Глава 47

Мир вокруг меня потерял все звуки и краски.

Я смотрела на это пятно, на то, как Морган медленно оседает на пол, все еще сжимая руку нападавшего, на его лицо, на котором отразилось удивление и боль, и не могла ни закричать, ни пошевелиться.

Он… он закрыл меня собой.

Он только что… спас меня?

В этот момент дверь аптеки с грохотом распахнулась, и внутрь, гремя доспехами, ворвались инквизиторы.

Я хотела кинуться к Моргану, помочь ему, зажать рану…

Но он, превозмогая боль, с силой пнул ногой дверь в мою лабораторию, захлопывая ее прямо у меня перед носом.

— Не смей! — прорычал он из-за двери, и в его голосе было столько боли и ярости, что я замерла. — Не смей останавливаться, Зоряна! Ты должна доделать лекарство! Не думай обо мне! Работай!

Я слышала, как он тяжело дышит, как его тело сползает по двери с той стороны.

— Взять его! — приказал он инквизиторам, видимо, имея в виду беглеца, — И охранять эту дверь! Не выпускать ее! Ни при каких обстоятельствах! Пока все здесь не будет… кха… зачищено!

— Нет! — закричала я, бросаясь на дверь и колотя по ней кулаками. — Откройте! Ему нужна помощь! Он ранен!

Но дверь была заперта. Или ее держали с той стороны.

— Госпожа Зоряна, приказ Архилекаря! — донесся до меня холодный и бесстрастный голос одного из инквизиторов. — Вам нельзя выходить!

Я прислонилась лбом к холодному дереву, и по моим щекам хлынули слезы.

Слезы ярости, бессилия и… ужаса.

Сначала Тода и Ханна. Теперь Морган.

И все из-за меня!

Он ранен, и он там, в одной комнате с больным чумой! Он дышал тем же воздухом, что и этот несчастный! Теперь Архилекарь может быть заражен.

За дверью послышалась какая-то возня, глухие удары, топот ног, а потом все стихло.

Меня трясло.

Я сползла по двери на пол, обхватив голову руками.

Что делать? Что мне теперь делать?!

Но поразмыслив, сквозь пелену паники и слез, до меня дошли его последние слова.

«Ты должна доделать лекарство».

И он снова прав. Тысячу раз прав. Он пожертвовал собой, чтобы дать мне этот шанс. Так что я просто не могла его подвести.

В конце концов, я тоже дышала одним воздухом с зараженным. И если я сейчас слягу, если я позволю страху и отчаянию взять верх, то все это королевство, все эти люди, включая Лиру, Элизу, Моргана… все они обречены.

Я должна была сделать это лекарство. Хотя бы для того, чтобы спасти саму себя.

И его.

Спасти Моргана, в благодарность за то, что он поверил в меня. За то, что защитил, закрыв собственным телом.

Я вытерла слезы рукавом. Злость на себя, на этого больного, на весь этот проклятый мир придала мне новых сил.

Я вернулась к своему столу. Нужно было торопиться. Процесс очистки нельзя было прерывать.

Я взяла отфильтрованный бульон — мою «живую воду» — и начала самый сложный этап.

Экстракцию.

Нужно было изменить pH среды, чтобы «высадить» пенициллин в осадок.

Я осторожно, капля за каплей, начала добавлять в бульон свой самодельный уксус, постоянно помешивая раствор.

Но тут возникла новая проблема.

У меня не было лакмусовых бумажек, я не могла точно измерить кислотность!

Одна лишняя капля — и я просто «сожгу» все лекарство!

Что делать? Я лихорадочно оглядела лабораторию.

Вот ведь засада! Была бы я сейчас наверху, в аптечном помещении, можно было бы что-то придумать, а так…

Я копаюсь в залежах всякого старого хлама, отставленного в стороны, чтобы не мешал и нахожу что угодно, но не то, что мне нужно: начиная от старых пустых кувшинов до прядильного колеса.

И вдруг… я выкапываю из недр сундука мешочек с какими-то высушенными синими лепестками, перемолотыми в порошок. Пахло это пылью, так что сказать наверняка что это, было невозможно.

Однако, в моей голове созрела идея.

Я вспомнила, как в детстве бабушка показывала мне, как лепестки некоторых цветов меняют цвет в зависимости от среды.

Я бросила несколько лепестков в раствор — он тут же окрасился в ярко-розовый. Кислота! Чересчур!

Я начала по капле добавлять свой щелок из золы, пока раствор не приобрел чуть розоватый оттенок.

Есть!

Теперь растворитель. Я добавила в раствор свой очищенный спирт, тщательно взболтала. Лекарство должно было перейти из водной фазы в спиртовую.

Я оставила смесь отстаиваться.

Теперь нужно было ждать, пока жидкости разделятся.

Но у меня не было времени!

Нужно было как-то ускорить процесс.

Центрифуга! Мне нужна была центрифуга!

Только вот где ее взять в этом средневековье?

Я огляделась. И мой взгляд упал на… то самое, старое прядильное колесо!

