Глава 1.

Глава 1

Цена первого вдоха

Амелия Дайер проснулась с ощущением, что у неё украли не жизнь — жизнь, кажется, уже забрали до этого, — а тело.

Причём украли без примерки, без согласования размера и, судя по всему, без малейшего уважения к медицинскому анамнезу прежней владелицы.

Первым пришёл запах.

Не боль, не свет, не память, не мистическое сияние с хором ангелов, как любили описывать в дешёвых романах молоденькие медсёстры на ночных дежурствах. Нет. Мир встретил её не божественной музыкой, а вонью.

Кислое молоко. Моча. Сырость. Залежалое бельё. Угольный дым, въевшийся в стены. Прогорклый жир. Детская рвота. Старые травы в мешочках, которые кто-то, видимо, считал лекарством просто потому, что они страшно пахли. И поверх всего — тёплый, тяжёлый, удушливый дух комнаты, где слишком давно не открывали окна и слишком часто надеялись, что «само пройдёт».

Амелия резко вдохнула — и тут же пожалела.

— Господи, — прохрипела она. — Если это рай, то у небес отвратительный отдел санитарного контроля.

Голос был не её.

Она застыла.

Не её.

Мягче. Ниже. С глуховатой хрипотцой, но молодое горло отзывалось иначе, не так, как её привычное, прокуренное больничным кофе, бессонницей и пятнадцатью годами командного тона.

Амелия медленно открыла глаза.

Потолок был низкий, потемневший от копоти, с тонкой трещиной возле балки. Не белые плиты больничной палаты. Не лампы родильного блока. Не стеклянная перегородка, за которой мелькала Инга с лицом злой святой.

Комната была чужая.

Тяжёлые тёмные занавески висели у окна, пропуская серый утренний свет полосами. На стенах — выцветшие обои с мелкими цветами, когда-то, наверное, нарядными, а теперь похожими на больную сыпь. У камина уголь тлел вяло, не давая толком ни тепла, ни уюта. На стуле лежало платье — тёмно-синее, почти чёрное, с узким лифом, длинной юбкой и пуговицами до самого горла. Такое платье не надевали, такое сооружали вокруг женщины, чтобы она сразу понимала: свобода движений — излишество, выдуманное распущенными будущими поколениями.

Амелия лежала на узкой кровати под тяжёлым шерстяным одеялом, которое пахло пылью, старым телом и чем-то горьким.

— Так, — сказала она осторожно. — Либо я умерла, либо меня очень неудачно перевели в историческое отделение.

Она попыталась сесть.

Тело послушалось слишком быстро.

И это было страшнее всего.

Не болела поясница — та самая, родная, выстраданная, которую она знала по каждой ночной смене. Не тянуло левое колено. Не ныли пальцы, привыкшие к перчаткам и бесконечной работе. Не было тяжести в плечах зрелой женщины, которая слишком долго таскала на себе чужие жизни, чужие страхи и собственное одиночество.

Тело было молодым.

Гибким.

Лёгким.

До неприличия лёгким.

Амелия села, схватившись за край матраса, и уставилась на свои руки.

Тонкие пальцы. Узкое запястье. Кожа белая, гладкая, почти прозрачная у вен. На среднем пальце — след от кольца. Ногти короткие, но неровные, будто их грызли или обрезали в спешке. Не её руки. Совсем не её.

— Прелестно, — выдохнула она. — Просто прелестно. Я всю жизнь просила у вселенной отпуск, а не пересадку личности.

За стеной заплакал ребёнок.

Не громко. Слабо. Прерывисто.

Амелия замерла.

Плач повторился. Тонкий, иссушенный, с сиплым надрывом в конце.

Все мысли о чужом теле отступили на шаг.

Потом ещё на один.

Профессиональный слух включился раньше страха.

Это был не обычный голодный плач. Не каприз. Не мокрая пелёнка. Там было дыхательное усилие, пересохшее горло и плохая сила звука.

— Потом, — сказала она сама себе. — Истерика потом. По талончику. В порядке общей очереди.

Она откинула одеяло, опустила ноги на пол — и едва не вскрикнула от холода. Доски под ступнями были ледяные, шероховатые, с крошками грязи. На ней была длинная ночная рубашка, плотная, грубая, завязанная у горла. Волосы упали на лицо тяжёлой волной.

Тоже не её волосы.

Амелия машинально откинула их назад — и застыла снова.

В углу комнаты, между шкафом и туалетным столиком, стояло большое зеркало в потемневшей резной раме.

Она медленно повернулась.

И увидела себя.

Нет.

Не себя.

Молодая женщина лет двадцати семи, может, двадцати восьми. Высокая, тонкая, с узкими плечами, тёмными волосами, немного растрёпанными после сна, с бледным лицом и глазами, которые смотрели на Амелию из зеркала слишком пристально. Глаза были серо-зелёные, глубокие, с тенью усталости под нижними веками, но в них сейчас отражался такой ошарашенный ужас, что Амелия почти посочувствовала незнакомке.

