Глава 9
Вторник, 25 декабря. Утро
Туркменская ССР, отроги Копетдага
Зима в Туркмении — понятие относительное. Новый год скоро, а снег, выпавший еще в ноябре, уцелел лишь местами, на вершинах Копетдага. А в среднем поясе гор тихо замирает рыжая осень.
Бурая трава пожухла, побурела, но так и не полегла, торчит шуршащим сухостоем. А можжевеловые деревья зеленеют, как ни в чем не бывало. Среди камней прорастает цепкая арча — ее хвоя здорово посвежела после недавнего дождика. Где-то в спутанном кустарнике даже цветы мелькают, задевая глаз лиловыми мазками.
Чарли Призрак Медведя медленно вобрал в себя прохладный, кристально-чистый воздух. Джерри говорит, такой тут лишь зимней порой бывает. С весны зависает душное марево, а летом вьется пыль. Зато нынче — красота!
Яркое, словно умытое солнце зависло в чистом голубом небе, светит и даже чуточку пригревает. Ночами здесь зябко, и всё же темнота не дышит леденящим холодом. Советский Юг.
«Тишина какая…» — подумал Чак, ступая с камня на камень. Нудное урчание дизеля не гуляет эхом по ущелью — Клегг решил, что хватит им изображать геологов-поисковиков. И без того засветились — пару раз наведывались в ближайший поселок, «затарились» сигаретами, сахаром, свежими лепешками; и с пограничниками пересекались. Внедрились.
Посыпались камешки, и Призрак Медведя замер. Ложная тревога — это горный козел-архар спускался по крутому скалистому склону. Соскочив на дно ущелья, большерог испил из крошечной прозрачной речушки, и взялся за утреннюю трапезу — зашуршал, зачавкал опавшей листвой… Вздрогнул, напрягся, глядя на индейца испытующе.
— Ухожу, ухожу… — миролюбиво сказал Чак, поворачиваясь спиной и бесшумно ступая по каменистому бережку.
Эх, побродить бы здесь одному, безо всей этой шпионской суеты! Истратить патрон или два — архары с утра выгуливают целые выводки козлят… Хотя зачем портить тутошнее благоволение шумом, страхом и болью? Что ему, без мяса не прожить?
Индеец усмехнулся. А стоит ли вообще забивать голову пустыми мечтаниями? Всё, виденное им сегодня с самого рассвета, останется в его памяти. Вот и вся добыча…
Ближе к буровой местность уплощалась — так и раскатятся здешние земли, расстелятся до самого моря безрадостной низиной, голой, как коленка. К северу и вовсе пустыня. Красные Пески.
А геологи-то подсуетились. Призрак Медведя качнул головой — быстро они… Уже и мачта решетчатая прилегла, и штанги уложены. Видать, надоело до смерти ковырять пласты земли, без толку углубляя скважину.
Мануэль, он же Ион, обошел грузовик, вытирая руки ветошью.
— Всё! — ухмыльнулся Фуэнтес, пользуясь русским языком. — Пора!
— Куда теперь?
— В Ашхабад! Там припрячем технику, и…
— С рождеством, джентльмены! — перебил его Клегг, выглядывая из кабины. — Бросайте жребий — кому в тепле ехать, а кому — на свежем воздухе, хе-хе…
«Суперагенты» сбрелись, вытаскивая спички, зажатые крепкими пальцами Мензиса. Повезло Франсуа и Джерри.
Похохатывая, они скрылись в кабине, а остальные, беззлобно браня «теплолюбивые растения», полезли в кузов. Чак по привычке устроился в своем закутке, набросив на плечи серое солдатское одеяло. Вроде, и тепло на солнышке, однако ветер в дороге продувает так, что не задремлешь.
— Ашир! — Мануэль просунул руку сквозь откосины и поперечины мачты. — Держи!
— Тэшекюр! — хмыкнул индеец, принимая сигарету.
Он по-прежнему воспринимал их группу, как «5+1», даже смуглого Фуэнтеса или раскосого Чанга причисляя к бледнолицым. Внешне изображая своего, внутренне Чак держался наособицу.
Да и какой прок в дружбе? Это сейчас, когда их миссия, по сути, и не начиналась еще, Клегг держится со всеми наравне. А что будет потом? И кто они, вообще? Не друзья, даже не товарищи. Они — случайные партнеры.
