Глава 64

Внутри у меня все обрывалось.

Мне нужен был налоксон. Опиоидный антагонист, от одной инъекции которого Арнольф гарантированно пришел бы в себя, а его дыхание восстановилось бы.

Вот только, в этом магическом средневековье его не изобретут еще сотни лет.

Но отчаяние — плохой советчик.

Я заставила мозг работать.

Если нельзя заблокировать действие опиатов, нужно попытаться пересилить их. Сверхмощный стимулятор. Что-то, что встряхнет его нервную систему, заставит сердце колотиться как бешеное, а легкие — хватать воздух, несмотря на парализующий яд.

Это был риск. Гигантский. Передозировка стимулятором на таком ослабленном организме могла убить его так же верно, как и сам яд.

Но альтернатива — медленное угасание здесь, на этих простынях от удушья. Сколько он так еще протянет? Несколько дней? Может, недель? Но даже при самом благоприятном прогнозе, исход все равно один. Мозгу наносится непоправимый ущерб, он медленно разрушается, что, в конечном итоге, приведет к его полному отказу.

Я не успела даже закончить мысль, как дверь в палату с грохотом распахнулась.

Дверь в палату с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену. В проеме, залитый светом из коридора, стоял магистр Альберт фон Кесслер. Его лицо, обычно бледное и надменное, сейчас было красно от гнева.

В тот момент, когда дверь только начала открываться, краем глаза я увидела, как Ханна, сжавшись в пружину, метнулась под высокую кровать Арнольфа и исчезла в темноте.

— Вы?! — проскрежетал Кесслер, и его взгляд, будто раскаленный гвоздь, вонзился в меня. — Вы уже на ногах? Как вы... — Он осекся, и его глаза сузились до щелочек. — Нет. Это не важно. Какого демона вы снова ворвались к моему пациенту, которого сами же и довели до такого состояния! Или вы решили окончательно его добить?! Немедленно вон! И чтобы я вас больше здесь не видел, или я велю инквизиторам заковать вас в кандалы прямо здесь!

Он был похож на разъяренного быка. Любая логика в такой момент была бесполезна. Но отступать было нельзя.

— Магистр Кесслер, пожалуйста, выслушайте меня! — выпалила я. — Я не травила его. Но я знаю, что с ним на самом деле. Я знаю, как ему помочь.

— Молчать, шарлатанка! — рявкнул он. — Именно ваши «знания» и сделали с ним это!

— Сколько времени вы уже пытаетесь его привести в чувство? — не отступала я, глядя ему прямо в глаза. — Несколько дней? неделю? Вы перепробовали все средства, которые работали при отравлении, но он все так же лежит без движения, а вы не знаете почему? Я могу ответить на этот вопрос! Потому что ваши методы не работают! Вы лечите не ту болезнь!

— Вы еще смеете учить меня?! — Кесслер побагровел. — Я — магистр этой лечебницы! Вы — лишенная лицензии отравительница, на которую есть улики!

— Тогда позвольте доказать! — крикнула я в отчаянии. — Прямо сейчас! Под вашим личным присмотром! Вы будете стоять здесь и наблюдать за каждым моим движением. Если я хоть на йоту отступлю от того, что скажу, если вы заподозрите хоть малейшую угрозу — вы вправе будете вышвырнуть меня отсюда и сделать со мной все, что сочтете нужным! Но дайте мне шанс! Ради него!

Я указала на неподвижное тело Арнольфа.

В глазах Кесслера бушевала буря.

Его профессиональная гордость боролась с ненавистью ко мне, любопытство — с недоверием.

Он молчал, тяжело дыша.

— Вы столько всего уже перепробовали, — тише, но настойчивее, добавила я. — Что вам стоит рискнуть еще раз? Тем более, что риск — только мой. Если я ошибусь, вы получите железное доказательство моей вины. А если я права... вы спасете жизнь важному человеку и получите славу лекаря, который совершил невозможное.

Он все еще колебался.

Я поняла, что нужен последний, решающий аргумент. Аргумент, который заденет его там, где он наиболее уязвим — в его амбициях.

— И в качестве гарантии, — сказала я четко, выдерживая его взгляд, — если моя попытка не увенчается успехом... я обязуюсь поставлять в вашу лечебницу мой «Эликсир Серебряного Корня» и «Сердечник Успокаивающий». Бесплатно. За свой счет. Ровно столько, сколько вам потребуется. Асмодей Браун должен был показать вам, как они работают.

Я ставила на кон все, что у меня было — репутацию, будущее аптеки, единственный источник дохода.

Кесслер замер.