Почти.

Потому что незнакомка была ею.

Она подошла ближе, подняла руку. Отражение повторило движение.

Амелия ущипнула себя за щёку.

Больно.

— Великолепно, — сказала она. — Значит, не галлюцинация. Как жаль. Галлюцинации хотя бы можно списать на переработку и недостаток магния.

На стуле лежало то самое тёмное платье. Она взяла его, прижала к себе перед зеркалом и вдруг подумала совершенно глупо, почти истерично: «Как Скарлетт О’Хара перед тем, как опять пойти воевать со всем миром. Только у Скарлетт были занавески красивее, талия тоньше и, кажется, меньше детской мочи в воздухе».

От этой мысли ей захотелось смеяться.

Смех застрял в горле.

За стеной снова заплакал ребёнок. Уже слабее.

Амелия выронила платье на кровать.

— Завтра, — сказала она зеркалу. — Завтра я подумаю, кто ты, кто я, почему мы обе попали в этот цирк и где, чёрт побери, мой нормальный век. А сейчас…

Она резко развернулась к двери.

— Сейчас кто-то плохо дышит.

Дверь распахнулась с жалобным скрипом.

Коридор был узким, полутёмным, с облупленными плинтусами и запахом, который уверенно доказывал: проветривание здесь считали чем-то вроде французской распущенности. Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались женские голоса, приглушённый шёпот, шаги.

Амелия пошла на звук плача.

Шла быстро, босая, в ночной рубашке, с волосами, падавшими на плечи, и с выражением лица, от которого в её прошлой жизни ординаторы начинали вспоминать молитвы, даже если были атеистами.

Первая детская комната оказалась за второй дверью.

Она открыла её — и остановилась на пороге.

На секунду.

Только на секунду.

Потому что даже профессионал имеет право мысленно сказать: «Да вы издеваетесь».

В комнате было пять колыбелек. Нет — шесть. Одна стояла у стены почти в тени. На стуле валялась груда пелёнок. На полу — миска с мутной водой, рядом влажная тряпка, уже давно потерявшая право называться тряпкой и перешедшая в категорию биологической угрозы. Окно закрыто. Воздух тяжёлый. У камина сушились маленькие рубашонки, от которых шёл запах кислого молока.

В трёх колыбельках дети плакали. Один кричал громко, зло, с хорошей силой — этот, спасибо Господи и всем богам педиатрии, пока не главный. Второй всхлипывал, захлёбываясь. Третий лежал слишком тихо.

Именно к нему Амелия бросилась первой.

Ребёнок был крошечный, красный пятнами, горячий. Губы сухие. Дыхание частое, поверхностное. Пелёнки влажные. Под шейкой прела кожа. Запах кислый, тревожный.

— Так, мой хороший, — пробормотала она, осторожно касаясь лба. — Температура. Обезвоживание. Дыхание дрянь. Просто праздник, а не утро.

За спиной ахнули.

Амелия обернулась.

В дверях стояла молодая служанка с ведром. Широкое лицо, веснушки, рыжеватые волосы под чепцом, рот приоткрыт. Видимо, зрелище хозяйки в ночной рубашке, босой и склонившейся над ребёнком, не входило в обычный распорядок дома.

— Вы кто? — спросила Амелия.

Девушка побледнела так, будто её спросили не имя, а признание в убийстве королевы.

— М-миссис Дайер…

— Я не спрашиваю, кто я. Это мы ещё выясним, не переживай. Я спрашиваю, кто ты.

Служанка моргнула.

— Мэри, мэм.

— Отлично, Мэри. Вода есть?

— Ведро…

— Я вижу ведро. Ведро — замечательное изобретение человечества, но меня интересует содержимое. Вода чистая?

Мэри посмотрела в ведро с таким видом, будто чистота была понятием философским.

Амелия закрыла глаза на один вдох.

— Значит, нет. Горячая вода. Немедленно. Чистые тряпки. Самые чистые. Простыни. Пелёнки. Всё, что можно кипятить — кипятить. Всё, что нельзя кипятить, но можно выстирать — стирать. Окно открыть.

Мэри не двигалась.

— Мэм, но…

— Что «но»?

— Окно… холодно.

Амелия медленно повернула голову к закрытому окну, потом обратно к служанке.

— Мэри, если выбирать между холодно и задохнуться в этом музейном образце вони, я выбираю холодно. Открыть окно.

Мэри вздрогнула и побежала.

Амелия снова склонилась над ребёнком.

— Ну что, малыш. Добро пожаловать в филиал ада с плохим менеджментом. Сейчас попробуем немного повысить стандарты обслуживания.

