Глава 49

Палата была такой же аскетичной, как и все в этом здании.

Голые каменные стены, высокое зарешеченное окно, простая деревянная кровать, стул и тумбочка с кувшином воды. Единственным источником света была одинокая масляная лампа на столе, отбрасывавшая на стены длинные, пляшущие тени.

В воздухе стоял тяжелый, лихорадочный запах болезни, который не мог перебить даже резкий дух уксуса и щелока.

Морган лежал на кровати.

Он был без камзола, в одной рубашке, и она была насквозь мокрой от пота.

Его лицо…

Господи.

Оно было почти неузнаваемо.

Бледное, с синюшным оттенком у губ, черты заострились, под глазами залегли глубокие тени.

Его било крупной, неудержимой дрожью, так что кровать ходила ходуном.

Но он был в сознании.

Его глаза были открыты и горели лихорадочным, почти безумным огнем.

Но самым страшным было не это.

На шее и руках, везде, где я могла видеть, под кожей проступали темные, багрово-синюшные пятна, похожие на уродливые цветы.

Мелкие кровоизлияния.

Септическая форма чумы.

Все мои худшие опасения подтвердились. Инфекция, попавшая прямо в кровь, не оставила ему ни единого шанса на долгое сопротивление.

Сердце сжалось от такой острой, такой невыносимой смеси жалости и вины, что у меня на глаза навернулись слезы.

Это я.

Это все из-за меня. Потому что закрыл меня собой.

Он услышал скрип двери и медленно повернул голову.

Его глаза, обычно такие ясные и ледяные, сейчас были мутными, покрасневшими, но в них тут же вспыхнула знакомая ярость.

— Зоряна? — прохрипел он, и его голос был едва слышен. Какого… демона… ты здесь делаешь? Я же… приказал… Его тут же сотряс приступ жестокого, сухого кашля. Он пытался сесть, но у него не было сил. — Уходи! — рявкнул он, насколько ему позволяло сбитое дыхание. — Немедленно!

— Еще чего! — фыркнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно бодрее, хотя у самой все внутри переворачивалось от ужаса. — Размечтались. Я приготовила лекарство. И, поздравляю, господин Архилекарь, вам выпала великая честь стать первым подопытным кроликом… то есть, пациентом! Так что лежите смирно и готовьтесь к исцелению.

— Ты… сумасшедшая… — прохрипел он, но в его взгляде я увидела не только гнев, но и тень… любопытства? — Можно было… просто передать…

— Категорически с вами не согласна! — бодро возразила я — Я должна лично присутствовать при введении. Мне нужно видеть реакцию, все побочные эффекты. Это же, можно сказать, «бета-версия». Мне еще формулу дорабатывать! Так что, расслабьтесь и получайте… ну, не удовольствие, конечно, но что поделать.

Он смерил меня тяжелым, лихорадочным взглядом, потом, кажется, смирился со своей участью.

— Хорошо… — выдохнул он. — Что… нужно?

— Нужно сделать инъекцию. Внутримышечно.

— В тумбочке набор стерильных шприцов. Куда… колоть будешь? В ягодичную? Или… в дельту?

От этого простого, профессионального вопроса у меня внутри все вспыхнуло. Я почувствовала, как кровь бросается в щеки, и они начинают пылать под маской, пропитанной спиртом.

Черт! Какая нелепая реакция! Я врач!

Я видела сотни голых пациентов!

Мужчин, женщин — какая разница!

Но одна только мысль о том, что мне сейчас придется приказать грозному Архилекарю Моргану снять штаны, или, что еще хуже, сделать это самой… вызвала у меня приступ паники, как у пятнадцатилетней школьницы на первом свидании.

— В плечо! — пискнула я, кажется, слишком быстро и слишком громко. — В дельтовидную мышцу! Так… так будет проще!

Я протерла его плечо спиртом. Кожа была горячей, как печка. Я это чувствовала даже через перчатки.

Затем я взяла «шприц» — толстый стеклянный цилиндр с массивным металлическим поршнем и лишь немногим менее тонкой иглой, которой, казалось, можно проткнуть насквозь дубовую дверь и она даже не погнется — и приставила иглу к коже.

— Сейчас будет немного больно, — предупредила я. — Потерпите.

Я стала медленно вводить желтоватую жидкость в толщу мышцы. Желтоватая, «грязная» жидкость нехотя уходила в тело.

Все.

Я вытащила иглу. Теперь оставалось только ждать.

Я села на край стула, не сводя с него глаз. В комнате повисла тишина, нарушаемая только его прерывистым, хриплым дыханием и треском масляной лампы.

