Глава 58

Зоя (днем раньше)

Каждый вдох давался с трудом, жар то отступал, оставляя после себя ледяной пот и дикую слабость, то накатывал с новой силой.

Единственной нитью, связывающей меня с реальностью, была Ханна. Она ворчала, фыркала, жаловалась на запах и неудобства, но ни на секунду не оставляла меня одну.

Она приносила воду, меняла прохладные тряпки на моем лбу, тыкала в меня лапой, если я слишком глубоко проваливалась в забытье, и укрывала своим теплым, пушистым боком, когда меня бил озноб.

— Ну и видок у тебя, — бормотала она, вылизывая шерсть на лапе с видом королевы, снизошедшей до уборки в конюшнях. — Мне кажется, что если бы тебя сейчас обвинили в колдовстве и отдали бы инквизиторам, они бы тебя просто отпустили бы. сказали бы, что их мастер пыток, конечно, зверь, но даже он не в силах доставить тебе больше мучений, чем ты уже испытала.

Я попыталась улыбнуться, но получился лишь болезненный оскал.

И вот, в один из таких моментов относительной ясности, сквозь гул в ушах я различила другой звук.

Слабый, но настойчивый. Стук в дверь аптеки сверху.

— Зоряна? Зоряна, ты там? Отзовись пожалуйста!

Голос был женским, молодым, полным тревоги.

Я замерла, прислушиваясь. Стук повторился.

— Кто... — прохрипела я, но голос сорвался на хрип.

Я не могла крикнуть. Не могла подняться.

Ханна насторожилась, ее уши повернулись к потолку.

— Ханна, — прохриплела я. — Посмотри… пложалуйста…. кто там.

— Опять я? — кошка тяжело вздохнула. — Мало того, что меня сиделкой подрядили, так теперь еще и сторожем. Просто отлично.

— Спасибо тебе… Ханна…

Кошка недовольно фыркнула, но отряхнулась и, с ловкостью, поразительной для ее размеров снова облачилась в свою “старушечью” маскировку и метнулась наеврх.

Через мгновение из-под груды ткани появилась ее знакомая морда. Она метнулась вверх по лестнице, бесшумно, как тень.

Через некоторое время я услышала приглушенные голоса у двери, а потом Ханна вернулась. Выражение ее кошачьей морды было не ворчливым, а... озабоченным.

— Это Лира. Она вся в слезах. Говорит, что ее мама… маме плохо.

У меня внутри все оборвалось.

— Что… что с ней? — еле выдавила я.

Ханна тяжело вздохнула.

— Температура снова подскочила, дышит тяжело, хрипит. И ноги снова отекли, да еще сильнее, чем в прошлый раз. И самое главное — лекарство кончилось. Твой “Серебряный корень”.

Каждое ее слово било по мне, как молот.

Осложнения.

Пневмония, которую мы сдерживали, вышла из-под контроля, превратившись, скорее всего, в отек легких.

И без антибиотика... это был смертный приговор.

Дикое, всепоглощающее чувство вины накрыло меня с головой.

— Надо идти, — вырвалось у меня.

Я попыталась приподняться на локтях, но мир закружился, и я рухнула обратно, закашлявшись так, что в глазах потемнело.

— Куда ты собралась? — Ханна тут же подскочила, удерживая меня сильной лапой. — Как ты собираешься идти? На четвереньках? Или я тебя должна волоком через весь город тащить? Ты сама только что сказала, что у тебя чума! Ты ее заразишь!

— А что мне делать?! — отчаяние душило меня. — Я не могу позволить ей умереть, Ханна! Если я не дам ей лекарства, если я не дам новую схему лечения… Ей очень нужна помощь.

С другой стороны, я не могла не признать, что Ханна права. Если они заразятся по моей вине, у них тогда точно не будет никаких шансов.

Но и оставаться здесь, зная, что мой пациент в критическом состоянии… это было невыносимо.

Ханна посмотрела на меня с необычной для нее смесью раздражения и сочувствия.

— Ну… я вроде как уже и так принарядилась для выхода в свет, — пробормотала она, будто просто разговаривая сама с собой.

Я замерла, смотря на нее. Она... предлагала сходить вместо меня?

— Ханна, — я даже не сразу поняла что она имеет в виду, — Ты поможешь мне?

— Да-да, спасибо потом, восхищения в конце, — отмахнулась она. — Говори быстрее, что делать. А то я еще передумаю.

Сквозь нарастающий жар и боль, я почувствовала такую волну благодарности, что на глазах снова выступили слезы.

— Спасибо, — выдохнула я, собирая мысли в кучу.