Она распеленала его, убрала мокрую ткань, осторожно повернула на бок, проверила рот, нос. В голове сами собой шли расчёты: дыхание учащённое, температура высокая, кожа сухая, вероятно, инфекция, обезвоживание. Нужны жидкость, тепло без перегрева, чистота, наблюдение, аккуратное охлаждение, смена белья. Лекарства? Что есть в этой эпохе? Чёрт его знает. Что можно безопасно? Вода. Кипяток. Травяные отвары — осторожно. Молоко? Только если нормальное. Кормление маленькими порциями. Гигиена. Воздух.

Смешно.

В двадцать первом веке она бы уже потребовала анализы, мониторинг, неонатолога, антибиотик по показаниям, кислород, инфузию.

Здесь у неё были грязная комната, испуганная Мэри и собственные руки.

— Роскошно, — пробормотала Амелия. — Просто курорт. Осталось найти коктейль с зонтиком и дефибриллятор в комоде.

Дверь снова распахнулась.

На пороге появились ещё две женщины. Одна постарше, сухая, высокая, с лицом строгой селёдки и руками человека, который всю жизнь работал и не ждал за это благодарности. Вторая — моложе, круглолицая, в переднике, с огромными глазами и красными от стирки руками.

— Что случилось? — спросила старшая. — Миссис Дайер, вы…

— Имя.

— Что, мэм?

— Ваше имя.

— Нора, мэм.

— А ты?

— Бетси, мэм.

— Прекрасно. Нора, Бетси, слушаем внимательно, потому что повторять я не люблю, а убивать пока некогда.

Обе женщины замерли.

Амелия подняла горячего ребёнка на руки, завернула в более сухой край ткани и стала говорить быстро, чётко, тем самым голосом, которым в прошлой жизни подчинялись даже уставшие хирурги.

— Нора, открываешь все окна в детских на десять минут. Не споришь. Потом закрываешь наполовину, чтобы не было сквозняка прямо на детей. Бетси, собираешь все мокрые пелёнки, простыни, рубашки. Всё в прачечную. Выварить. Не прополоскать в луже, не помолиться над тазом, а выварить. Мэри принесёт горячую воду. Нужны чистые чашки, ложечки, тряпки. Камни или кирпичи нагреть у огня, завернуть в ткань — будем греть кроватки, но не жарить детей, они не пироги. Понятно?

Женщины молчали.

Амелия посмотрела на них.

— Это был вопрос, на который требуется ответ.

— Да, мэм, — первой выдавила Нора.

— Да, мэм, — пискнула Бетси.

— Вот и чудно. Двигаемся.

Они всё ещё стояли.

Амелия повысила голос:

— Сейчас.

Комната взорвалась движением.

Нора метнулась к окну. Бетси схватила корзину. Мэри вернулась с кувшином и почти споткнулась о порог. Ребёнок на руках Амелии слабо дёрнулся, попытался заплакать, но вместо крика вышел сип.

— Не нравится? — тихо сказала Амелия ему. — Мне тоже. Но ты потерпи, я сегодня не в настроении проигрывать.

Из соседней комнаты донёсся шёпот:

— Что с госпожой?

— Не знаю. Словно бес в неё вселился.

— Тише ты! Услышит.

Амелия подняла голову.

— Уже услышала.

За стеной стало тихо.

Она вышла в коридор с ребёнком на руках. У лестницы стояли ещё две девушки, совсем молодые, одна с охапкой белья, другая с пустым тазом. Обе смотрели на неё с круглыми глазами.

Амелия остановилась.

В открытое окно из детской хлынул холодный воздух, поднял край её ночной рубашки, шевельнул волосы. Она стояла босая, с больным младенцем на руках, в чужом молодом теле, в чужом доме, в чужом веке — и чувствовала, как внутри вместо паники поднимается злость.

Злость была хорошая.

Злость собирала её в кулак.

— Обсуждать будете, когда освободитесь, — сказала она. — А сейчас взяли себя в руки и вперёд. Полы мыть. Бельё стирать. Пелёнки вываривать. Детей перепеленать в сухое. Если кто-то не понял, что происходит, объясняю кратко: в этом доме слишком грязно, слишком душно и слишком много детей плачет так, будто их никто не слышит. С сегодняшнего утра это заканчивается.

Одна из девушек, та, что с тазом, робко сказала:

— Но раньше вас всё устраивало, мэм…

Тишина стала такой плотной, что даже дети будто на миг прислушались.

Амелия медленно повернулась к ней.

Девушка сразу пожалела, что родилась с голосом.

— Раньше, — сказала Амелия очень спокойно, — видимо, здесь многое было устроено отвратительно. К счастью для всех присутствующих, я проснулась в дурном настроении. А когда я в дурном настроении, люди либо начинают работать, либо жалеют, что у них есть ноги, потому что я заставляю ими бегать. Тебя как зовут?

— Лиззи, мэм.