Прошла минута. Две. Пять. Он лежал неподвижно, только ресницы мелко дрожали. И тут он снова задрожал. Сначала мелко, потом все сильнее и сильнее.

Ему становилось хуже!

Архилекарь вдруг выгнулся дугой, его тело свело судорогой. Он схватился за грудь, широко открыл рот, пытаясь вдохнуть, но вместо вдоха послышался страшный, булькающий свист.

— Что… что ты мне… вколола… — сдавленно похрипел он.

О нет. Это было именно то, чего я боялась больше всего.

Это была реакция на «грязное» лекарство.

Мой кустарный пенициллин все-таки был слишком грязным, полным белков, остатков питательной среды!

— Держитесь! — крикнула я, скорее самой себе, чем ему.

Нужно было действовать. Немедленно!

Я бросилась к своей сумке.

У меня не было ни адреналина, ни преднизолона. У меня не было ничего, кроме трав и моей смекалки.

«Так, Зоя, думай! — лихорадочно стучало в висках. — Что это? Аллергия? Шок? Ему трудно дышать.»

Нужен спазмолитик! А еще — для снятия общей интоксикации — нужен был антигистаминный аналог!

Я выбежала из палаты и выкрикнула стоящим у дверей инквизиторам, чтобы как можно быстрее тащили сюда что-то вроде настойки белладонны и корня солодки. Инквизиторы удивились, но побежали все исполнять.

— И воды! Подольше! — крикнула я им вслед.

КОгда они принесли все необходимое, я вернулась к Моргану. Он уже не дрожал, а тяжело, со свистом дышал, его лицо стало синюшным.

— Сейчас, сейчас, потерпите, — бормотала я, дрожащими руками разводя в воде порошок солодки и добавляя несколько капель настойки. Я приподняла его тяжелую голову.

— Пейте! — приказала я, поднося ложку к его губам. Он послушно, с трудом, сделал глоток. Потом еще один.

Я заставила его выпить почти весь раствор.

Теперь оставалось только ждать.

Снова.

Я села рядом, вцепившись в его руку.

Пульс был частым, нитевидным, но он был.

— Холодно… — вдруг прошептал он, и его зубы снова застучали.

Я снова погнала инквизиторов, которые притащили мне второе одеяло.

Озноб был жестоким, но это было хорошо. Это означало, что его организм все еще борется.

Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем дыхание его стало выравниваться. Свист в груди стал тише, синюшность начала отступать.

Он все еще горел, но судороги прекратились.

Архилекарь приоткрыл глаза.

Взгляд его был мутным, блуждающим, но, кажется, более осмысленным.

— Поговори… со мной… — прохрипел он, и его пальцы слабо сжали мою перчатку. — — Не дай… отключиться…

Я вздрогнула.

— О чем? — растерянно спросила я.

— О чем… угодно…

Что я могла ему рассказать?

О своих страхах? О пропавших Тоде и Ханне?

Нет.

Ему нужно было что-то другое.

Что-то, что отвлечет его от боли и лихорадки.

И я, сама не зная почему, решилась.

— Господин Архилекарь, — тихо начала я, — а вы… вы верите, что где-то там, далеко-далеко, есть другие миры? Совсем не похожие на наш?

Он слабо усмехнулся, не открывая глаз.

— Звучит… как сказка…

— Ну и пусть будет сказка, — я улыбнулась, хотя на глаза снова навернулись слезы. — Так даже легче. Тогда… просто представьте. Представьте мир, где нет магии. Совсем. Но люди там научились повелевать молниями, заперев их в провода. Они летают по небу в огромных железных птицах. Они могут говорить друг с другом, находясь на разных концах света, и даже видеть друг друга в маленьких плоских устройствах, помещающихся на ладони.

Он слушал, и его дыхание, как мне показалось, стало ровнее.

— В этом мире, — продолжала я, и мой голос дрожал от нахлынувших воспоминаний, — лекари научились побеждать болезни, которые здесь считаются неизлечимыми. Они могут заглянуть внутрь живого человека, не разрезая его, с помощью особых лучей. Они могут пересаживать сердца от одного человека другому. Они создали лекарства, которые, как и мое, убивают невидимых «тварей», но делают это чисто, без такой… ужасной реакции, как у вас сейчас.

— Фантастика… — фыркнул он. — Но… красиво. Если бы… такой мир… действительно существовал… я бы хотел… узнать о нем больше.

Он сжал мою руку чуть сильнее.