С русскими Чак сошелся именно потому, что в tovarischah не чувствовался себялюбивый индивидуализм. А вот на Западе все — одиночки, там каждый сам за себя. Целый культ Героя-В-Единственном-Числе! А сколько фильмов Голливуд понаснимал… Белые жрут поп-корн и смотрят, хохочут, как по команде, услышав смех за кадром. А если подумать? Даже «Великолепная семерка» — разве там дружба? Съехались «хорошие парни», перестреляли «плохих», поделили денежки, да и разъехались. Вот и всё братство.
А не то ли случится и с ними? Со всеми, кто трясется на «ЗиЛе»? Добудут они сверхсекретные чертежи, и что? Станет Клегг спасать того же Франсуа или помогать Мануэлю? Ага, ждите…
Зачем делить миллионы? Победитель получает всё! Мензис, достанься ему схемы русского тахионного чуда, скорее сам пристрелит конкурентов! Да и Джерри такой же. И Жослен.
За Клеггом — холодная, безжалостная сила. За Чангом — восточное коварство. За Кампана — европейская хитрость с непременной подлецой.
Чак усмехнулся. А вот он — не один… За ним — tovarischi.
Среда, 26 декабря. День
Индийский океан, борт ТАВКР «Минск»
«Як-38М» взлетел с короткого разбега, «поджал» шасси. Да и потянул в сторону африканского берега. Это была уже вполне себе боеспособная «вертикалка». И у двигунов тяги прибавилось, и пара топливных баков на подвеске. Не то, что раньше! Летуны недаром пели: «В небе реет грозный «Як», «Як» об палубу …уяк!»
Но то были старые «тридцатьвосьмые», без буквы «М» в индексе! Теперь всё иначе. Вон, в Аравийском море, «Яки», поднятые с «Киева», спокойно перехватывали и «Томкэты», и «Крусайдеры» с «Энтерпрайза», и «Б-52», залетевший с Диего-Гарсии. Будут знать…
Мичман Гирин приложил ладонь козырьком ко лбу, провожая звено штурмовиков. Спасибо, конечно, Якушеву, умнейший все-таки офицер, образованный, не то, что он… Да только и ему самому многое стало понятным. Так, еще бы! Сколько они в порту стояли? Дни! Заправиться, загрузиться — и в поход! Ну, и правильно. Моряк на то и моряк, что не привязан к суше. Его стихия — океан!
Хмыкнув, Иван обошел надстройку, выходя на взлетную палубу. Еще одно звено «Яков» готовилось к взлету.
Прищурившись, мичман посмотрел на юг, где пластался авианосец «Эйзенхауэр» — серая лодочка, пущенная по синей воде. Чуть ближе резали волны крейсера — «Калифорния» и «Саут Кэролайн».
Американцы… Ох, уж эти американцы… Торгаши несчастные! Чуть только запахнет где наживой, сразу тут как тут! Вон, ходил он на Кубу, еще на «Стерегущем». И что? Ни одной лоханки под «матрасом» не болталось рядом. А всё потому, что Остров Свободы нищ. Ни нефти у кубинцев, ни урана, ничего.
Даже когда советский флот помогал сахарцам пинать арабов из Марокко, янки только в газетенках своих шипели, да с экранов грозились. А вот, когда Ирак саудовские нефтепромыслы хапнул, тут же авианосцы замаячили! Одно слово — нефть.
Вот и сюда приперлись. Апартеид им до одного места, штатовцы не за тем гребли, чтобы негров защищать. Им южноафриканские недра важнее. А там и урана полно, и золота с платиной, и алмазов, и даже тория с ниобием. Вот и портят вид на море…
«Ка-25» засвиристел, виража над океаном, и сбросил буй. Правильно… Америкосы наверняка и субмарину с собой притащили…
Гирин тихонько захихикал над своими переживаниями. Всегда так было, всю его службу. Когда в самый первый раз в Красное море зашли, тоже распереживался: чего это у французов есть авианосец, а у нас нету? Но вот вышел в море «Киев», за ним «Минск», скоро «Новороссийску» и «Харькову» волны пахать.
Ну, да, «вертикалки» — это не совсем то, а над «Яком-141» еще лет пять мараковать, как минимум. Зато потом «Ригу» на воду спустят, а это уже, считай, тридцать нормальных «сушек» на палубе!
«Ничего…» — горделивая усмешечка заиграла на губах моряка.