В его глазах мелькнул холодный, расчетливый блеск.

Бесплатные, эффективные лекарства, которых постоянно так сильно не хватало его лечебнице…

Это был соблазн, с которым трудно было спорить.

К тому же, он действительно ничего не терял. Либо он получает лекарства и окончательно губит меня, либо... получает ожившего пациента и славу, которой потом можно будет прикрыться.

Прошла долгая, тягучая минута. Наконец, он резко кивнул, его челюсти были сжаты.

— Хорошо. Я согласен. Но только на моих условиях. Вы делаете только то, что я разрешу. Одно неверное движение — и все. Вы окажетесь не только под усиленным наблюдением, но и прикованным к кровати. Вам ясно?

— Совершенно, — выдохнула я с облегчением.

— Итак, — он скрестил руки на груди, смотря на меня свысока. — Что вы собираетесь делать?

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Теперь нужно было объяснить всё так, чтобы даже этот упрямый педант понял.

— Магистр, проблема Арнольфа не в обычном яде, — начала я, стараясь говорить максимально четко. — Его отравление — двойное. Первое — маковая настойка, к которой его тело давно привыкло. Она замедляет всё: пульс, дыхание, мысли. Второе — другой яд, который ударил именно по мышцам, отвечающим за дыхание. Его тело не борется с отравой. Оно... уснуло вместе с ней. Арнольф в коме от нехватки воздуха, которая длится уже давно.

— Бред, — отрезал Кесслер, но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Ни один известный яд не действует так избирательно.

— Может, и не известный вам, — не удержалась я, но сразу же смягчила тон. — Но факт в том, что все ваши очищающие средства не работают. Потому что они выводят то, чего уже нет. Яд сделал свое дело — связал нервные окончания. Теперь нужно не выводить, а... пересилить.

— Каким образом? — спросил он с ледяным презрением.

— Нужно дать его нервной системе такой мощный толчок, такой сигнал тревоги, чтобы она проснулась и заставила все работать, несмотря на паралич. Нужен сильнейший стимулятор.

Кесслер нахмурился.

— Стимулятор? На сердце, которое и так еле бьется? Вы хотите его добить?

— Его сердце бьется медленно, потому что мозг не дает команды, — настаивала я. — Если мы резко подстегнем мозг, сердце заработает быстрее. Да, это риск. Но сейчас его мозг и тело медленно умирают от нехватки воздуха. Это как... как тлеющий уголек. Можно дать ему затухнуть, а можно резко раздуть — и есть шанс, что он вспыхнет снова.

— Каким «раздуванием» вы собрались заниматься? — его голос был полон сарказма.

— Настойкой красавки, дурмана, наперстянки. Что-то из того, что вы используете в крошечных дозах при обмороках или шоке.

— Вы с ума сошли! — взорвался Кесслер. — Это убийство! Вы предлагаете травить и без того отравленного человека другим ядом! Да я лучше сам выпью эту дрянь, чем позволю вам...

— Магистр! — перебила я его, вкладывая в голос всю свою волю. — Я знаю, что это яды. Но в точной, выверенной дозе, они могут сработать как противоядие. Они заставят его сердце колотиться, дыхание участится, зрачки расширятся... Это выведет его из этого состояния оцепенения.

— Пошли отсюда прочь! Прямо сейчас! — Кесслер не хотел меня слушать и показал на дверь.

— Да послушайте меня, это единственный шанс! — не отступала я, тоже повышая голос. — Вы что, не видите, что он умирает? Каждый день, который он лежит здесь, его мозг разрушается от нехватки воздуха! Вы видели его зрачки? Видели, как он еле дышит? Через несколько дней, даже если мы каким-то чудом выведем яд, от него останется только оболочка! Он будет овощем, магистр! Вы хотите этого?

Кесслер замер.

Его взгляд метнулся к бледному лицу Арнольфа, к едва поднимающейся груди. Я видела, как в его глазах борются ужас, гордыня и просыпающийся интерес истинного лекаря, который впервые за долгое время столкнулся с загадкой, не имеющей готового ответа в его учебниках.

— Вы видели, как работают мои лекарства. Поверьте мне еще раз. Я рассчитаю дозу. Я буду делать все на ваших глазах. Если что-то пойдет не так — вы сможете все остановить. Но дайте нам этот шанс. Ему. И вам.

Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тихим, жутковатым хрипом Арнольфа. Кесслер сжал кулаки.

Наконец, он резко, будто отрубая, кивнул.

— Хорошо. Но я буду лично контролировать каждую каплю. И если его состояние хоть на йоту ухудшится...

— Вы тут же прекратите все, — закончила я за него. — Договорились.

