Глава 8

Воскресенье, 23 декабря. Утро

Московская область, объект «В», п/я 1410

Наконец-то я выспался! Как залег вчера в одиннадцать, ровно за час до полуночи, так и встал в девять утра. Ну, не совсем так, чтобы встал… Минут двадцать повалялся. То задремлю, то застону, потягиваясь…

Ленка хихикает, да и ладно. Не всё же время брутального мачо изображать. Дайте человеку отдохнуть нормально!

Я даже в душ не полез — умылся холодной водой, и хватит с вас. Кого — вас? А вообще — их всех! Будут приставать, и бриться перестану. Отращу бороду, как у Энгельса. Хотя нет, бороденка из меня полезет куцая, буду на Иисусика похож…

А вот от завтрака отказываться не стал.

— Спасибо, Ленусик! — с чувством сказал я, взвешивая здоровенный бутерброд, выложенный колечками «Краковской».

— Кушай, кушай… — добродушно отозвалась Браилова. Подняв руки, она укладывала прическу, открывая нежную шею. Футболка натягивалась, облегая груди, и соски задорно топорщились. — И не смотри так!

— Как — так? — я заварил себе свежего чаю, и ждал, пока тот остынет.

— Облизываясь!

— Мой взор устремлен на бутерброд! — соврал я.

— Ага, так я тебе и поверила! — фыркнула Лена, закалывая волосы.

— Нет, ну ты же сама говорила, что тебе приятно, когда я… хм… любуюсь!

— Говорила… А ответная реакция?

Она приблизилась, и наклонилась, маняще выгибаясь. Ее руки легли на спинку дивана за моими плечами, и я уловил волнующий, теплый аромат женского тела. Хочешь — целуй, хочешь — лови ладонями тугие округлости… Томительная дрожь пробрала меня сверху донизу.

— Понял? — мурлыкнула Лена довольно.

Оттолкнувшись (груди качнулись, подпрыгивая мячиками), девушка выпрямилась, и застегнула выглаженный белый халат.

— Из-за тебя у меня чай остыл! — высказал я свой упрек.

Браилова рассмеялась.

— Миша, я давно поняла, за что тебя девушки любят! С тобой всегда хорошо! Легко и приятно. Просто! И… свободно, что ли? Ты заботишься о подругах как-то очень естественно, на уровне безусловного рефлекса, и не ждешь в ответ даже улыбки. Если мне придет в голову позагорать без… э-э… без галантерейных изделий, ты минут пять будешь… хм… любоваться. А потом обязательно предложишь намазать кремом спинку!

— И спинку, и… — подхватил я с энтузиазмом. — Мало ли… А то сгоришь еще. И насчет галантерейных изделий ты совершенно права. Терпеть не могу розовых полосок от лямок на загорелой коже! Они оскорбляют мое чувство прекрасного…

— Пей свой чай, — ласково сказала Леночка. — В термосе — горячий.

* * *

Проходя коридором, я улыбался. Позавчера коллектив дружно строил планы на выходные. И лыжню они проложат по запретке, будут круги нарезать вокруг института, и шашлычок организуют, и чуть ли не оргию устроят. Ага…

Нет, Почкин с Малеевой проторили-таки лыжню — и разбежались по лабораториям. «Так, а чем же еще заниматься-то?» — оправдывалась Галка. А Данила стесненно хихикал: «Да ты понимаешь, старик, работать интереснее!»

Да понимаю, чего там… Сам такой, хоть и проваландался всё утро. А потом пришел Киврин, и угостил нас с Леной китайской наливкой. «Черри бренди» называется. Не знаю уж, сколько в бутылке того бренди, а вот черри хватало — напиток аж загустел от хмельного вишневого соку.

— Вкусненько! — оценила Браилова, облизывая губы. — И не мутит сознание. Терпеть не могу, когда «торкает»!

— Так в этом же весь смысл пьянства! — донес до нее суть Володя. — А-а! Никудышний с тебя алкоголик! Миш… — он твердой рукой долил нам «вишневого коньячку». — Я вчера с Корнеевым говорил… Витёк всё радовался, что на Западе ни бум-бум о том… Ну, что камера стала хронокамерой! Говорит, мы тут оторваны от мира, как в детективе Агаты Кристи…

— Сам никак не нарадуюсь, — проворчал я, смакуя. — Хотя, по правде сказать, меня другое беспокоит. Ведь цэрэушники не зря всю эту суету развели вокруг объекта. Никакой информации о тахионном ускорителе в общем доступе нет, всё засекречено наглухо. Следовательно, кто-то выдал секрет! Вопрос: кто? Я, помню, когда мы год назад толковали о тахионах с Дим Димычем, он приказал мне все стереть с доски, чтобы кто-нибудь не увидел.

