Глава 36

Лира в панике проследила за моим взглядом, и ее глаза остановились на маленьком комодике. Там, на тарелочке, лежал одинокий, надкусанный кекс.

Обычный кекс с изюмом, ничего особенного.

Кроме одного. Его бок, там, где он касался тарелки, покрывала она.

Моя прелесть! Моя мечта!

Густая, бархатистая, идеального сине-зеленого цвета плесень!

Внутри меня все взорвалось фейерверком.

Это точно была она! Та самая! Идеальный образец для начала культивации!

Я нашла! Нашла!

Лира, увидев, куда я смотрю, тут же вспыхнула до корней волос.

— Ой! — смущенно пробормотала она. — Прости, Зоряна! Я… я совсем закрутилась с мамой, с работой… даже поесть времени нет, не то что убраться. Он тут, наверное, уже несколько дней лежит. Я сейчас же его выброшу!

Она шагнула к столику, намереваясь избавиться от «улики».

— НЕТ! — взвизгнула я, кидаясь к столику и загораживая кекс собой, как будто защищала дитя от дикого зверя. — Не смей! Не выбрасывай! Он… он мне нужен!

Я смотрела на этот маленький, пушистый островок жизни на несчастном кексе с таким обожанием, что, наверное, со стороны выглядела полной сумасшедшей. Лира замерла с протянутой рукой, ее лицо выражало крайнюю степень недоумения.

— Зачем… зачем тебе плесневелый кекс? — осторожно спросила она, — Хочешь, я тебе свежий испеку? В свободное время я занимаюсь кондитеркой…

“И она туда же…” — со вздохом подумала я, но додумать мысль не успела. Потому что  в этот самый момент я почувствовала на себе тяжелый, прожигающий взгляд.

Я медленно повернула голову.

Архилекарь Морган стоял у дверного проема и смотрел на меня с таким диким, таким откровенным подозрением, что у меня по спине пробежал холодок.

В его глазах читался немой вопрос: «Ты что вытворяешь, девчонка?».

Нужно было срочно что-то придумать! Какую-нибудь отмазку! Ну не рассказывать же ему при всех, что я собираюсь делать лекарство от чумы из этого заплесневелого десерта!

Но в голове, как назло, было абсолютно пусто. Паника начала затапливать сознание.

И тогда я выпалила первое, что пришло в голову. Самое нелепое, самое идиотское, что только можно было придумать.

— Понимаешь, — затараторила я, обращаясь к Лире, но краем глаза косясь на Моргана, — это… это такая примета! Старинная, деревенская! Моя бабушка говорила, что если найдешь плесень именно такого, сине-зеленого цвета, да еще и на сладкой выпечке — это к большим деньгам! Ее нужно аккуратно собрать, высушить и носить с собой в кошельке! Она отгоняет безденежье!

Я замолчала, сама поражаясь абсурдности того, что только что наплела. Ну все, сейчас он точно решит, что я окончательно сбрендила, и отправит меня не на рудники, а в дом для умалишенных.

Но, как ни странно, моя бредовая отмазка сработала. По крайней мере, на Лиру.

— А… — растерянно протянула она. — Правда? Я… я не знала. Ну… раз так… конечно, забирай!

Она осторожно протянула мне тарелочку с моим сокровищем.

— Спасибо! — я с благоговением приняла кекс, как будто это был Грааль. — Лира, а у тебя… у тебя случайно нет еще таких? Ну, залежавшихся, с такой же вот… денежной плесенью?

Лира ошарашенно посмотрела на меня, но потом кивнула.

— Нет, с такой же нет. Но у меня в кладовке лежат еще несколько кексов, я как раз хотела их сегодня выбросить. Они уже совсем черствые, может, на них тоже скоро… ну… удача проклюнется?

— Неси! — скомандовала я, и Лира поспешила в кладовку.

В этот момент я рискнула посмотреть на Моргана.

Он молча наблюдал за этой сценой, и на его лице было такое огорошенное выражение, что я едва сдержала смех.

Он смотрел на меня так, будто я была каким-то диковинным, непонятным ему существом. Я прямо кожей чувствовала, как он сверлит меня взглядом, как отчаянно пытается понять, что происходит, но изо всех сил сдерживается, чтобы не задать вопрос и не нарушить границы приличия, которые я так нагло для него очертила.

О, это было бесценно!

Наблюдать за тем, как этот властный, всесильный человек теряется перед лицом откровенной женской дурости, было настоящим удовольствием.

Лира вернулась, неся в переднике еще три черствых кекса. Я с радостью забрала и их. Моя миссия на сегодня была выполнена.

И даже перевыполнена.

Я бережно, как будто это было яйцо Фаберже, уложила кексы в сумку. Моя миссия была выполнена. Но прежде чем уйти, я решила подстраховаться.

— Лира, — я обернулась к ней у самой двери, — у меня к тебе будет еще одна, последняя просьба. Если у тебя еще что-нибудь… ну, испортится, — я кашлянула, — …кекс, хлеб, булочка… не выбрасывай, хорошо? Приноси все ко мне в аптеку. Я все заберу.

— Хорошо, — растерянно кивнула она.

— И еще… — зависла я, не зная как сформулировать терзавший  меня вопрос, — А чем отличается твой хлеб и кексы, которые ты печешь от тех, что в городских пекарнях?

Этот вопрос заставил ее на мгновение замереть.