— Лиззи, поздравляю. Таз у тебя уже есть. Теперь найди воду и смысл жизни. Начни с воды — это проще.

За спиной кто-то подавился смешком.

Амелия даже не обернулась.

— Кто засмеялся — получает дополнительный коридор для мытья.

Смешок умер.

— Вот теперь мы похожи на приличное заведение. Все несчастны, но работают.

И они заработали.

Не сразу слаженно — нет. Скорее как муравейник, в который уронили сапог, а потом велели построить больницу. Мэри бегала за водой. Нора командовала прачечной так, будто всю жизнь ждала возможности узаконить свою внутреннюю диктатуру. Бетси выносила мокрое бельё и шептала молитвы. Лиззи, красная до ушей, ползала с тряпкой по полу, бросая на Амелию взгляды, полные ужаса, обиды и зарождающегося уважения.

Амелия поставила больного ребёнка ближе к свету, но не на сквозняк. Попросила — точнее приказала — принести чистую ложечку, кипячёную воду, тонкую ткань. Осмотрела остальных детей. У одного — опрелости. У второго — голодный плач и холодные руки. У третьего — просто мокрая пелёнка и возмущение человеческой несправедливостью. У четвёртого — слабость, но без явной температуры. У пятого — громкий характер и хорошие лёгкие.

— Этот выживет из вредности, — сказала она, меняя ему пелёнку. — Таких я уважаю. Вредность вообще недооценённый ресурс организма.

Мэри, стоявшая рядом с чашкой кипячёной воды, посмотрела на неё почти с ужасом.

— Мэм?

— Что?

— Вы… вы сами?

Амелия поняла, что в этом доме, возможно, хозяйка не занималась такими вещами лично. Или занималась, но иначе. Или вообще предпочитала не видеть.

Она поджала губы.

— У меня руки не декоративные.

— Но…

— Мэри, если ты ещё раз начнёшь фразу со слова «но», я решу, что это твоё тайное имя, и буду так тебя звать. Подай ткань.

Мэри подала.

Амелия работала быстро. Не идеально — тело было чужим, одежда мешала, волосы лезли в лицо, корсет, который она натянула поверх сорочки кое-как, казался орудием инквизиции. Платье она всё-таки надела, потому что командовать домом в одной ночной рубашке было эффектно, но сквозило, а героизм при воспалении лёгких обычно выглядит глупо.

Она переодевалась в спешке, перед тем самым зеркалом, глядя на молодую женщину в тёмном платье.

Лиф сел плотно. Талия оказалась тонкой. Плечи — красивыми. Лицо — не классически прекрасным, но выразительным: острый подбородок, прямой нос, губы, созданные для язвительных замечаний, и глаза, в которых её собственный возраст смотрел сквозь чужую молодость.

— Ну что, миссис Дайер, — сказала она отражению, застёгивая последнюю пуговицу. — Если ты собиралась жить тихо, у меня плохие новости. Я тихо не умею. Я даже кофе пью с обвинительным уклоном.

Отражение молчало.

Амелия задержала взгляд на себе чуть дольше.

Молодая. Слишком молодая.

Двадцать восемь? Двадцать девять? Не больше. Тело не рожавшее или, во всяком случае, без явных последствий. Дыхание лёгкое. Пульс учащён, но это объяснимо. Следы усталости на лице — не старость, а образ жизни. Значит, прежняя хозяйка либо много работала, либо много нервничала, либо много врала. Возможно, всё сразу.

Она коснулась пальцами своей щеки.

— Ладно, Скарлетт, — пробормотала она. — Подумай об этом завтра.

И вернулась к детям.

К полудню дом уже не был прежним.

Он не стал чистым — до чистоты ему было как до Луны пешком через болото. Но он стал живым. Окна открывались и закрывались по команде. Внизу кипела вода. На кухне ругалась кухарка, потому что Амелия велела выделить отдельные кастрюли для кипячения детских тряпок, и кухарка восприняла это как личную трагедию британской кулинарии.

— В этой кастрюле варили овсянку! — возмущалась она.

— Тем более она уже видела ужас и справится, — отрезала Амелия. — Кипятить.

— Но для детей…

— Именно. Для детей. Не для полка солдат после пьянки. Кипятить.

Кухарка, крупная женщина по имени Марта, смотрела на неё так, будто перед ней стояла не хозяйка, а налоговый инспектор с ножом.

— Вы сегодня сами не своя, мэм.

Амелия остановилась на пороге кухни.

Там было тепло, душно и пахло углём, жиром, хлебом, луком и влажной шерстью. На столе лежали корнеплоды, стоял глиняный кувшин с молоком, рядом — миска с сероватой кашей. Медные кастрюли висели над очагом. Пол был посыпан песком, в углах — тени, крошки и всё то, от чего у Амелии начинал нервно дёргаться внутренний санитарный инспектор.