Так что, и за него, и за себя я ручаюсь. Надя ничего особенного не могла рассказать, да и убили ее уже в ходе всех этих шпионских плясок…

— Хорошая была девчонка… — вздохнул Киврин, и серьезно глянул на меня: — А во мне? Во мне ты уверен?

— Лен, — усмехнулся я, — ты только посмотри на него! Пришел спаивать завлаба! Ну, не агент ли?

— Коварные происки! — девушка сурово пригвоздила Володьку.

— Да ну вас! — закряхтел Киврин.

— А ты не мели ерунды, Вов.

— Подождите, мальчики… — нахмурила брови девочка. — Но ведь, все равно, получается, что кто-то выдавал тайны. И этот кто-то — один из нас!

— Получается, — спокойно кивнул я. — Знаете, очень жалею, что весь год занимался любимым делом, не оглядываясь! Не присматриваясь, не прислушиваясь… Мою модель тахионного поля рассматривал очень и очень узкий круг академиков и членкоров, надававших кучу расписок о неразглашении. Точь-в-точь, как с атомным проектом! И вот именно тогда кто-то или проболтался, или…

— Или продался! — зло договорила Лена.

Помрачнев, Киврин качнул сосудом:

— Долить?

Девушка молча подвинула свой стакан.

— Только немножко.

— Да мы по капельке… Миш, а ты не думал на наше «светило»?

— Да куда ж ты столько? — всполошилась Браилова.

— Нормально! Тут осталось-то… — Володя опрокинул бутылку, сцеживая в мою чашку без ручки. — А давайте за Надю! Не чокаясь.

Все сделали по хорошему глотку. Я откинулся на спинку дивана, задумчиво проговорив:

— Александр Сергеич невольно вызывает подозрения. Уже потому, что малосимпатичен. Как внешне, так и внутренне. Тут легко поддаться эмоциям… Хотя Невструев как раз входил в тот узенький кружок физиков, которым Дим Димыч доверил знакомиться с теорией. Вот и думай…

— А что КГБ?

— Володь, мне Иванов не докладывает. Даже если допустить, что Невструев выдал совсекретные сведения, то ушли они не отсюда. Все наши послания по электронке читаются, телефон прослушивается. Не морщись, Леночка, это правильная мера.

— Да я понимаю…

И тут у меня закопошилась тревожащая мысль. Она, может, и раньше мелькала где-то на третьем плане, но особого беспокойства, а, значит, и интереса не вызывала.

— Допивайте без меня…

Упруго поднявшись, я покинул лабораторию и взбежал по лестнице на пятый этаж — начальство всегда селится повыше, причисляя себя к небожителям.

Дверь кабинета Иваненко открылась с мягким щелчком — хозяин на месте. Дим Димыч поднял голову, задумчиво глядя на посетителя — мысли его витали очень далеко.

Я усилил его состояние отрешенности, приложив палец к губам: тихо, мол, товарищ шеф. Крадучись, подошел к шкафу, где на полках ютилась стопочка книг, какие-то сувениры, безделушки — и часы в желтом пластмассовом корпусе. Обычный будильник «Слава». Отвертку я взял с собой.

Быстренько накатав записку, показал Иваненко:

«Притворитесь, что говорите по телефону с женой. О чем угодно, лишь бы громко! Объясню позже».

Дим Димыч задрал брови, но достал-таки радиофон.

— Алло! Да, Наточка! Что? Да нет, что ты! И позавтракал, и пообедал… Ну, На-ата… Ой, ну супа съел тарелку, куриного, с лапшой. Конечно же, твой вкуснее! Ну, да…

Тихонечко, не дыша, свинтив пару винтиков, я снял заднюю крышку часов. Он был там — маленькая посторонняя деталька, похожая на головастика. Собрав всё обратно, я бережно вернул будильник на место, и жестом пригласил Иваненко выйти.

— Ой, ну все, все, Наточка! Ага… Пока! Я еще вечером позвоню…

Отложив по-прежнему выключенный «ВЭФ», Дим Димыч выбрался из-за стола, переводя взгляд с меня на часы, и обратно. Но промолчал. Лишь выйдя в коридор, и плотно прикрыв за собою дверь, он недовольно зашипел, как рассерженный кот:

— Что еще за детективные страсти? Или я проходил проверку на артистизм?