Это была безумная идея, но…

Я привязала склянку с раствором к колесу и начала его раскручивать.

Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Колесо гудело, склянка ходила ходуном, грозясь в любой момент разбиться вдребезги.

Но я продолжала крутить, вложив в это движение всю свою злость, все свое отчаяние и всю свою надежду.

Я крутила колесо, как одержимая. Мышцы горели, спина ломилась, а в ушах стоял гул.

Склянка, привязанная к спицам, ходила ходуном, грозясь в любой момент улететь в стену и разбить вдребезги мою единственную, выстраданную надежду.

Через, как мне показалось, целую вечность, я остановилась, тяжело дыша.

Руки дрожали.

Я осторожно отвязала склянку.

И… да!

Получилось!

Мутная жидкость разделилась на два слоя: сверху — почти прозрачный, чуть желтоватый спиртовой слой, в котором и должен был содержаться мой «грязный», но бесценный пенициллин, а снизу — темный, густой водный осадок.

Это была победа! Маленькая, но такая важная!

Я как раз собиралась приступить к следующему этапу — аккуратно слить верхний слой и начать его выпаривать, чтобы получить концентрат, — как за спиной раздался скрип.

Дверь в мою лабораторию, которую, как я думала, охраняли снаружи, медленно открылась.

Я в ужасе обернулась, инстинктивно прижимая склянку к груди.

На пороге стоял один из инквизиторов — тот самый, с лицом-кирпичом.

Сердце ухнуло в пятки. Зачем он здесь? Что-то случилось? Они пришли меня арестовать? Снова?!

Может, с Морганом… что-то случилось и теперь меня считают во всем виноватой?

— Что… что вам нужно? — пролепетала я, пятясь назад.

Но инквизитор молча шагнул в комнату, и его взгляд равнодушно скользнул по моему «оборудованию». Затем он достал из-за пазухи небольшой, аккуратно свернутый свиток, перевязанный черной лентой.

— Мне велено передать вам это, — пробасил он. — От Архилекаря.

У меня задрожали руки.

Письмо? От Моргана?

Что там? Новые угрозы? Приказ о моей казни?

Я с трудом развязала ленту, и пальцы, перепачканные золой и порошками, оставили на чистом пергаменте грязные следы.

Я развернула свиток. Почерк был твердым, размашистым, но в некоторых местах буквы будто дрожали.

«Зоряна. Не волнуйся. Рана не смертельная, мне повезло. Нож не задел жизненно важных органов».

Я выдохнула с таким облегчением, что у меня подогнулись колени.

Слава богу! Все в порядке!

Но следующая строка снова заставила кровь застыть в жилах.

«Нож был грязным. И он был в руках больного чумой. Есть более чем вероятный риск, что зараза попала мне прямо в кровь. Поэтому я принудительно поместил себя на карантин в лазарете Инквизиции».

Я перечитала эту строчку дважды, и до меня дошел весь ужас ситуации.

Заразиться через открытую рану. Это было не просто «риск». Это почти стопроцентная вероятность.

И это был самый ужасный, самый стремительный вариант развития событий.

При попадании возбудителя сразу в кровоток, инкубационный период мог сократиться с нескольких дней до нескольких часов!

А это значило… что времени у нас УЖЕ не было.

Вернее, у него.

Я в ужасе заставила себя читать дальше, хотя пальцы онемели, а буквы плясали перед глазами.

«В связи с этим, я отдал необходимые распоряжения. На время моего карантина… а в случае моей смерти, вплоть до окончания эпидемии… ты будешь наделена полномочиями, близкими к моим собственным. Все мои люди и столичные отряды инквизиции поступают в твое полное подчинение.»

Я… что?!

У меня закружилась голова.

Власть? Мне? Он что, с ума сошел?!

Одна только мысль о том, что Морган может умереть… из-за меня… из-за того, что спасал мою жизнь… вызывала во мне такой приступ вины и паники, что хотелось выть.

Да, он был невыносимым, властным, заносчивым типом. Он стал причиной кучи моих проблем.

Но он же… он спас меня.

Он поверил в меня, в мои безумную науку, которая в этом мире была сродни магии. Той самой, которая находилась под запретом.

В конце письма было еще несколько строк, написанных не так ровно, как будто у него уже не хватало сил.

«Твоя подопечная, к которой я ездил, в порядке. Ее состояние стабильное, за нее пока не стоит переживать.

А вот за что стоит, так это за то, чтобы ты ни в чем себя не винила. Это был только мой собственный выбор и я ни о чем не жалею».

Я стояла, сжимая в руке этот пергамент, и не могла сдержать слез. Я была совершенно разбита, раздавлена.

— Госпожа Зоряна? Голос инквизитора вырвал меня из оцепенения. Я подняла на него заплаканные глаза.

Он стоял по стойке «смирно» и смотрел на меня. Но теперь в его взгляде не было ни пренебрежения, ни подозрения. Только ожидание.

— Каковы будут ваши распоряжения?