— Марта, — сказала она, — сегодня я как раз впервые за долгое время своя. Вам просто не повезло познакомиться.

Нора, проходившая мимо с корзиной белья, неожиданно хмыкнула.

Амелия заметила.

— Нора.

Та застыла.

— Вам смешно?

— Нет, мэм.

— Плохо. Смех повышает выживаемость персонала. Но после стирки.

Нора снова хмыкнула, уже смелее, и пошла дальше.

Постепенно Амелия начала различать структуру дома.

Два этажа. Нижний — кухня, небольшая гостиная, приёмная комната, кладовая, прачечная в пристройке и задний двор, где стояли бочки, угольный сарай и верёвки для белья. Верхний — спальня хозяйки, две детские комнаты, комната для женщин, если кто-то оставался после родов, и ещё несколько маленьких помещений, одно из которых явно использовали как склад всего, что не знали куда деть.

Дом был не бедный.

Это она поняла быстро.

Потёртый — да. Уставший — да. Плохо организованный — до зубной боли. Но не бедный. Мебель добротная. Серебро в буфете — не огромное, но настоящее. Белья много, просто его вели так, будто оно само должно было догадаться стать чистым. Слуги есть. Деньги тоже должны быть, иначе такой дом не держат.

Значит, прежняя Амелия Дайер не была несчастной бедняжкой, в одиночку кормящей сирот из последней корки.

Это было учреждение.

Сомнительное.

Денежное.

И, судя по взглядам слуг, с историей, которую никто не стремился рассказывать.

Амелия ловила эти взгляды весь день.

Когда она велела составить список всех детей в доме — переглянулись.

Когда потребовала сказать, кто когда ел, сколько, чем болел, кто из матерей обещал вернуться, а кто заплатил за содержание, — Нора поджала губы.

Когда она спросила про книги записей, Мэри уронила ложку.

— Интересно, — сказала Амелия, глядя на ложку на полу. — Очень интересно. В этом доме слово «записи» действует как чума.

— Мэм, книга у вас в кабинете, — сказала Нора осторожно.

— Разумно. А ключ?

Тишина.

Амелия оглядела их.

— Ключ тоже в кабинете? Или он ушёл погулять с совестью прежнего распорядка?

Нора отвела взгляд.

— Ключ обычно у вас, мэм.

— Обычно у меня много чего было, Нора. Сегодня мы работаем с необычным днём. Найдём позже.

Она не стала давить сразу. Не время.

Главным оставался ребёнок с жаром.

Его звали, как выяснилось, Томми. Или так его называли здесь. Мать оставила его две недели назад, заплатив за три месяца. Кто мать — Бетси знала смутно: молодая, плохо одетая, плакала, говорила, что вернётся, потом не вернулась. Обычная история, судя по тому, как равнодушно это произнесли.

Амелия почувствовала, как внутри холодеет.

Обычная.

Какой удобный способ не думать.

— Томми, значит, — сказала она, садясь у колыбели.

Малыш лежал на чистой пелёнке. Лицо по-прежнему горячее, но дыхание после проветривания стало чуть ровнее. Она дала ему немного кипячёной воды с ложечки — осторожно, по каплям, следя, чтобы не захлебнулся. Потом велела Мэри сидеть рядом и считать вдохи. Объяснила просто: грудь поднимается — раз. Не надо понимать медицину, надо уметь считать до шестидесяти.

Мэри смотрела на неё как на ведьму.

— Что?

— Вы раньше не велели так делать, мэм.

Вот оно опять.

Раньше.

Амелия взяла чистую ткань, смочила в тёплой воде, выжала.

— Мэри, скажи мне честно. Раньше я была идиоткой?

Девушка побелела.

— Мэм!

— Понимаю, вопрос сложный. Ответ может повредить служебному положению. Тогда переформулирую: раньше дети часто болели?

Мэри сглотнула.

— Дети… слабые бывают, мэм.

— Это не ответ. Это похороны смысла под кружевной салфеткой.

— Бывали, — тихо сказала Мэри.

— Часто?

Она молчала.

Амелия не стала добивать. Пока.

Она приложила ткань к горячему лбу Томми.

— С сегодняшнего дня, Мэри, если ребёнок слабый, мы не ждём, пока он станет мёртвым. Мы действуем. Разница небольшая, но полезная.

Мэри вдруг посмотрела на неё иначе. Не с пониманием — нет. До понимания было далеко. Но в её глазах впервые мелькнуло что-то вроде надежды, тут же придавленной страхом.

— Да, мэм.

Ближе к вечеру Амелия нашла маленький шкафчик с лекарствами.

Это был отдельный аттракцион для её нервной системы.

