрыгнули двое — типичный англосакс и метис, вполне себе белокожий, но скуластый, с раскосыми глазами.
— Чертежи! — гаркнул англосакс, вздергивая блестящий, тупорылый револьвер. — Живо!
Оба Миши ответили одинаково — наши пистолеты выстрелили дуплетом. Правда, лишь один из патронов истратили не зря — полукровке прободало ногу. Тот взвизгнул, паля от бедра. Его сорок пятый калибр дал промах — пуля жалобно звякнула, задевая столбик балюстрады, и миновала мою бренную тушку.
— Сука! — потрясенно выдохнул двойник. — Пульт расхерачил!
Парой выстрелов он развернул косоглазого, и тот скатился по пандусу. А меня будто конь лягнул в грудь.
— Х-ха! — выдохнул я, отлетая и роняя оружие.
«Попал, англосакс херов… — всплыло в мозгу. — Теперь синячище будет…»
С рычанием перекатившись, я подобрал пистолет. Не мой, правда, а «кольт» метиса, да так и шмальнул, лежа на боку. Огнестрел рявкнул, дергаясь в руке. Англосакс пугливо отшатнулся — и пуля из его револьвера, предназначавшаяся Мише-2, влепилась в стену.
Тут я во второй раз оторопел — из техотсека выскользнул Иван Третий, неуловимым движением швыряя нож. Клинок завяз в мускулистой длани англосакса, и револьвер зазвякал по полу. А «Царевич», резко присев, скосил противника мгновенным фуэте. Тот еще рушился, когда из техотсека показались Рустам с Умаром.
И лишь теперь до меня дошло, что вижу не пришельцев из будущего — спецназ попросту воспользовался люком в детекторную.
И тишина…
Утих гул ускорителя. О стрельбе напоминал лишь сизый дымок, уплывавший по сквозняку. Постанывавшего англосакса увели, труп косоглазого унесли.
Морщась, шипя сквозь зубы, я поднялся на одно колено, и выпрямился. Хороший «броник», словил пульку. А то разворотило бы грудину, никакая Сила не спасла бы. Да и какая со мной Сила… Так, силёнка…
Крякая от боли в ребрах, я обошел главный пульт. Приблизился двойник, волоча раненую ногу — на трениках выше колена мокрело темное пятно.
— Сквозное? — мотнул я головой на рану.
— Да ерунда, затянется…
Подойдя, он оперся о поврежденную консоль, хмуро тронул расколоченный экран монитора, и дернул щекой.
— Представляю, сколько там схем намололо… — хмыкнул я невесело. — Закажу сегодня же, завтра привезут из Зелика… Из Зеленограда.
— Я в курсе, как сокращенно называют Зеленоград, — ровным голосом выговорил двойник.
— Прости, не подумал, — насупился я. — Да и толку…
— Ты понял, — криво усмехнулся Миша-2. — Время упущено. Время прошло. Чертово время…
— Спасибо, что заставил «броник» надеть, — сказал я, не зная, как себя вести.
Второй глянул исподлобья, разумея меня, как никто.
— Пока что я — это всё еще ты. Мы думаем почти одинаково, но постепенно расходимся. Ты боишься меня обидеть — зря. Я всё сделал правильно, только не надо искать в моем поступке кучу благородства! Ведь я спасал не одного тебя, но и себя тоже. Ну, сам подумай, много ли у меня шансов было — отбиться одному? Вот и считай… Мы бы, как в той песне, пропали поодиночке. А оно нам надо?
— Пожалуй, нет, — усмехнулся я.
Рустам выбрался из техотсека, бормоча: «Так точно… Так точно…» в радиофон, повернулся к нам — и попятился.
— Жин урсин! — вырвалось у него. — Черт побери… — еще не вполне справясь с собой, Рахимов сообщил: — Там… это… Иванов подъехал! — и заспешил: — Пойду, ребятам передам.
Проводив спецназовца глазами, мой близнец усмехнулся.
— Знаешь, а я бы всё равно не вернулся, даже если бы пульт уцелел… А ты?
— Еще чего! — фыркнул я заносчиво. — Кино «про шпионов» — и не досмотреть? Фиг!
Цокот каблучков едва не оборвался падением — Лена ворвалась, хватаясь за дверь.
— Миша! Ты… — ее взгляд дико заметался.
— Лена, всё нормально! — повысил я голос. — Просто опыт удался.
— Он — первый, — усмехнулся двойник, тыча в меня пальцем. — Зато я старше на пять минут — прожил их дважды!
