Глава 50

Я замерла на мгновение, глядя в его пронзительные, насмешливые, но такие живые глаза.

Он не просто поверил в мою «сказку» — он понял, что эта сказка была обо мне. Он принял самую дикую, самую невероятную правду, не назвав меня ни ведьмой, ни сумасшедшей.

Он просто… принял.

Я почувствовала, как по щекам разливается тепло, но на этот раз это был не стыд, а что-то другое. Что-то теплое и искреннее.

Впервые за все это время я позволила себе настоящую, открытую улыбку. — Зоя, — просто сказала я.

— Меня бы звали Зоя.

— Зоя… — повторил он почти шепотом. — Мне нравится.

Я почувствовала, как к щекам снова приливает кровь, и, чтобы скрыть свое смущение, быстро развернулась и вышла из палаты.

Чувство вины и страха за него отступило, уступая место звенящей, почти эйфорической решимости.

На выходе из лазарета меня уже ждал мой «телохранитель» с каменным лицом.

— Госпожа Зоряна, — отчеканил он, — вчерашние приказы выполнены.

Я кивнула, снова входя в роль командующей.

— Докладывайте.

— Патрули прочесали кварталы, где были замечены те трое. Всех, кто контактировал с ними, а это семнадцать человек, мы поместили в изолятор. За ночь у пятерых из них подтвердились симптомы «Тлеющей Чумы». Они изолированы отдельно.

Пятеро. Еще пятеро новых больных.

Мое сердце сжалось. Чума расползается все быстрее.

— Что теперь требуется?

— Теперь, — я сделала глубокий вдох, — нам нужно организовать производство лекарства. Но перед этим тех пятерых, у кого подтвердились симптомы, перевести сюда, в этот лазарет. Под строжайший карантин.

Я отдавала приказы быстро, четко, чувствуя, как мой мозг работает с лихорадочной скоростью.

— А кроме этого нам нужны ресурсы. Много. Все запасы хмеля, какие только есть в городе. Скупите все у пивоваров, травников, неважно. Кроме этого понадобятся сотни чистых глиняных кувшинов с плотными крышками. И воск. Много воска для запечатывания. И, самое главное, реквизируйте самую большую и чистую пекарню в городе. Нам нужны их печи для стерилизации. И нам понадобится помощь. Все лекари и аптекари, которые не заняты сейчас в лечебницах. Они будут нашими руками.

Инквизитор удивленно вытаращился, услышав про хмель, но, верный приказу, лишь молча кивнул.

— Будет сделано.

А я осталась одна посреди гулкого коридора Инквизиции. Я должна была вернуться в аптеку и подготовить свою драгоценную, единственную культуру к тиражированию.

Когда я вернулась обратно в аптеку, на меня снова навалилась тишина и пустота.

Тоды и Ханны по-прежнему не было.

Но сейчас у меня не было времени на панику. У меня была цель.

И была еще одна, личная, очень неприятная проблема.

Горло, которое першило еще вчера, сегодня откровенно болело. И я чувствовала ту самую ломоту в теле, которую нельзя было списать на простой недосып.

Я дышала одним воздухом с беглецом. И, кажется, я заразилась.

Паника подкатила к горлу, но я силой ее подавила.

Не сейчас.

Я не имею права болеть, пока лекарство не готово.

Я посмотрела на остатки своего «грязного» пенициллина. Того “грязного” лекарства не хватило бы на полноценную дозу. Но мне нужно было продержаться несколько дней, пока не будет готова первая массовая партия.

Так что, в который раз, пришлось импровизировать.

Я взяла крошечную, буквально на кончике иглы, часть желтоватого порошка и растворила его не в воде, а в крепчайшем спиртовом настое эхинацеи и коры ивы. Антибиотик плюс иммуностимулятор плюс жаропонижающее.

Пить это было нельзя.

Но я могла использовать это… местно.

Я пропитала этим адским коктейлем несколько льняных тампонов и плотно заложила их в нос, чтобы создать барьер для инфекции, и сделала несколько глубоких ингаляций парами этого раствора, надеясь, что хоть какая-то часть лекарства попадет в легкие.

Вкус был омерзительный — горький, спиртовой, обжигающий.

Но я стоически терпела.

Я должна была продержаться. Ради Моргана. Ради Тоды и Ханны. И, чего уж греха таить, ради себя самой.

Умирать от чумы в этом мире я не собиралась. Особенно, после того, как я доказала — мое лекарство работает!