Кесслер, бормоча что-то недовольное под нос, вышел в коридор и отдал приказ.

Через несколько минут санитар принес тяжелый деревянный ящик, полный склянок и пузырьков. Все сильнодействующие и опасные.

— Как вы рассчитаете дозу? — спросил Кесслер, наконец, и его голос звучал глухо, без прежней ярости. — Одна лишняя капля — и вы убьете его.

— Я буду начинать с микродозы, — быстро ответила я, чувствуя, что лед тронулся. — Капля. Буквально. Мы разведем экстракт в воде. И будем вливать по капле, постоянно проверяя пульс и дыхание. Как только дыхание участится, а пульс станет четче — сразу остановимся.

Кесслер брезгливо капнул одну каплю мутной жидкости в маленькую серебряную ложку с водой, которую подал санитар. Его рука не дрожала, но в глазах читалась готовность в любой момент все опрокинуть.

— И как вы собираетесь это влить? Он не глотает.

— Капнем под язык, — сказала я. — Слизистая впитает.

Я взяла ложку и, подойдя к Арнольфу, осторожно оттянула его нижнюю губу. Капля раствора упала под язык. Мы замерли, наблюдая.

Сначала ничего.

Прошла минута. Две.

Кесслер уже начал было презрительно фыркать, как вдруг...

Пальцы Арнольфа на простыне слабо дернулись.

Потом — веко.

Его редкое, поверхностное дыхание на секунду сбилось, стало чуть более шумным, прерывистым. На его бледных щеках проступил едва заметный розоватый румянец.

— Пульс? — спросила я.

Кесслер тут же приложил пальцы к шее Арнольфа.

— Чаще! И... сильнее!

— Еще одну каплю, — сказала я, чувствуя, как сердце колотится у меня в груди. Мой замысел работал, но нужно было быть осторожнее.

— Вы с ума сошли! — прошипел Кесслер. — Вы видите, он и так на грани!

— Он на грани пробуждения, — возразила я. — Его дыхание все еще слишком слабое. Нужно усилить сигнал. Одну каплю. Последнюю.

Стиснув зубы, Кесслер накапал еще одну.

Я снова ввела раствор.

На этот раз реакция была резче.

Арнольф слабо закашлял — сухим, беззвучным кашлем. Его грудь затрепетала, дыхание стало более глубоким, хоть и все еще хриплым. Но вместе с тем его лицо исказила гримаса. Его руки начали мелко, быстро дрожать.

— Слишком много! — крикнул Кесслер. — У него начинаются судороги! Остановить!

— Нет! — почти закричала я, блокируя его руку, тянувшуюся к зельям с успокоительными. — Это не судороги! Это тремор, дрожь от перевозбуждения! Его нервная система просыпается! Ему нужно сейчас не усыплять, а поддержать! Глюкозу! Что-то сладкое, для энергии! И быстрее!

Кесслер, ошеломленный моей резкостью, на секунду застыл. Потом, скрипя зубами, кивнул санитару.

— Медовой воды! Живо!

Пока санитар бежал, я прижала ладони к вискам Арнольфа, пытаясь успокоить его конвульсивную дрожь. Его зрачки, которые я снова проверила, уже не были булавочными. Они расширились, но реакция на свет была вялой.

— Держись, — шептала я ему, не обращая внимания на Кесслера. — Почти все. Просыпайся.

Санитар влил в рот Арнольфа несколько ложек теплой медовой воды. Какое-то количество пролилось, но часть он сглотнул рефлекторно.

Дрожь стала понемногу стихать, переходя в мелкую мышечную рябь. Дыхание его выровнялось. Оно все еще было неглубоким, но уже не тем еле уловимым шепотом.

И самое главное — его веки задвигались быстрее.

Он медленно, мучительно медленно, открыл глаза.

Сначала это были просто тусклые, ни на чем не сфокусированные щелочки. Потом зрачки сузились, пытаясь поймать свет свечи.

Его взгляд блуждал по потолку, потом скользнул по моему лицу, закутанному в маску, по лицу Кесслера, склонившегося над ним в немом изумлении.

Губы Арнольфа шевельнулись. Из его горла вырвался хриплый, едва слышный звук, больше похожий на стон.

— ...где... я...?

Магистр Альберт фон Кесслер замер, глядя на ожившего пациента, а потом медленно, очень медленно, перевел этот полный невероятного изумления взгляд на меня.

В его глазах не было уже ни гнева, ни презрения.

Было только потрясение, граничащее со страхом.

Страхом перед тем, чего он не понимал, но что только что произошло у него на глазах.