— Вы ее прошли, Дим Димыч, — серьезно ответил я. — Скажите, а вы хоть помните, как у вас появились эти часы?

— Часы? — Иваненко недоуменно пожал плечами. — Ну-у… да. Александр Сергеич подарил.

— Вот так вот, взял и подарил? — прищурился я.

— Да там ерунда случилась! — отмахнулся директор. — Он нечаянно смахнул на пол мой прежний будильник, очень переживал из-за своей неуклюжести… Ну, вы ж его знаете — суета сует! Тут же сбегал, и принес мне свои часы, вот те, желтые. Михаил! — директор начал сердиться. — Вы обещали всё мне объяснить!

— Полагаю, Дмитрий Дмитриевич, — медленно протянул я, — что Невструев не зря уронил ваши часы. И не просто так всучил вам свои. Вы же не хотели их брать, помните? Даже вежливо возмущались — какие пустяки, мол, что я, будильника не куплю?

— Не понимаю! — раздраженно вытолкнул Иваненко. — Вы в чем-то подозреваете Александр Сергеича?

— Да, — спокойно ответил я. — Вспомните еще один момент — когда вы переставили подаренный будильник на столик в углу. Невструев тогда довольно нервно пошутил насчет почетного места — и вернул часы на полку. Знаете, почему?

Дим Димыч набрал воздуху в грудь для гневной тирады.

— Внутри часов установлен транспондер, — по-прежнему спокойно сказал я, и директор закашлялся, пуча на меня глаза.

— Прослушивать мою лабораторию невозможно, — хладнокровно продолжал я, — ее окна находятся ниже «крепостной» стены, и прибор никак не облучишь.

— Вот оно что… — потрясенно выговорил Иваненко. — Столик-то в простенке, а тут железобетон в метр толщиной…

— Именно. Часы с транспондером облучаются микроволнами метров с трехсот — это за пределами запретки. По-моему, генератор установили на опушке ельника.

— И все, что говорится в кабинете…

— Становится известно тем, кому помог Невструев.

— Ах, сволочь какая… — вполголоса затянул Дим Димыч. — Сейчас я эти часики… Да с пятого этажа!

— Ни в коем случае, Дим Димыч! — вскинул я руки. — Пусть думают, что все у них работает.

— Но… — директор недоуменно тряхнул головой.

— Будем слать «дезу»! — с чувством изрек я. — Очень удачно вышло, что вы неделю гнали всех из кабинета!

— Я вел расчеты… — покраснел ученый.

— Прекрасно! Что они могли услышать? Вашу ругань? «Почему этот хренов интеграл не берется, собака сутулая!»?

Иваненко нервно хихикнул.

— И вы сами прибежали к нам в лабораторию! Вы же никому еще не докладывали о хронофизических фокусах?

Уловив нотку тревоги в моем вопросе, шеф успокаивающе поднял руку:

— Режим молчания! Все надо проверить десятки, сотни раз, прежде чем рапортовать об успехах. М-да… А вот Иванову… Нет, ничего я ему не скажу, просто вызову!

— И пусть пару спецов с собой прихватит. Только не из кабинета звоните!

— Оттуда — только жене! — ухмыльнулся Дим Димыч.

Там же, позже

Генерал-лейтенант с удовольствием встал на лыжи — давненько он этим делом не занимался. А ведь до чего ж здорово оттолкнуться — и скользить по синим параллелям лыжни, по искристому снегу, выдыхая затхлый воздух кабинетов и коридоров власти! И до чего ж тут свежо, и пахнет хвоей, а немолодое, увы, тело всё еще крепко и ловко…

Иванов вывернул к ельнику, и остановился. Отсюда лучше улавливался незаметный подъем к объекту. И возвышенностью-то не назовешь, уж очень пологий наклон. Строгие черные столбы натягивали колючую проволоку, и легкий ветерок едва трепыхал красные таблички «Запретная зона».

Сощурившись, Борис Семенович внимательно пригляделся. Пятый этаж — последний, тут не перепутаешь, а окно директорского кабинета — второе с краю…

— Славин! — крикнул он. — Ищем вдоль опушки, отсюда и во-он до той сосны, до горелой!

— Понял! — прогудел здоровенный майор.