— Расскажи… еще…

Я смотрела на него, на этого человека, который балансировал на грани жизни и смерти, и чувствовала, как между нами протянулась какая-то невидимая, тонкая, но невероятно прочная нить.

Он лежал, охваченный лихорадкой, и слушал мои «сказки» с жадностью ребенка.

Он верил. Или хотел верить.

И в этот момент я поняла, что он, кажется, догадывается. Догадывается, почему я рассказываю ему именно это. И почему я вообще знаю такие вещи. Он, со своим острым, пытливым умом, единственный в этом мире мог бы меня понять.

И от этого осознания, от этой нашей общей, страшной тайны, его рука в моей показалась мне не просто прикосновением, а чем-то… большим.

Это было прикосновение человека, который доверил мне свою жизнь.

Полностью. Без остатка.

И я продолжила говорить.

Я рассказывала ему все, что помнила о своем мире, о чудесах медицины, об антибиотиках, о протезировании, клеточной терапии и так далее. Я говорила, пока его дыхание не стало совсем ровным, пока озноб не отступил окончательно, и он не погрузился в глубокий, целительный сон.

Я говорила, пока мой собственный голос не охрип, а резкий запах спирта от маски не начал вызывать тошноту.

Мой «защитный костюм» пропитался потом, кожаные перчатки стали липкими, а голова раскалывалась от усталости.

Я осторожно высвободила свою руку, еще раз проверила его пульс — слабый, но ритмичный. Температура, кажется, начала спадать.

Кризис миновал.

Мой «грязный» пенициллин, несмотря на жуткую побочную реакцию, кажется, начал работать.

Я вышла из палаты, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

— Мне нужна палата, — бросила я ошарашенному инквизитору у двери. — Отдельная. И чтобы меня никто не будил.

Он кивнул, и меня отвели в такую же каменную, но чистую комнату. Едва моя голова коснулась подушки, я отключилась.

Проснулась я от яркого солнечного света, бившего в окно. Утро. Я спала почти до утра! Первой мыслью было — Морган!

Я подскочила с кровати, наспех привела себя в порядок и кинулась к его палате.

Он был в сознании. И он сидел на кровати, прислонившись к стене. Бледный, измученный, но это был уже тот Морган, которого я знала.

Лихорадочный блеск в глазах исчез, уступив место привычной, холодной ясности. И, о чудо, багровые пятна на его шее и руках… они побледнели!

Не исчезли, нет, но стали заметно светлее!

— Сработало, — выдохнула я, и на меня нахлынула такая волна облегчения, что ноги снова подкосились. — Оно сработало!

— Похоже на то, — тихо ответил он. Его голос был слаб, но это был уже его голос. — Не знаю что мне помогло больше. Твои сказки или сон, но я тут подумал. Насчет твоего массового производства. Пивоварни — это слишком рискованно. Грязно. Ненадежно. Но что, если мы используем не их чаны, а их… хмель?

Я непонимающе моргнула.

— Что?

— Хмель, — повторил он, — Он же обладает сильными консервирующими, обеззараживающими свойствами. Из-за него пиво не скисает. А что, если мы добавим экстракт хмеля в твою питательную среду? Это убьет большинство посторонних «тварей», о которых ты говорила, но не повредит твоему «союзнику», если он действительно так силен, как ты описываешь. Мы получим более чистую культуру. А для самой ферментации мы можем использовать не открытые чаны, а сотни маленьких, запечатанных воском глиняных кувшинов. Их проще стерилизовать и контролировать.

Я слушала его, и у меня отвисала челюсть.

Это было… гениально.

Просто и гениально.

Использовать природный антисептик для создания селективной среды!

Да он… он только что на ходу изобрел основы промышленной микробиологии!

— Это… это сработает! — восхищенно выдохнула я. — Господин Архилекарь, да вы… — Я просто умею слушать, — оборвал он меня. — А теперь иди. У нас нет времени. Надо как можно быстрее сделать это лекарство.

Я кивнула, чувствуя невероятный прилив сил.

Мы спасем их! Мы точно их спасем!

Я уже была у двери, когда он снова окликнул меня.

— Зоряна.

Я обернулась.

— Вчера… когда ты рассказывала про тот свой, другой мир, — он смотрел на меня в упор, и в его синих глазах плясали странные озорные искорки. — То говорила, что там даже имена звучат иначе.

— Да, — осторожно подтвердила я, не понимая, к чему он клонит.

— Скажи, — он чуть наклонил голову, и на его губах появилась тень той самой, его фирменной, чуть насмешливой усмешки. — А как ты думаешь, как бы твое имя звучало в этом «сказочном» мире?