ТАКР «Киров» уже вышел в поход. Здоровущий атомный крейсер! Да эта «Калифорния» рядом с ним, как паршивая миноноска!
Грохоча двигунами, с палубы поднялось еще одно звено штурмовиков. Гирин с удивлением проследил за «Яками», и опустил взгляд. А, вон оно что…
С юга приближалась парочка новеньких F-15 «Си Игл». «Вертикалки» прошли поперек курса американцев, отгоняя нахалов, но тем наглости не занимать — истребители, меченые белыми звездами, разошлись со свистящим ревом. Один пошел чертить круг, огибая «Минск», а другой…
— Ну, сцуко… — гневно вытолкнул мичман.
Пилот с «Эйзенхауэра» пронесся над советским авианесущим крейсером, а это уже не провокация даже, а прямое нападение!
Стальная громада «Минска» утюжила воды по-прежнему, молчаливая и грозная, а вот летучему хаму поплохело — «Морской орел» зарыскал, теряя высоту.
Иван будто слышал скороговорки, что отзвучали только что: «Две воздушные цели! Предполагаю атаку!» — «Параметры целей?» — «Высота четыреста, скорость восемьсот, пеленг не меняется». — «Сопровождаю!» — «Приготовиться к отражению воздушной атаки!»…
Мичман злорадно усмехнулся. То-то же! Родимая БЧ-7 не оплошала, накрыла самолет ха-арошим импульсом! Вряд ли пожгла всю электронику разом… Хотя кто его знает? Техника новая, Гирин и сам еще толком с нею не разобрался. Радиоэлектронное подавление! Это вам не шуточки…
Вихляя в воздухе, F-15 драпал на юг.
— Морская курица! — фыркнул Иван, и глянул на часы. Минут двадцать до вахты. Можно и кофию испить.
«По-вьетнамски!»
Посмеиваясь над своим детским позывом, Гирин ссыпался по трапу в твиндек и зашагал к камбузу — у Иваныча найдется и стаканчик, и кипяточек, и кофеёчек со сгущенкой…
Пятница, 28 декабря. День
Московская область, объект «В», п/я 1410
— Юбилейный заброс, — пробурчал я. — Сотый образец!
Сказать это небрежно у меня не получилось — всё равно поджималось что-то внутри. Аккуратные, отшлифованные слиточки металла с клеймами уходили в будущее на дистанцию в две с половиной минуты — таяли, исчезали, чтобы материализоваться вновь.
Ужас и восторг.
Однако будняя текучка смазывала позитив — путешествие во времени для образцов кончалось нехорошо. Их внутреннюю структуру корежили неведомые силы — кристаллические решетки сдвинуты, а то и скручены, смяты в аморфный беспорядок.
Как мы только не варьировали поля, пробовали даже запускать инжектор в импульсном режиме. Стало только хуже — прибывающие брусочки крошились, как мои любимые ванильные сухарики…
— Вот забросишь в тысячный раз, тогда и будешь ворчать, — назидательно сказала Лена. — И чем ты недоволен? Тебе же Киврин русским языком сказал: число деформаций уменьшилось на четверть!
— Мало, — буркнул я. — Контрольная проверка установки!
— Всё работает штатно, — моментально ответила Браилова.
— Эмиссия!
— Запущена!
— Энергия…
— Есть выход на полную энергию. Есть включение баланса энергии!
— Стабилизация канала!
— Канал стабильный. Тахионный пучок локализован! Конфигурация поля близка к расчетной. Мелкие флуктуации в пределах нормы.
В принципе, проговаривать все эти фразочки было совсем необязательно, но нам с Ленкой ужасно нравилась вся эта прелюдия эксперимента.
— Готовность к забросу.
— Есть готовность!
— Дистанция три минуты десять секунд!
Низкий, утробный гул ускорителя рушился с верхних этажей, забивая все звуки. За толстыми стеклами хронокамеры заиграло зеленое сияние, то трепетно голубея, то опадая до красных оттенков спектра.
Брусок металла, обведенный белой чертой, словно заключенный в магический круг, истаял неожиданно быстро, почти сразу.
— Параметры! — выдохнул я.
— Параметры зафиксированы.
— Отлично…
Утомление, что копилось всю последнюю неделю, стекло с меня, как дождевая вода. Поднял голову азарт. Неужто подфартило?