Я рассказала ей где взять еще несколько флаконов “Серебряного корня”, сказала где взять мочегонные, противовоспалительные и как все это давать. Информации было так много, что я искренне боялась, что Ханна все напутает или же вообще передумает мне помогать в самый последний момент.

Но кошка только сосредоточенно слушала меня и размеренно кивала:

— “Серебряный корень” в ящике кладовки… толокнянка от отеков, давать

часто… кора ивы в банке с желтой этикеткой, от температуры и боли… наперстянка в шкафчике для сердца, одну сушеную верхушку в пыль, разделить на шесть частей, по одной части каждые шесть часов… если пульс редкий или неровный — прекратить…

— Ты умница, Ханна, все верно… передай Лире пусть подложит под голову маме подушки. И… береги себя. Если увидишь что-то подозрительное — сразу уходи. Не геройствуй.

— Геройствовать — это как раз по твоей части, — фыркнула она, поправляя свою маскировку. — Давай, держись, пока я не приду.

Я лежала, охваченная ломотой и лихорадкой, и проваливалась в беспокойную, тяжелую дрему. Я чувствовала только нарастающий жар собственного тела.

Я пыталась убедить себя, что Ханна — гений маскировки и, конечно, справится. Но мозг рисовал картины одна страшнее другой: Ханну, пойманную патрулем инквизиции и отправленную на костер, Лиру, которая в панике не смогла заварить отвар, Элизу, которая…

Нет, об этом я не думала!

Сколько времени прошло, я не знала.

В лаборатории было темно и тихо.

В какой-то момент я услышала тихий, шаркающий шорох у двери.

Мое сердце подскочило.

— Ханна? — прошептала я, пытаясь повернуть голову на звук. Горло болело нестерпимо. — Как там? Все передала? Как Элиза?

В ответ — тишина. Только тяжелые шаги по каменному полу.

Легкая тревога кольнула меня. Ханна всегда что-нибудь да проворчала в ответ.

— Ханна? — позвала я чуть громче, открывая глаза и щурясь в темноту.

Сначала я различила только силуэт.

Высокий, совсем не кошачий. Потом, когда фигура сделала еще шаг, и слабый свет из окошка упал на лысую голову и узкое, хищное лицо, мир вокруг меня остановился.

Это не Ханна.

Это Дитрих Гниденн.

У меня внутри все перевернулось. Ледяная волна ужаса, острее любого приступа лихорадки, пронзила меня. Я не могла пошевелиться, не могла вскрикнуть. Я могла только смотреть, как мой дядя, с легкой, брезгливой ухмылкой, оглядывает мое убежище.

— Ну, ничего себе, — произнес он наконец, и его гнусавый голос прозвучал в каменном подвале громче, чем крик. — Выходит, мой доносчик не соврал. Ты и вправду здесь. И, судя по всему, действительно больна. Наконец-то мне повезло.

— Как вы…

— Тихо, тихо, — прошипел он, и его голос был полон сладкого, мерзкого удовольствия. Он наклонился надо мной, и я почувствовала запах пота, дорогой кожи и какого-то кислого, неприятного одеколона.

— Что вы здесь делаете?

— Что делаю? — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Пришел проведать свою дорогую племянницу, конечно. А, заодно, избавиться от самой большой занозы в моей заднице.

Я смотрела на него, и мой воспаленный мозг отчаянно пытался собрать в кучу обрывки мыслей. Страх отступил на секунду, уступив место жгучей, всепроникающей ненависти.

— Зачем? — прошептала я. — Зачем все это? Подстава с Арнольфом... Сговор с Мольцем... Неужели только из-за того, чтобы завладеть этой аптекой? Она же не стоит того!

— «Не стоит»? — он фыркнул, и в его смешке звучала неподдельная злоба. — Много ты знаешь, наивная дурочка. Во-первых, эта аптека по праву должна была достаться мне! Я — брат твоего отца! Я старше! Я мужчина! А он, этот сентиментальный дурак, завещал все тебе, сопливой девчонке, лишь потому что у тебя «талант»! Талант что? Варить травки?

Он говорил с такой накипевшей за годы желчью, что слюна брызгала у него изо рта.

— А во-вторых... да, эта аптека того стоит! Но не в том виде, в каком ты ее представляешь! Всего полгода назад, когда твой отец был еще жив, на эту «захудалую» аптеку положил глаз сам магистр городского планирования, Герман Фогель. Ему нужен был этот квартал под снос для расширения Королевской аллеи. И он предлагал за эту развалюху огромные деньги! Сумму, о которой мы с твоим отцом могли только мечтать!

Он вытер рот рукавом, его глаза сверкали в полумраке.