И снова заскрипел, зашуршал снег, угодливо продавливаясь под лыжами. Эх, не сдерживаться бы, а махнуть километров на пять по целине! Снегу навалило до того белого, что темная зелень елок кажется угольно-черной…

— Товарищ генерал-лейтенант! Нашел! С ходу! Надо же…

Иванов шустро задвигал палками, и въехал с разбегу на скользкий увал, что подернулся льдистой корочкой. Славин гордо высился рядом с засохшей елью — нижние сучья обломаны, рыжая хвоя обсыпалась с ветвей… Размякнет земля по весне, и повалится дерево. Вон, уже кренится…

— Смотрите, тут дупло, — оживленно болтал майор, — а с этой стороны… Ага-а… Тут как бы пробка! — подковырнув деревяшку лезвием ножа, он расшатал ее, и вытянул. — Генератор…

— Вижу… — затянул генерал-лейтенант. — Направление… Ну, да, как раз туда и кажет. А тут что? — присев, он кончиками пальцев уцепился за край подозрительно прямой щели. Поддавшись его усилиям, выпуклая крышка откинулась. — Не хреново девки пляшут… Передатчик, а вот аккумулятор… Это ж сколько им долбить пришлось, гадам трудолюбивым…

Осторожно прикрыв схрон, Иванов внимательно осмотрелся.

— Коля, ну-ка, глянь. Там не твоих палок следы?

— Не-ет… Это давнишние отпечатки, уже и ледком подернулись. Борис Семенович, наверное, сюда наведывались… Ну, не каждый день, но…

— Похоже, — кивнул генлейт, и хищно ощерился. — Видать, батарею меняли. Ла-адно… Тогда так. Вон, видишь то дерево?

— Ага!

— Помаракуй со спецами из института — надо телекамеру туда сунуть, и пусть транслирует, кто сюда явится. Только не забудь сказать дежурным, чтобы не спугнули! Проследят пусть, установят наружку, а там разберемся.

— Понял, Борис Семенович! Сделаем в лучшем виде!

Там же, позже

— Видеонаблюдение организуем, Борис Семенович, не вопрос… — я задумался. — Знаете, мне кажется, что пора этим нашим «друзьям» подарочек сделать. Пускай еще разок порадуются своей смекалке!

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался Иванов.

— Давайте, организуем у директора совещание, — выложил я свою идею. — Спектакль устроим! И тексты ролей напишем. Скормим вероятному противнику «дезу»! Не надо никому знать, на что мы вышли, и что открыли. Пусть жрут, что дают!

— Согласен! — хихикнул генерал-лейтенант, и построжел: — Только вы уж продумайте досконально, что и кому говорить. Я-то в вашей науке ни в зуб ногой!

— Сообразим, Борис Семенович, — ухмыльнулся я. — Благодарные слушатели будут в экстазе!

* * *

Тихо было в главном здании. Только из фойе доносились крики болельщиков — команды аналитиков и технарей сражались за теннисным столом.

Так что времени для устного народного творчества хватало, а музы толпились в очереди.

Сочиняли мы впятером — я взял в соавторы Иваненко, Киврина, Корнеева и Браилову. Дим Димыч, как главный режиссер, согласовал нашу пьесу и завизировал, а мы набрали тексты на «Коминтернах», распечатали и раздали «актерам».

Перед началом постановки все собрались в коридоре, у дверей кабинета директора.

— Как будто за кулисами! — нервно засмеялась Лена.

— Сейчас выйдем на сцену, — дернул губами Киврин. — Блеснем!

— Так, тексты у всех? — деловито спросил я. — Читали хоть? Надо, чтоб без запинки, от себя!

— С выражением! — подхватил Корнеев.

— Сценической речи не требуется, — отмел я поползновения. — Просто говорите, как всегда!

— И чтобы не было заметно, что читаете с листа, — строго добавил Иваненко. — Ну? Начнем?

Выдохнув, он распахнул дверь, и громко заговорил:

— Входите, входите, товарищи! Понимаю, что отвлекаю, и всё такое, но надо же хоть какие-то итоги подвести. С меня же тоже требуют!

— А кому протокол вести? — вяло забубнил Почкин. — Опять мне?

— У тебя самый красивый почерк! — сладко улыбнулась Лена, посматривая на полку с часами.

— Ой, да ладно…

Все разом загремели стульями, рассаживаясь, и выложили перед собой роли.

— Товарищ Гарин, вам слово!

Я солидно откашлялся.