Три минуты с хвостиком тянулись невыносимо долго, но вот замигали нулики, и образец возник в хронокамере, словно выпрыгнув из подставки.
— Отнесешь? — вытолкнул я.
— Так точно! — браво ответила Лена. Блеснув хулиганской улыбочкой, она скрылась в техотсеке, только халат махнул белой полой. — Не фонит, температура обычная, — глухо донесся девичий голос.
— Скажешь Володьке, чтоб занялся вне очереди!
Браилова затормозила, держа в руках увесистый брусок.
— Думаешь… получилось?
Я, как правоверный атеист, старательно постучал по столу.
— Там столешница из пластмассы, — ехидно улыбнулась Лена. — Лучше по голове!
— Брысь!
Хихикая, девушка взбежала по пандусу, и скрылась за дверью. А я тщательно проверил все параметры — напряженность и конфигурацию поля, плотность потока и далее по списку. Хоть бы вышло что-нибудь путное! Чем не подарок на Новый год?
Напевая, вернулась Ленка.
— Ну, что? — встрепенулся я.
— Рано еще, рано, — успокоительно заворковала девушка, и потянула: — Правда…
— Прибью когда-нибудь! — мой голос прозвучал очень душевно.
— Правда, Володька удивился весу образца, — улыбнулась Браилова. — Ни малейшего дефекта массы, сошлось до тысячных миллиграмма!
Я сделал глубокий вдох, и выдохнул.
— Ладно… — пробормотал, и нервно потер руки.
Ленка неожиданно погладила меня по рукаву.
— Всё будет хорошо, — ласково сказала она, — вот увидишь. Пойдем лучше пообедаем, а то, пока дождешься…
— Ты права! — решительно встал я, и прислушался. Слабый отгул донесся от ускорительной секции. — Пойдем…
* * *
Не сказать, что я вел себя наподобие ученых из комедий, рассеянно намазывающих на хлеб горчицу вместо джема. Нетерпение я кое-как унял, да и аппетит мой не страдал недостаточностью. И суп с сайрой умолол, и макароны с котлетой, и румяный кексик схомячил, выдув кружку крепкого чаю.
Отяжелел, но и подобрел, успокоился чуток. В конце концов, что такого произошло? Да ничего! Если повезло, затеем новую серию экспериментов, будет, чем в январе заняться. Ну, а коли везение не на моей стороне, продолжим нудные опыты, нарабатывая горы статистики, чтобы, к весне поближе, перекрутить гигантский объем скучных, сухих цифр — и отжать пару капель истины…
— Привет, жрун! — за наш с Леной столик присел встрепанный Киврин. — Леночка, хватит его откармливать! Смотри, округлился как — щеки из-за спины видать…
— Убью… — пробормотал я. — Ну?!
Володька откинулся на спинку, довольно ухмыляясь.
— Прорыв, старик, прорыв! — выразился он с чувством, и прижмурился, будто кот, которому за ушком почесали. — Ни единой деформации на срезе! Уж мы над образцом поизгалялись… расчленили и вдоль, и поперек. А ничего! Нормальный металл. Сравнили с исходником — один к одному! Наташка химанализ не закончила еще, но это так, перестраховка…
— Отлично! — пробормотал я, веселея. — Ну-у… Тогда начнем новую серию! Готовь органику — дерево, кожу, кость…
— Есть у меня одна заготовочка, — покивал Володя. — Из слонового бивня! Дров и так полно… Слу-ушай… Тут баба Валя грозилась, будто у нее в морозилке китовое мясо завалялось — кубики такие, по два кило. Помнишь, в «Океане» продавались? Может, их тоже спробовать?
— А чего ж не спробовать? — хмыкнул я, благодушествуя. — Спробуем… Эх, спрыснуть бы радость!
— Обмыть еще один «маленький шажок для человечества»? — засмеялась Лена, и вкрадчиво мурлыкнула: — Коньячок сойдет?
Мы с Кивриным переглянулись, и кивнули спевшимся дуэтом.
— Сообразим на троих! — строго подняла палец Браилова, и мило улыбнулась.
Вечер того же дня
Около границы Актюбинской и Оренбургской областей
Скорый поезд долго мчал по унылой, безрадостной степи, и вот, наконец, земная кора стала горбиться возвышенностями, дальними подступами к Уральскому хребту.
