Эпилог

Шесть месяцев спустя

В столице стояла невыносимая жара, от которой я уже давно отвыкла, как, собственно, и от самого города. Теперь Логердель был моим домом, а Иверроун казался чужим, слишком шумным и очень суетливым. Мобили грохотали по улицам, люди куда-то спешили, уставившись себе под ноги, натыкались друг на друга, никто никого не замечал. Совсем не так, как в нашем маленьком городе на Севере, где почти все между собой знакомы.

Мы с Рэмом вышли из Дома Советов в половине второго. Солнце стояло высоко и пекло нещадно, я обмахивалась веером, тут же вытирала мокрое лицо платочком.

В моей сумке лежали документы — свидетельство, что дом моего отца отныне принадлежит мне. Папа оставил его мне, не вычеркнул меня из своей жизни, как я боялась. Он любил Лорен, и эта любовь ослепила его, но не заставила предать меня до конца.

Лорен с дочерью, как рассказали мне бывшие соседи, теперь обитала где-то на окраине столицы. Она снова вышла замуж, за какого-то торговца, и, говорят, была счастлива.

Я не искала с ними встречи. Не из злости, просто не видела в этом смысла. Лорен не нуждалась во мне, а я — в ней. У каждого из нас была своя жизнь, и наши дороги разошлись навсегда. Да и вряд ли она пустит меня на порог.

Кошка Динь, пушистая белоснежная кокетка, теперь жила у соседей. Я видела ее мельком, когда мы заходили к ним — она спала на подоконнике, свернувшись клубком. Меня она, конечно, не вспомнила бы, так что я не стала ее будить.

Как только я получила документы на дом, я тут же подала прошение о его продаже. Мне не нужен был этот особняк в столице, наполненный призраками прошлого. На деньги, которые я получу, мы с Рэмом купим в Логерделе дом побольше, чтобы в нем поместились и мы, и Лина с Ароном, которые теперь живут с нами.

А еще мы ждали ребенка в начале осени. Живот уже округлился, и я то и дело прикладывала к нему ладонь, чтобы почувствовать, как малыш шевелится. В каком-то смысле во мне вновь находилась чужая душа, но это было невероятное ощущение — совсем не похожее на то, что я испытывала, когда в меня вселялись души умерших.

Я прищурилась от слепящего солнца, глубоко вздохнула и неуклюже принялась спускаться по лестнице Дома Советов.

— Пойдем, — сказала я, беря Рэма за руку. — Хочу увидеть ярмарку.

Ярмарка раскинулась на главной площади столицы — пестрая, шумная. Повсюду стояли палатки с товарами: ткани, украшения, книги, игрушки, какие-то забавные безделушки. Крики зазывал сливались в общий гул, который заглушался детским смехом.

Рэм купил мне сахарную вату, и я ела ее с наслаждением, неторопливо. Он смотрел на меня с улыбкой, от которой у меня до сих пор замирало сердце, сколько бы раз я ее ни видела.

— Ты выглядишь счастливой, — заметил он, обнимая меня за плечи.

— Так и есть, — ответила я, прижимаясь к нему. — Дурацкая вата для детей, жаркое солнце, ты рядом. Чего еще желать?

— Может, мороженого? — Он кивнул на лоток, где продавец в белом колпаке ловко управлялся с совком и вафельными стаканчиками.

— Нам пора домой. — Я вздохнула, взглянув на часы. — Поезд через два часа, но… думаю, мы все же успеем съесть мороженое.

Мы купили два рожка и устроились на скамейке в тени клена.

— Даже в самых смелых мечтах я не видел, что буду гулять на ярмарке в столице с беременной женой, — задумчиво хмыкнул Рэм.

— Зато ты мечтал о винограднике на Юге, — напомнила я. — Уже не хочешь?

— С тобой я отправлюсь куда угодно, но виноградник, пожалуй, подождет.

Он поцеловал меня, невесомо коснувшись моих губ своими. Я закрыла глаза, растворяясь в этом мгновении.

— Я люблю тебя, — прошептала я ему в губы.

— А я тебя, — ответил он. — Сильнее, чем вчера, и меньше, чем завтра.

Конец.