— Но твой благородный папаша отказал! Сказал, что это семейное дело, наследие, и точка! Отказался от состояния! Отказался от связей с сильными мира сего! Из-за каких-то сентиментов и баночек с порошками! После его смерти я думал, наконец-то все устроится. Но нет, он в последний момент переписал аптеку на тебя, а ты сама оказалась такой же упрямой идиоткой. Не хотела продавать ее до последнего!

Теперь все стало на свои места.

Дитрихом двигала не просто жадность. А запоздалая месть брату, перешедшая по наследству.

И огромная, долгожданная финансовая сделка, маячившая на горизонте.

— А как же Мольц? — спросила я, — Как он оказался в это замешан?

— Мольц? — Дитрих пожал плечами. — Ему не нужны конкуренты под боком. Аптека «Мозоли и Средства от моли» процветает, пока твоя лавчонка влачит жалкое существование. Так что за обещание закрыть твою аптеку и немного монет сверху, он с готовностью вызвался помочь. Сам придумал план с Арнольфом, чтобы можно было тебя подставить и ты от безысходности передала бы аптеку мне. А когда это не получилось, то выдвинул против тебя обвинения в краже рецепта.

Он стоял, торжествуя.

И от его слов, от этой смеси мелочной жадности и крупного, темного заговора, мне стало так мерзко, что тошнота подступила к горлу.

Он был хуже чумы.

— Вот и отлично, — прошипел Гниденн, его глаза сияли. Он достал из внутреннего кармана камзола маленький, тонкий флакон из темного стекла. Жидкость внутри зловеще поблескивала. — Никто даже не подумает свалить вину на меня. Чума — она все спишет. Все решат, что тебя добил ослабленный иммунитет. И никто не будет искать доказательств, когда город будет гореть в лихорадке. Аптека достанется мне, а я смогу закончить сделку с Графом.

Я пыталась отползти, но тело не слушалось, парализованное жаром и ужасом.

— Вы… вы не посмеете! — прохрипела я, но голос был слабым, как писк мышонка.

— Не стоит мучиться, моя дорогая племянница, — прошипел он. — Чума — болезнь долгая и тяжелая. Я же предлагаю тебе... своего рода спасение. Практически  милосердие с моей стороны.

Его свободная рука грубо впилась мне в подбородок, заставляя запрокинуть голову. Пальцы были холодными и сильными.

— Открой рот, — скомандовал он, и в его глазах не было ничего человеческого. Только холодный расчет и давняя, выстраданная ненависть.

Я отчаянно затрясла головой, стиснула зубы. Я боролась, сопротивлялась из последних сил, брыкаясь ногами, но была слишком слаба.

Гнидден лишь усмехнулся и сильнее сдавил челюсть, пытаясь ее разжать. Мир сузился до его оскаленного лица, до флакона, который он подносил ко мне.

— Перестань выпендриваться. Все равно уже все кончено.

Кончик флакона коснулся моих губ.

Несколько липких, горьких капель сорвались со склянки и попали мне в рот. Вкус был отвратительный — металлический, чересчур терпкий, ядовитый с горьким запахом миндаля.

Мой мозг даже в полубреду мгновенно поставил диагноз: какой-то аналог экстракта болиголова. Нейротоксин, вызывающий паралич и остановку дыхания. Быстро, «естественно» на фоне сердечной слабости от чумы…

Этот простофиля не смог справиться с экзаменом Архилекаря, зато с пугающей жестокостью продумал мой конец.

Отчаяние достигло пика.

После всех битв, всех надежд — умереть вот так, в грязном подвале, от руки жалкого, алчного негодяя это было неправильно...

И в этот миг, когда темная жидкость уже начала жечь губы, сбоку, из кромешной темноты, раздался звук.

Низкий, утробный, полный чистой, первобытной ярости

— МЯЯЯЯЯЯЯЯУУУУУУ!

В следующую секунду на Дитриха обрушилось пушистое белое пятно с горящими в темноте янтарными фонарями-глазами.

Ханна!

Она вцепилась ему в руку с флаконом всеми когтями, как тигрица.

Раздался дикий, перепуганный вопль Гниддена.

Сила кошачьего удара была невероятной.

Тогда как Дитрих отлетел в одну сторону, флагон, который он держал в руках, полетел в противоположную и, судя по звуку, разбился где-то в углу.

Ханна снова спасла меня.

В который раз…

— Хан... на... — попыталась я позвать ее, но почти не услышала собственного голоса.

Я только успела увидеть как ее огромная, пушистая морда склонилась ко мне, а потом… потом меня накрыла темнота.