В кабинете, который оказался на первом этаже за приёмной, стоял письменный стол с тёмной кожаной вставкой, шкаф с бумагами, несколько кресел и высокий узкий шкафчик с бутылочками, коробками, мешочками трав и банками с мазями. В комнате пахло чернилами, пылью, лавандой, чем-то спиртовым и старым деревом. На столе лежали письма. Несколько — вскрытых. Почерк разный. Женские просьбы. Плата. Упоминания детей.

Амелия заставила себя не читать сразу.

Не сейчас.

Сначала Томми.

Она открыла шкафчик и стала разбирать содержимое.

Ромашка. Мята. Фенхель. Укропная вода. Лавандовое масло. Кора ивы. Мёд. Спиртовая настойка чего-то невнятного. Мазь с календулой, судя по запаху и цвету. Несколько порошков без понятных подписей.

— Порошки — в сторону, — пробормотала она. — Неизвестное в ребёнка не льём. Спасибо, я уже умерла один раз, мне достаточно приключений.

Нора стояла рядом с лампой.

— Вы что-то ищете, мэм?

— Здравый смысл. Но пока нашла только ромашку.

— Ромашку детям давали.

— В каких количествах?

Нора задумалась.

Амелия подняла палец.

— Если ответ начинается со слов «на глаз», я начну кричать.

Нора закрыла рот.

— Умная женщина.

Она выбрала то, что могла использовать безопаснее: кипячёная вода, слабый настой ромашки для ухода, фенхель — позже и осторожно, если живот, чистая ткань, тепло, покой. Для кожи — немного календулы, если мазь не прогоркла. Никаких тяжёлых настоек. Никаких «чтобы спал». Вот этого она боялась особенно.

— Слушайте внимательно, — сказала она Норе. — Всё, от чего ребёнок «слишком хорошо спит», без моего разрешения не давать.

Нора застыла.

Амелия медленно повернулась.

— Что?

— Ничего, мэм.

— Нора.

Та сжала губы.

— Иногда… чтобы малыши не кричали…

Внутри Амелии что-то стало ледяным.

Она не повысила голос. Наоборот, сказала очень тихо:

— Что именно давали?

— Настой. Из прежнего пузырька. Миссис… то есть вы… говорили, что так легче.

Комната будто стала теснее.

Амелия посмотрела на шкафчик. На бутылочки. На тёмное стекло. На неподписанную настойку.

В висках застучало.

Так.

Вот теперь стало не просто плохо.

Стало опасно.

— С сегодняшнего дня, — сказала она ровно, — никто. Никогда. Ничего. Не даёт детям без моего приказа. Даже воду. Даже молоко. Даже молитву, если вы решите засунуть её им в рот ложкой. Понятно?

Нора кивнула.

— Понятно, мэм.

— Если ребёнок кричит — его берут на руки, проверяют пелёнку, кормление, живот, температуру. Не затыкают. Он не испорченные часы, Нора. Он живой.

Нора опустила глаза.

— Да, мэм.

Амелия взяла тёмный пузырёк, понюхала и тут же отстранила.

Сладковато-горький запах.

Она не стала гадать. Закрыла пробкой и убрала в верхний ящик стола.

Ключа не было.

Она поставила перед ящиком тяжёлую чернильницу и сказала:

— Если кто-то откроет — я узнаю.

— Как, мэм?

Амелия посмотрела на неё.

— Нора, я женщина, которая сегодня утром заставила весь дом мыть полы. Ты правда хочешь проверять границы моего безумия?

Нора впервые почти улыбнулась.

— Нет, мэм.

— Прекрасно. Мы начинаем понимать друг друга.

К вечеру Томми стало хуже.

Это произошло внезапно, как всегда бывает с маленькими детьми: только что он дышал часто, но ровно, и Амелия позволила себе подумать, что они удерживают ситуацию, а через минуту Мэри вскрикнула:

— Мэм!

Амелия была в соседней комнате, где заставляла Бетси перестилать колыбельку и объясняла Лиззи, что чистая пелёнка — это не та, на которой пятно меньше похоже на карту Ирландии. Она бросила ткань и побежала.

Томми лежал слишком тихо.

Не кричал.

Не хрипел.

Тишина ударила сильнее плача.

Амелия наклонилась. Грудь почти не двигалась. Губы посинели.

— Нет, — сказала она.

Одно короткое слово.

Без паники.

Паника была роскошью. Она не могла себе её позволить.

— Мэри, отойди. Нора, свет ближе. Бетси, чистую ткань. Лиззи, дверь закрой, чтобы не орали над ухом. Быстро!

Женщины задвигались, но уже не хаотично. Страх был, но её голос держал их, как верёвка.

Амелия проверила рот, положение головы, осторожно освободила дыхательные пути, положила ребёнка ровно, подложила свернутую ткань. Маленькое тело было ужасающе лёгким. Будто жизнь в нём держалась на нитке, а кто-то уже занёс ножницы.

— Дыши, — сказала она.

Ничего.

— Томми, не зли меня.