— О, господи… — слабея, девушка вцепилась в ограждение, и тут же вздрогнула, ширя глаза. — У тебя кровь?
— Да царапина, — отмахнулся Миша-2.
— Сейчас я! — подхватилась Браилова, сбегая по пандусу. — Миш, ты куда аптечку дел?
Мы оба показали на ящики под пультом. Переглянулись — и я подмигнул двойнику.
Там же, позже
— Не хреново девки пляшут… — только и вымолвил Иванов, увидав в кабинете директора сразу двух Михаилов Гариных. Однако начальственные инстинкты взяли верх. — Не знаю уж, кого из вас винить первым, а кого — вторым, но! — он шлепнул ладонью по столу, раздельно выговаривая: — Почему. Вы. Нарушили. Мой. Приказ?! Почему спустились в лабораторию? Я вас спрашиваю!
Тот из Гариных, что стоял без рубашки, с бинтами, накрученными на грудь, дерзко парировал:
— А сами-то, Борис Семеныч?
Гарин в олимпийке, но без штанов, и с обвязанной ногой, иезуитски усмехнулся, подсмыкивая трусы:
— Генеральское ли это дело — под пулями скакать?
— Мальчишки! — с отвращением обронил генерал-лейтенант, и без сил опустился на стул.
— Э-э, товарищи Гарины… — подал голос Иваненко, сплетая и расплетая худые нервные пальцы. — Ваш вклад в науку бесценен… Но на вас же никаких нервов не хватит! Да сядьте вы, наконец!
Михаил с ушибленной грудью опасливо примостился на краешке стула. Его копия с огнестрельной раной устроился рядом.
— Как двоятся будто! — вздохнул Иванов понуро. — О, сколько ж нам открытий чудных… — усмехнувшись, он остро глянул на «Миху Подстреленного». — А уж сколько проблем повылазит… Для вас всё только начинается.
— Ну, все планируют новую жизнь с понедельника, — усмехнулся тот, кривя губы, — а я с четверга. Уже как бы бонус!
Рванув на себя дверь, просунулся Умар.
— Товарищ генерал-лейтенант! — зачастил он, косясь на двойников. — Летит!
— «Ми-8»? — подхватился Борис Семенович.
— Не! «Ка-26»!
Иванов грузной трусцой подался на выход, цыкнув на Михаилов:
— Сидеть!
На крышу вела узкая лестница, однако выглядывать наружу генерал-лейтенант не стал. Еще пилота спугнет.
— Снег весь убрали? — спросил он, лишь бы спросить.
— Так точно, — подтянулся Иван Первый. — Чисто.
— Кто наверху?
— Индеец с кубинцем. На них цэрэушные термокостюмы… Они как вещественные пароли.
— Ну, правильно… — вздохнул Иванов, прислушиваясь.
Рокот винтов навалился, заглушая все звуки; вихрящийся воздух ворвался и на лестницу, кружа прихваченные снежинки.
— Сел, товарищ генерал-лейтенант!
— Народу много?
— Не, один пилот! Э-э… Одна. Там женщина!
— Женщина? — задрал брови генлейт. — Летчица-вертолетчица?
— Так точно! Вышла, сюда идет! Спокойная такая…
Борис Семенович не выдержал, и поднялся на крышу, отмахиваясь от бдящих «Царевичей».
Лопасти бело-синего «Камова», рассчитанного как раз на шестерых пассажиров, еще вращались, но уже обвисали в рокочущем движении. Ревущий свист разогнанной турбины слабел.
Клонясь под разлетом винта, пилотесса в комбинезоне приблизилась, и обеими руками стащила шлем. Закрученный ветер тут же разметал пышную гриву волос, хлеща прядями по мягкому и спокойному лицу.
Небрежно похлопав по плечу Чака с Мануэлем, летунья ослепительно улыбнулась, завидев Иванова.
— Здравствуйте, Борис Семенович! — радостно воскликнула она. — Не узнали?
— Елена? — ошалел генерал-лейтенант. — Елена Ливен?
— Узнали… — заворковала Елена, довольно щурясь. — Как же я рада вас видеть, Борис Семенович! — с чувством вымолвила она. — Вы себе даже не представляете! О-о-о… Мне надо вам столько всего порассказать… Ох уж эти четыре года! Я проклинала каждый месяц, каждую неделю, пока не надумала проживать их с пользой — потихоньку приближаться к России, помаленьку возвращаться на Родину, и чтобы в жизни был смысл, чтобы всё было не зря… Я люблю вас.