Глава 18. Мадрид. Победа и поражение

Арина проиграла финал.

Счет был не разгромным — 4:6, 7:5, 3:6. Немка, двадцатая ракетка мира, играла выше своего рейтинга, но это не оправдание. Арина проиграла потому, что после полуфинала с Милицей не осталось сил. Не физических — ментальных. Каждая провокация Милицы высосала из нее больше, чем она думала.

Она стояла под душем, уставившись в кафель. Вода была горячей, почти обжигающей, но она не чувствовала. Тело помнило каждый мяч, каждую ошибку. Плечо ныло — перегрузила подачу.

В номере она упала на кровать лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и бессонницей. Часы на тумбочке показывали десять вечера. Мирко выиграл свой финал за час до ее матча — она видела табло, когда выходила с корта. 6:3, 7:5. Красиво, без шансов для соперника.

Он не писал. Она — тем более.

В одиннадцать раздался стук. Короткий, уверенный.

Арина не встала.

— Уходи, — сказала она в подушку. Голос прозвучал глухо, и она сама не поняла, хочет ли, чтобы он ушел.

Дверь открылась. Щелчок замка. Шаги — тяжелые, но мягкие, ковролин глушил.

— Ты не заперлась, — сказал Мирко.

— Значит, подсознательно хотела, чтобы ты вломился. — Она сказала это с вызовом, но внутри все сжалось: да, хотела. Знала, что он придет. Ждала.

— Я не вломился. Я пришел.

Она села на кровати, откинула волосы с лица. В зеркале напротив увидела себя — растрепанную, красные пятна на щеках, глаза опухшие. Она не плакала, но все лицо кричало об истерике. Она ненавидела себя за это.

— Поздравляю с победой, — сказала она сухо.

— Спасибо.

— Иди празднуй. Твоя команда, наверное, ищет тебя.

— Я сейчас там, где хочу быть.

Он сел на край кровати, не спрашивая разрешения. Матрас скрипнул, пружины прогнулись под его весом. От него пахло шампанским — кто-то все же успел поздравить — и его собственным гелем для душа. Победный запах, смешанный с усталостью. Арина почувствовала, как ее дыхание сбилось.

— Ты играла хорошо, — сказал он.

— Я проиграла.

— Ты отдала все силы. Это видно. И ты выиграла у Милицы.

— Это был полуфинал. Не финал.

— Арина.

Он взял ее за руку. Пальцы горячие, шершавые. Она не отдернула. В груди все стихло на мгновение, а потом пульс сорвался в галоп. Она чувствовала, как его пульс — спокойный, ровный — передается через ладонь.

— Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Серо-голубые, красные от бессонницы и невыплаканных слез. Он смотрел в упор, и в его взгляде не было жалости. Только то, от чего ей хотелось плакать еще больше.

— Ты проиграла один матч, — сказал он. — Не карьеру. Не жизнь. Один матч.

— Я не хотела проигрывать вообще.

— Никто не хочет. Но это часть игры. Ты научишься.

Она усмехнулась — горько, криво.

— Ты научился?

— Каждый день учусь.

Он отпустил ее руку. Она почувствовала, как тепло ушло, и на секунду ей стало холодно. Но он не отошел. Просто сидел рядом, глядя прямо перед собой.

— Я пропускаю Рим, — сказала Арина. — Артем сказал, что я перетренировалась. Нужно восстановление. Две недели дома.

— Две недели?

— Да. — Она произнесла это с вызовом, ожидая, что он скажет «останься». Но он молчал.

— А потом?

— Потом Париж. Roland Garros.

Он повернул голову, посмотрел на нее.

— Я буду в Риме.

— Знаю.

— Мне нужно. Воронов травмирован. У меня есть шанс подняться в рейтинге. Выиграть еще один титул перед Парижем.

— Я не прошу тебя оставаться.

— А я не прошу тебя не ехать.

Они замолчали. Вентиляция гудела где-то за стеной, тикали часы. Арина смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали.

— Я буду скучать, — сказал он.

Она не ответила. В горле встал комок.

— Я тоже, — выдавила она, наконец.

Мирко взял ее за подбородок, повернул к себе. Пальцы горячие, уверенные. Она закрыла глаза.

— Не надо меня жалеть.

— Я и не жалею.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы сказать, что я хочу быть с тобой. Не только сегодня. Не только в Мадриде.

Ее руки дрожали. Она боялась: если откроет глаза, увидит, что он улыбается, или, наоборот, что он уже ушел. Но он был здесь.

— Мирко.

— Что?

— Не говори того, чего не можешь исполнить.

— Я не говорю. Я делаю.

Арина открыла глаза. Он смотрел на нее — серьезно, без тени усмешки. И она поняла: он не врет. Он действительно попытается. И от этого стало страшно и легко одновременно.

Мирко наклонился, поцеловал ее — медленно, без грубости. Губы сухие, горячие. Вкус соли, его шампанского, ее еще не высохших слез. Она ответила, уткнувшись носом в его щеку, вдохнула запах победы и пота, и где-то в груди отпустило — не до конца, но чуть-чуть, настолько, чтобы перестать сжиматься в комок.

Поцелуй углубился. Его руки скользнули под ее футболку, гладили спину — не спеша, не требуя. Она выгнулась навстречу, пальцы запутались в его мокрых волосах.

— Я не хочу грубо, — прошептала она. Внутри колотилось: «А что, если он не услышит?»

— Не буду. — Его голос был тихим, и она поверила.

Он стянул с нее футболку медленно, целуя каждое открывающееся место. Ключицу, плечо, грудь. Она откинула голову, закрыла глаза. Лучше не смотреть — чувствовать. Его губы, горячие, сухие, скользили по коже, оставляя дорожку мурашек. Пальцы гладили живот, бока, спускались ниже, и она задержала дыхание, ожидая.

— Ты красивая, — сказал он. — Даже когда злишься. Даже когда плачешь.

— Я не плачу. — Она открыла глаза, посмотрела в его серо-зеленые.

— Твои глаза мокрые.

Он провел большим пальцем по ее щеке, будто вытирая след, которого не было. Она сжала его руку, не давая убрать.

— Не останавливайся.

Она сняла с него футболку, прижалась грудью к его груди. Кожа к коже, жарко, влажно. Он обнял ее, уткнулся лицом в ее волосы, вдохнул.

— Я так хотел быть здесь, — сказал он. — В финале играл, а думал о тебе.