Ничего.

Она начала делать искусственное дыхание — осторожно, дозируя воздух, как учила, как делала когда-то, как умела даже во сне. Крошечная грудь поднялась. Опустилась. Ещё раз.

За спиной кто-то всхлипнул.

— Молчать, — бросила Амелия, не отрываясь.

Ещё вдох.

Пауза.

Проверка.

Сердце? Слабое. Есть? Есть. Или ей хотелось, чтобы было. Нет, есть. Она не имела права ошибиться.

— Давай, малыш, — прошептала она. — Давай. Ты не для того терпел этот бедлам, чтобы сейчас уйти. Я только порядок начала наводить, ты обязан посмотреть, как они все будут страдать с тряпками.

Ещё вдох.

Грудь поднялась.

Опустилась.

Тишина.

Амелия почувствовала, как по спине стекает пот. Корсет впивался в рёбра. Волосы прилипли к вискам. Молодое тело было сильнее её прежнего, но страх был тот же — древний, знакомый, больничный.

Тот самый момент, когда мир сужается до одного маленького рта, одного маленького носа, одной грудной клетки.

Цена дыхания.

Один вдох — и вся вселенная остаётся на месте.

Нет вдоха — и она рушится.

— Не смей, — сказала Амелия уже зло. — Слышишь? Не смей. Я сегодня уже умерла. На двоих у нас лимит исчерпан.

Ещё вдох.

И вдруг ребёнок дёрнулся.

Слабо.

Потом грудь судорожно поднялась сама.

Томми издал тонкий, сиплый звук. Не крик — жалкую, сердитую попытку возмущения.

Амелия замерла на долю секунды.

Потом осторожно повернула его на бок.

— Вот так. Вот так, мой хороший. Ругайся. Ругайся громче. У тебя есть полное право.

Томми закашлялся. Хрипло, страшно. Потом заплакал. Слабо, но сам.

За спиной Бетси разрыдалась.

Мэри закрыла рот ладонью.

Нора стояла бледная, как простыня, которую ещё не успели выварить.

Амелия села прямо на пол рядом с колыбелью, держа ребёнка на руках. Ноги вдруг стали ватными. В глазах потемнело, но она удержалась.

— Если кто-нибудь сейчас скажет «чудо», — произнесла она хрипло, — я укушу.

Никто не сказал.

Очень разумные женщины.

Она прижала Томми к себе, чувствуя его слабое тепло, его неровное дыхание, крошечную борьбу под ладонью.

— Вот и договорились, — прошептала она. — Ты дышишь. Я разбираюсь, кто тут всё испортил. Каждый занимается своим делом.

Ближе к ночи дом наконец затих.

Не стал спокойным — до спокойствия ему было далеко. Но вместо прежнего липкого хаоса появилась усталая, вымотанная, почти больничная тишина после тяжёлой смены. Дети спали. Не все крепко, не все хорошо, но спали в сухом. Окна закрыли, оставив щели для воздуха. У каминов грелись завернутые кирпичи. Пелёнки висели во дворе и в прачечной, пар поднимался от тазов, а служанки ходили так, будто пережили маленькую войну и пока не решили, кто победил.

Амелия обошла комнаты ещё раз.

Томми спал под присмотром Мэри, которой было велено каждые пятнадцать минут смотреть на дыхание и, если что-то не так, бежать хоть босиком, хоть с воплями, хоть через стену.

— Через стену не получится, мэм, — тихо сказала Мэри.

— Значит, плохо стараешься.

И впервые Мэри улыбнулась.

Маленькой, испуганной, но настоящей улыбкой.

Амелия заметила и ничего не сказала. Пугать людей похвалой после такого дня было жестоко.

Когда она наконец вернулась в свою комнату, ноги почти не держали.

Платье казалось железным. Корсет — местью патриархата всем внутренним органам. Волосы пахли дымом, молоком и больным ребёнком. Руки дрожали — вот теперь можно. Теперь дети спали.

Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла бы на пол, если бы не гордость.

Гордость сказала: «До кровати дойдёшь».

Здравый смысл добавил: «Если упадёшь — никто красиво не поднимет. Здесь даже полы только сегодня мыть начали».

Амелия дошла.

Села на край кровати.

Комната была та же, что утром, но уже другая. В открытый на щель фрамужный проём тянуло холодным воздухом. Свеча на столике горела неровно. В зеркале отражалась молодая женщина с растрёпанными волосами, усталым лицом и глазами человека, который ещё утром умер в родильном блоке двадцать первого века, а к вечеру устроил санитарную революцию в викторианском доме для младенцев.

Амелия посмотрела на отражение.

— Ну здравствуй ещё раз, — сказала она. — Надеюсь, у тебя хотя бы нет долгов. Хотя кого я обманываю? С таким домом, такими взглядами слуг и таким шкафчиком с лекарствами у тебя, дорогая, не жизнь, а бухгалтерский кошмар с уголовным оттенком.