А теперь, я должна была подготовить мою драгоценную, единственную культуру к тиражированию.

У меня было несколько банок, где на поверхности бульона уже разросся сине-зеленый пух — мой «материнский» состав.

Дальше его нужно было размножить, создать «рассаду» для тех сотен кувшинов, которые должны были привезти инквизиторы.

Я снова простерилизовала над огнем горелки свою серебряную иглу, протерла горлышки новых банок со стерильным бульоном чистым спиртом.

Это была ювелирная, почти хирургическая работа. Руки не должны были дрожать. Одно неверное движение, одна посторонняя пылинка, одна «неправильная» невидимая тварь из воздуха — и вся моя драгоценная культура могла быть заражена и погублена.

Я брала крошечный, на самом кончике иглы, кусочек мицелия из «материнской» банки и осторожно переносила его в свежий бульон. Я чувствовала себя не то фальшивомонетчиком, тиражирующим единственную настоящую купюру, не то Прометеем, делящимся украденным у богов огнем.

Я подготовила десяток таких банок-"заквасок" и снова поставила их в свою импровизированную водяную баню, чтобы они начали расти.

Теперь у меня было, с чем идти «в народ».

К вечеру, когда я, вымотанная до предела, как раз заканчивала подготовку, в аптеку вернулся тот самый инквизитор.

— Госпожа Зоряна, — отчеканил он с порога, — ваши приказы выполнены. Правда, частично.

У меня екнуло сердце. Частично?

— Что значит «частично»? — спросила я, чувствуя, как раздражение начинает брать верх над усталостью. — В каком это смысле?

— Мы столкнулись с трудностями, — невозмутимо доложил он. — Пивовары и травники отказывались добровольно отдавать хмель. Пришлось применить силу и реквизировать. Это вызвало… недовольство. Глиняных кувшинов с крышками мы смогли найти всего триста сорок штук по всему городу. Остальные придется делать, но на это уйдет время. Пекарню мы заняли, но главный пекарь грозится жаловаться королю на то, что мы срываем поставки хлеба ко двору.

Я мысленно выругалась. Ну конечно! Недовольство!

Будто чума будет ждать, пока они там свои булочки допекут!

— Хорошо, — отрезала я. — Кувшины. Триста сорок — это мало, но на первую партию хватит. Передайте гончарам, что это государственный заказ особой важности. Пусть работают в три смены.

Инквизитор снова просто кивнул в ответ на мои замечания.

— И еще, — невозмутимо продолжил он, — мы собрали всех незанятых аптекарей и лекарей, как вы приказали. Их… немного. Девять человек.

— Девять?! — ахнула я. — На всю столицу?!

— Остальные заняты в лечебницах или уже работают с изолированными, — пояснил он.

Девять человек.

Ну, спасибо и на этом.

Хотя я надеялась хотя бы на пару десятков.

— Они ждут вас.

— Где? — спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет от дурного предчувствия.

Инквизитор кашлянул.

— В аптеке «Мозоли и Средства от моли».

Вот же… судьба-злодейка! У Мольца!

В логове моего главного «обвинителя»!

Мало того, что мне нужно было объяснить этим средневековым эскулапам основы микробиологии, так еще и делать это в логове Мольца, в окружении его пафосных склянок.

Это будет, пожалуй, посложнее, чем с Морганом договориться.

Но выбора у меня не было.

— Поехали, — вздохнула я, бережно упаковывая баночку с моей самой лучшей, самой «пушистой» культурой и надевая маску и перчатки.

В аптеке «Мозоли и Средства от моли» было светло, чисто и пахло лавандой. Но эта чистота казалась зловещей.

Моих «коллег» — девять человек, мужчин и женщин разного возраста, в дорогих аптекарских халатах — держали в центре зала.

У дверей и окон стояли инквизиторы с обнаженными мечами. Это действительно больше походило на арест, чем на рабочее совещание.

Едва я вошла, все взгляды — злые, испуганные, недоумевающие — впились в меня. Воздух в аптеке был таким густым от враждебности, что его можно было резать ножом.

— Что все это значит?! — крикнул кто-то из толпы, и я узнала в нем Шмулера, помощника Мольца.

— Какое право вы имеете так с нами обращаться?!

— Нас арестовали?! В чем мы провинились?

— Что этой девчонке от нас нужно?!

Шум нарастал, толпа начинала закипать.

Я поняла, что у меня есть всего несколько секунд, пока ситуация не вышла из-под контроля.