— Пожалуй, главное наше достижение заключается в том, что тахионный ускоритель работает штатно. Мы его гоняли на всех режимах, системы подтвердили расчетные характеристики…

— Это не совсем так, Михаил Петрович! — дерзко вступила Лена, зачитывая с листа. — Вы же прекрасно знаете, что пучок заряженных тахионов разрушал образцы из бронзы и стали. Он их практически распылял!

— Вы, как всегда, преувеличиваете, Елена Павловна, — холодно отозвался я. Ленины губы сложились в улыбку, и грубый Корнеев показал ей кулак. — То, что металлические образцы потеряли в процессе облучения несколько процентов своей массы, еще нельзя назвать распылением.

— А скажите, Михаил Петрович, — вступил Дим Димыч, — далеко ли еще до создания… Ну, хотя бы, опытно-промышленного распылителя?

— Год или два, — я изобразил раздумье. — Нет, понятно, что установка должна принести пользу народному хозяйству, но не мне вам объяснять, что это лишь желательно. Но вовсе не обязательно. Нет, мы можем, конечно, смонтировать сложный и очень дорогой излучатель тахионов где-нибудь на заводе, чтобы дырявить стальные плиты, но с этим справятся и обычные средства. Мы, вообще-то, приписаны к военному ведомству, и нашей задачей было и остается создание компактного распылителя. Такого, чтобы его можно было установить на гусеничную платформу; выдаешь импульс — и вражеский танк распадается в мелкодисперсный порошок. Или самолет…

— Или корабль! — подсказал Киврин.

— Ну, с кораблем одним импульсом не управиться. Хотя… Если рассеять корму эсминцу типа «Спрюэнс», это выведет его из строя. И будет посудина болтаться с сильным дифферентом, пока не потонет…

— Не увлекайтесь, Михаил Петрович, — осадил меня Дим Димыч, — и не стоит напоминать мне о подотчетности Министерству обороны! Да мы вообще не о том говорим! Распыление материи — это эффект управляемой реакции, а вас, Михаил Петрович, просили заняться именно неуправляемой!

Начальство наседало, а я, как того и требовал Станиславский, закипал.

— Да это выйдет тахионный заряд, товарищ директор, в сотни и сотни мегатонн! Как его испытывать, вы об этом подумали? И где? Прямо здесь? Вы хоть понимаете, что говорите? Да я и так боюсь ускоритель запускать! А если он пойдет вразнос? Энергии выделится столько, что на месте нашего драного объекта останется радиоактивный кратер! Диаметром, этак, километров в шесть или семь! Вы этого добиваетесь?!

— Немедленно прекратите истерику! — рявкнул Иваненко. — Развели тут, понимаешь…

Лена закрыла рот ладонями, и таращила блестящие глаза; Почкин трясся в беззвучном смехе. Народ веселился и развлекался, соблюдая режим тишины.

— Так! — Дим Димыч треснул ладонью по столу, и голос его залязгал: — Чтобы ко вторнику у меня лежали отчеты о проделанной работе со всех отделов! А с вас, Михаил Петрович, я не слезу, пока не получу полный и обстоятельный доклад по тахионной бомбе! В кои веки советская наука опережает западную, мы находимся на пороге создания тахионного оружия, а некоторые несознательные товарищи выказывают малодушие! И это в тот самый исторический момент, когда всем нам следует сплотиться, проявить, так сказать, пролетарскую волю! А вам, как члену партии, должно быть вдвойне стыдно! Все свободны! Что еще, Браилова? — зарычал он.

— Дмитрий Дмитриевич! — взвыла Лена. — Заявление на отпуск! Подпиши-ите! Ну, пожа-алуйста!

— Оставьте в приемной на столе, — пробурчал Иваненко, малость остывая. — Всё-всё, я вас не задерживаю!

И снова загрохотали стулья. Народ повалил в коридор, а самые смешливые сразу отбегали подальше, чтобы вдоволь нахохотаться.

— Смешно им, — проворчал Дим Димыч, будто не выйдя из роли.

— Нет, ну вы как-то перегнули… — затянул я, изображая горькую обиду. — Что теперь обо мне подумают товарищи из ЦРУ?

— Что… Что паникер! — прыснул Киврин.

— Истеричка… — выдавил Корнеев, но не выдержал, захохотал.

— Да тише вы! — сердито прикрикнул директор. — Вот же ж, порода жеребячья!

— Ребячья, — белозубо улыбнулась Лена, и снисходительно повела рукой: — Мальчишки!