Она сняла туфли. Потом, после короткой борьбы, часть верхней одежды. С корсетом пришлось повозиться. В какой-то момент Амелия почти прошипела:

— Мужчины придумали это не для красоты. Это чтобы женщина не могла быстро догнать и ударить.

Когда она наконец освободилась, вдохнула так глубоко, что едва не рассмеялась.

Дыхание.

Опять оно.

Всё сегодня упиралось в дыхание.

Чужой первый вдох. Её последний вдох в прежней жизни. Томми, которого она вытащила на тонкой нитке. Этот дом, который сам будто не дышал годами.

Она легла на кровать, не раздеваясь полностью, потому что сил не осталось даже на приличия. Одеяло было тяжёлым, грубым, но теперь почти приятным.

И только тогда мысли, загнанные работой в угол, вышли из него все разом.

Она умерла?

Вероятно.

Сердце. Переработка. Двое суток без сна. Возраст. Усталость. Она сама говорила пациенткам, что организм — не казённый инвентарь, его нельзя эксплуатировать безнаказанно. Сама, конечно, делала ровно наоборот. Очень по-врачебному: всем советы, себе кофе и «ещё одну смену».

Она попала в прошлое?

Похоже.

Англия. Судя по дому, одежде, манерам, речи слуг, освещению, отсутствию электричества и общему уровню санитарного ужаса — девятнадцатый век. Возможно, викторианская эпоха. Она не историк, но сериалы, книги и лекции молоденьких коллег за ночным чаем кое-что оставили в голове.

Она в теле женщины по имени Амелия Дайер.

Имя то же.

Фамилия та же.

Это было неприятно.

Слишком много совпадений — всегда плохо. В медицине, в расследованиях и в жизни.

Кто такая эта Амелия? Хозяйка дома. Принимает детей. Берёт деньги. Слуги боятся. Дети болеют. Есть странные настойки «чтобы не кричали». Есть книги записей. Есть запертый кабинет. Есть прошлое, о котором все молчат.

— Просто прекрасно, — прошептала она в темноту. — Другие попаданки просыпаются графинями, ведьмами, драконицами, невестами герцога. Где мой герцог? Где магия? Где эльфы с острыми ушами и бесплатной недвижимостью? Нет. Мне достался дом младенцев, санитарная катастрофа и перспектива сесть раньше, чем я узнаю, где здесь туалет.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом всплыло лицо Инги.

Злое. Испуганное. Мокрые глаза.

«Дура, — сказала Инга. — Какая же ты дура».

Амелия сглотнула.

— Да, — прошептала она. — Тут ты, подруга, была права.

Горло сжалось.

Она не дала слезам выйти.

Не сейчас.

Может, потом. Когда будет безопасно. Когда дети будут дышать. Когда она поймёт, кто она по документам, где деньги, сколько детей в доме, кто их матери, кто враги, кто союзники, и почему от одного слова «записи» служанки белеют как прачечные простыни.

Завтра.

Завтра нужно найти документы.

Книги учёта.

Письма.

Деньги.

Понять дату.

Узнать, есть ли муж. Дети. Родственники. Долги. Полиция. Врач. Священник. Враги. И, желательно, что эта женщина успела натворить до того, как Амелия заняла её молодое тело без предварительного собеседования.

Завтра нужно поговорить с Норой. Осторожно. Нора знает больше остальных. Мэри боится, но привяжется к детям. Бетси мягкая, Лиззи дерзкая, Марта будет сопротивляться, пока ей не объяснят через кастрюли.

Завтра нужно составить расписание кормлений.

Отдельное бельё.

Отдельные ёмкости.

Проветривание.

Кипячение.

Осмотр каждого ребёнка.

И запретить к чёртовой матери всё, что «чтобы не кричал».

Амелия повернула голову к зеркалу.

В тусклом отражении молодая миссис Дайер смотрела на неё из полумрака.

Красивая? Нет. Не совсем.

Живая? Очень.

Опасная? Теперь — да.

— Ну что, Амелия, — сказала она себе тихо. — Похоже, мы с тобой обе попали. Ты — потому что пустила в дом меня. Я — потому что теперь разгребаю твоё наследство. Посмотрим, кто из нас упрямее.

За стеной тихо пискнул ребёнок.

Амелия мгновенно прислушалась.

Раз.

Второй звук.

Потом тишина.

Не тревожная. Сонная.

Она выдохнула.

— Спи, — пробормотала она. — Все спите. Хотя бы пару часов. У меня завтра революция по расписанию.

И впервые за этот бесконечный день закрыла глаза не потому, что проваливалась в смерть, а потому что разрешила себе уснуть.

На несколько часов.

До следующего плача.

До следующего вдоха.

До следующей цены, которую придётся заплатить.