А Призрак Медведя увидал зиму — бесконечный, уходящий за горизонт снежный покров, сверкавший под ясным небом, отливавший синевой в тени или стерильно белевший, когда вышнюю лазурь затягивали облака.
Даже в темноте наносы смутно отсвечивали…
Мензис включил свет, и окно превратилось в плохое зеркало, отразившие плацкартные удобства. Мануэль с Франсуа, занимавшие боковые места напротив, подсели поближе, а Джерри с Жосленом разлеглись на верхних полках.
— Готовимся, — забубнил Клегг, поглядывая на узкий проход. — Держите документы, — он протянул Чаку бэушный конверт, набитый корочками. — Здесь трудовая книжка — без нее не примут на работу. У тебя тут удостоверение горнорабочего, Ашир, и права. Можно будет водителем устроиться…
Раздав всем по набору, Мензис хлопнул себя по коленям.
— Значит так. В Москве снимем квартиру, всё по-честному чтоб. Нам с милицией связываться ни к чему. Адрес есть. А потом надо будет разделиться. Двое останутся со мной, — Клегг кивнул на верхние полки, — а Ион с Тынисом и Аширом выедут… — он сбавил голос. — Ну, как бы на разведку. Я правильно поделил?
Мануэль с Франсуа молча кивнули — с Чарли они сработались, тот вообще никого не напрягал. Убить мог запросто, а выеживаться… Не его стиль.
— Ехать всей толпой — значит, вызвать подозрения, — продолжал бубнить Мензис. — А вы осмотритесь. Но крайне осторожно. Там есть поселочек один, Нижние Дубки называется. С одной стороны… э-э… коллективная ферма… М-м… Вспомнил! Колхоз называется. Можно на нем… м-м… в нем работу найти. Или на заводике — это еще ближе к объекту — канализация оттуда к заводским очистным подведена. Рядом всё. Ну, на месте разберетесь. И еще…
Клегг вынул из сумки плоские коробочки, чуть больше пачки сигарет «Столичные», с маленьким окошком индикатора и выпуклыми кнопками.
— Это — радиофоны. «Моторола» пробовала что-то подобное выпустить, но уж больно громоздко выходит. Берите, будете на связи. Сюда, — англичанин стукнул пальцем по плашке с блестящими буквами «VEF», — особую карточку засовывают. Я их уже вставил, они на вас зарегистрированы. Сейчас… Так… Вот это — твой…
Призрак Медведя взял в руку радиофон, прикидывая вес. Легкий совсем… Prigoditsya v hozyastve.
По коридорчику прошаркал древний, сгорбившийся под грузом лет аксакал в полосатом халате и засмальцованной тюбетейке. К груди он прижимал комплект постельного белья.
— Стелимся, — обронил Мензис, и снял с третьей полки свернутый матрас. — Поздно уже.
Чак кивнул, дожидаясь, когда же погаснет свет. Покряхтев, повозившись, Клегг улегся. Нашарил выключатель, и щелкнул, убавляя ясность.
За стеклом снова расстелились снежные просторы, вдали сливавшиеся с чернотой ночи. А ближе к путям вздымались и опадали сугробы. Желтые квадраты отсветов скользили по белесому насту, словно догоняя состав.
Призрак Медведя сонно моргнул. Вытянулся поверх одеяла, не раздеваясь, лишь стащив дырявые носки, и закрыл глаза.
Его отец погиб в Вундед-Ни, вместе с дядей матери, Красным Волком. Тот, наверное, за всю жизнь слов меньше сказал, чем уместится на одной странице, таким молчаливым был. Их обоих расстреляли с вертолета. Красного Волка выпотрошили очередью, перебив хребет, а отцу разворотили грудь.
Деда его, Бьющую Птицу, убили бандиты — отомстили за смерть своего главаря, чей рыжий скальп украсил поводья дедушкина боевого коня. И как его внуку прикажете относиться к бледнолицым?
И только на вьетнамской войне, случайно пересекшись с русскими летчиками, Призрак Медведя понял, что не все белые — мерзавцы, что суть человечья не в окрасе кожи. А в цвете знамени.
Над Белым домом вьется полосатый флаг, усыпанный звездами по числу земель, отнятых у предков Чака. А вот над колоссальным пространством, где затерялся их поезд, реет красный стяг.
В нем смешаны пролитая кровь героев, краски заката и утренней зари, гордое братство и радость побед.
«…И оттенок моей собственной шкуры!» — наметил индеец улыбку.