— Ну… — протянула Лира, задумчиво нахмурив лоб, — я использую другой сорт муки, не тот, что в городских пекарнях, и вместо сахара кладу мед. Может, в этом дело? А еще, — добавила она, виновато опустив глаза, — я не добавляю в тесто ни золу, ни толченые семена горчицы. Я знаю, что так выпечка дольше хранится, но от них вкус сильно страдает. Становится каким-то… горьковатым. Да и выпечка моя обычно не залеживается — я либо друзьям раздаю, либо в одной таверне продаю. А эти… — она снова краснеет, глядя на плесневелые кексы, — …я просто не уследила.

Меня будто молнией ударило.

Я смотрела на Лиру, и в моей голове все встало на свои места.

Зола! Горчица! Все было так просто!

Зола создает щелочную среду, в которой нежная сине-зеленая плесень, мой драгоценный Penicillium, просто не выживает!

А горчица — это же природный антисептик! Вместе они создавали идеальные условия для роста какой-нибудь другой, более стойкой, но абсолютно бесполезной для меня заразы!

Вот почему на всем городском хлебе, который притаскивал мне Тода, росла эта мерзкая желтоватая гадость — она была просто более приспособленной к этим убийственным для пенициллина условиям!

Я была в таком шоке от простоты разгадки, что даже рассмеялась.

— Лира, ты гений! — воскликнула я, крепко обнимая ошарашенную девушку. — Ты не представляешь, как ты мне сейчас помогла!

Я выскочила из дома, чувствуя себя так, будто у меня выросли крылья. Мы сели в карету, и я бережно поставила на колени сумку с моим сокровищем.

Всю дорогу до аптеки Морган молчал, но я чувствовала, как он буравит взглядом то меня, то мою сумку, в которой мирно покоились плесневелые кексы.

Видимо, когнитивный диссонанс от моего поведения окончательно выбил его из колеи.

Наконец, когда мы уже подъезжали к аптеке, он не выдержал.

— Зоряна, — начал он своим обычным, не терпящим возражений тоном, — могу я все-таки задать один вопрос?

— Конечно, господин Архилекарь, — милостиво кивнула я, чувствуя себя на коне. — Можете спрашивать все, что вашей душе угодно. Но только при одном условии, — я сделала паузу, наслаждаясь моментом, — если это не касается кексов.

Я увидела, как его лицо знатно так скисло.

Точно! Он хотел спросить именно про них!

О, как же сладка была эта маленькая месть за все мои унижения!

Морган с шумом выдохнул, видимо, смирившись с поражением на «кексовом» фронте.

— Хорошо, — процедил он. — Тогда у меня другой вопрос. Почему ты не сказала ей всю правду? Насчет ее матери.

Я опешила. Вот этого я точно не ожидала.

Я несколько мгновений молчала, собираясь с мыслями, чувствуя на себе его тяжелый, испытующий взгляд.

— В таких случаях, как этот… — начала я тихо, глядя на свои руки, — очень важно правильно подбирать слова. Голая правда, господин Архилекарь, может убить так же верно, как и яд.

Я подняла на него глаза.

— Пока ее мама жива, пока ее организм борется, надежда есть. А значит, и Лира должна бороться. Она должна знать, что ее борьба не напрасна, что от ее сил, от ее ухода, от ее веры сейчас зависит очень многое. А если сразу огорошить ее суровой статистикой и сказать, что шансы ее матери, мягко говоря, невелики… кто знает? Может, у нее просто опустятся руки. А без ее помощи, без ее веры, ее мама точно не справится. Надежда — это тоже лекарство, господин Архилекарь. Возможно, самое сильное из всех. И, заметьте, я не сказала ей ни слова лжи. Все именно так, как есть: состояние тяжелое, но стабильное, и есть положительная динамика.

Я говорила это и чувствовала, что говорю не только ему, но и самой себе.

Это была моя врачебная философия, выстраданная годами работы в районной поликлинике, где доброе слово порой действовало лучше самого дорогого лекарства.

Морган долго молчал, задумчиво глядя в окно. Стук колес по брусчатке был единственным звуком в карете.

— Это интересная мысль… — наконец, произнес он, глядя куда-то в сторону. — Как и сама ты, Зоряна… интересная.

Я почувствовала, как против воли к щекам приливает кровь.

Вот же… чего это он? Что значит «интересная»? Это комплимент? Или очередная издевка?

От него можно было ожидать чего угодно.

Я смущенно кашлянула и снова уставилась в окно, не зная, что ответить.

Остаток пути мы ехали молча. Но напряжение не исчезло, оно стало другим. Не таким давящим, не таким враждебным. Скорее… каким-то звенящим, наполненным невысказанными вопросами.

Я то и дело ловила на себе его взгляд, но теперь он смотрел не на меня, а на сумку с кексами, которую я по-прежнему бережно держала на коленях. В его глазах читалось такое отчаянное любопытство, что мне снова стало смешно.

Когда карета остановилась у нашей аптеки, он снова, как и в прошлый раз, помог мне спуститься.

— Спасибо, господин Архилекарь, — пробормотала я, уже собираясь юркнуть в спасительную дверь аптеки. Мне отчаянно хотелось остаться одной, переварить все, что произошло, и, самое главное, немедленно приступить к работе с моим драгоценным кексом!

— Зоряна.

Его голос остановил меня у самого порога. Я медленно обернулась.

— Я хотел бы посмотреть, как продвигается твоя работа над рецептом, — сказал он, и его голос был абсолютно спокойным, почти деловым.

А у меня внутри все оборвалось.

Посмотреть? Сейчас? Мой «прогресс», который заключался в горстке плесневелых кексов и куче разрозненных мыслей в голове?!

Я почувствовала, как по спине пробегает ледяной пот.