Я вышла в центр зала, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от волнения.

— Господа, прошу вас, успокойтесь! — крикнула я так громко, как только могла. — Вы не арестованы. Вас никто не тронет.

— Тогда почему здесь инквизиторы?! — снова выкрикнул Шмулер.

— Потому что то, ради чего вас всех здесь собрали, — дело государственной важности! — твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Наше королевство в опасности. В страшной опасности. И только вы, лучшие умы этого города, лучшие аптекари и лекари, можете помочь.

Люди замолчали, вслушиваясь в мои слова. Шум стих, сменившись звенящей, тревожной тишиной. И тут один пожилой лекарь с седой, аккуратной бородкой, медленно шагнул вперед и впился в меня пронзительным взглядом.

— Девочка, — сказал он, и его голос дрожал от сдерживаемого страха, — о какой такой опасности ты говоришь? Эти слухи… которые ползут по городу… о том, что «Тлеющая Чума» вернулась… Это… это правда?

Я смотрела на этого пожилого лекаря, на его бледное лицо, на страх в его глазах, и понимала, что больше нет смысла что-то скрывать.

Они должны были знать правду.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как мой собственный страх смешивается с горькой решимостью. И уже приготовила*сь все выложить, как…

Как из толпы аптекарей протиснулся вперед тот самый, невыносимо самодовольный владелец этой аптеки — Альбрехт Мольц. Его пухлое лицо побагровело от возмущения, а маленькие глазки зло блестели.

— Да что эта девчонка может знать?! Какого демона вы ее слушаете?! Это же преступница! Шарлатанка! Ее саму только вчера таскали в Инквизицию! И мы должны слушать эту… эту преступницу?!

Толпа взорвалась.

— Что?! Она преступница?

— Да это же та самая аптекарша, которая отравила Арнольфа!

— Как она смеет нами командовать?!

— Убийца! Шарлатанка!

— Вон ее отсюда!

Крики и оскорбления посыпались на меня со всех сторон. Я чувствовала, как десятки враждебных взглядов впиваются в меня, как меня буквально накрывает волной их страха и ненависти.

Они и так были напуганы слухами о чуме, и я стала идеальным громоотводом для их паники. У меня внутри все похолодело.

Я ожидала, что будет непросто, но не думала, что будет настолько…

— Прекратите! — крикнула я, пытаясь перекрыть этот гам. — Пожалуйста, выслушайте! Сейчас не время для этого!

— Мы не будем слушать воровку! — снова взвизгнул Мольц, явно наслаждаясь своей ролью. — Она обманом втерлась в доверие к магистру Кесслеру! Она украла мои рецепты! Ее место — в казематах Инквизиции, а не здесь! Зачем ее выпустили?

— Я ничего не крала! — в отчаянии выкрикнула я. — А собрали вас здесь не по моей прихоти! Архилекарь Морган… он ранен! Он… он не может сейчас исполнять свои обязанности, и потому… потому он передал свои полномочия мне!

Это заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы.

На несколько секунд все замолчали, ошарашенно переваривая услышанное. А потом раздался смех.

Громкий, издевательский смех Мольца.

— Передал ей?! Свои полномочия?! — хохотал он, вытирая слезы. — Этой девчонке?! Да она просто лжет! Она сумасшедшая!

— Она врет!

— Не верим!

Я была в отчаянии. Они не верили мне. Они не хотели меня слушать. Шум стоял такой, что я не слышала собственного голоса. Инквизиторы напряглись, положив руки на эфесы мечей. Ситуация выходила из-под контроля.

Я не знала, что делать. В отчаянии обвела взглядом аптеку, ища хоть какую-то поддержку, хоть какую-то спасительную соломинку. Мой взгляд скользнул по дорогим прилавкам, по блестящим склянкам, по суровым лицам инквизиторов… и зацепился за что-то в темном углу, под прилавком, у самой двери, ведущей в подсобное помещение.

Что-то, что заставило мое сердце сначала остановиться, а потом забиться с удвоенной силой.

Туда, видимо, не добралась швабра уборщицы. В пыли, прилипший к ножке прилавка, лежал… клок густого, серого меха. Такого знакомого. Характерного, жесткого меха.

А рядом с ним…

Рядом с ним валялась маленькая, потускневшая медная пряжка.

Точно такая же, как на той потрёпанной сумке, что всегда висела у Тоды на поясе!

Они были здесь! Тода и Ханна!

И были совсем недавно!