Глава 5.

Глава 5

Проверка на дыхание

Утро после родов оказалось не мягким, не светлым и уж точно не милосердным.

Оно пришло серым, влажным, с мелкой моросью за окнами, с угольным дымом над крышами, с холодом, который пробирался в щели, несмотря на занавеси, заткнутые тряпками рамы и камин, где Марта с самого рассвета сердито ворошила угли, будто собиралась не дом согреть, а лично победить английский климат.

Амелия проснулась от того, что кто-то тихо постучал в дверь.

Не громко. Осторожно. Так стучат в комнату человека, которого боятся разбудить, но ещё больше боятся не разбудить.

Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок.

Трещина у балки. Закопчённый угол. Серый свет в щели занавески.

Не больница.

Не её прежняя квартира.

Не ночь с родами, запахом крови, криком Рут и серыми глазами доктора Рейвенора у двери.

Значит, всё было на самом деле.

— Если это снова приключение, — хрипло сказала она, — передайте ему, что я умерла и больше не принимаю посетителей.

За дверью робко отозвалась Мэри:

— Мэм… Томми ел. И маленький Томас тоже дышит. Миссис Хейл велела сказать.

Амелия села так резко, что корсет, оставленный вчера на стуле, будто посмотрел на неё с немым упрёком.

— Дышит сам?

— Да, мэм. Тихо, но сам.

— Рут?

— Спит.

— Кровь?

Пауза. Мэри явно покраснела за дверью.

— Миссис Хейл сказала: меньше, чем боялись.

Амелия выдохнула.

Хорошо.

Нет. Не хорошо. Пока ещё рано для «хорошо». Но это было не плохо, а в их положении «не плохо» уже стоило отдельной благодарности, желательно без лишнего религиозного пафоса.

Она встала, босыми ногами коснулась холодного пола и зашипела:

— Англия, ты, конечно, империя, но полы у тебя как месть.

Вода в кувшине была ледяной. Амелия умылась, окончательно проснулась, посмотрела в зеркало и тихо присвистнула.

В зеркале стояла молодая миссис Дайер с лицом женщины, которая накануне спорила со смертью, проверяющим, кухаркой, собственным телом и корсетом — и ни с кем не закончила разговор окончательно. Волосы выбились из причёски, под глазами легли тени, губы побледнели. Зато взгляд стал таким, что прежняя владелица тела, если бы могла, наверное, отошла бы в сторону и не мешала.

— Ну что, Амелия, — сказала она отражению, застёгивая ворот платья. — Сегодня к нам придёт мужчина с полномочиями, подозрениями и неприятно тёплыми руками. Будем делать вид, что нас это не раздражает.

Она помолчала.

— Не получится, конечно. Но попытка засчитывается.

Через десять минут она уже спускалась вниз.

Дом пах иначе, чем в первый день.

Не идеально. Старое дерево, уголь, влажные стены, молоко, мыло, травы, детские пелёнки — всё смешивалось, иногда спорило, иногда било в нос. Но теперь среди этих запахов не было беспомощной затхлости. Был кипяток. Был чистый хлеб. Была ромашка. Было движение.

На кухне Марта гремела посудой.

— Чай, — сказала она, даже не спрашивая. — И хлеб. И вы это съедите, мэм.

Амелия остановилась.

— Марта, вы меня пугаете. Вчера вы жалели сахар, сегодня командуете моим завтраком. Что случилось? Вы решили, что я тоже младенец?

— Младенцы слушаются лучше, — буркнула Марта.

Эмма, сидевшая за столом с листами, тихо фыркнула.

Мэгги рядом выводила строки в отдельной тетради. Девочка была бледная после вчерашнего, но сидела прямо, волосы заплетены ровно, чернильное пятно на пальце. Перед ней лежал список: «Томас Рут Миллер. Родился ночью. Дышит сам. Тёплые кирпичи менять. Кормление — по указанию миссис Хейл».

Анна появилась из коридора, закатывая рукава.

Выглядела она так, будто спала ровно восемь минут и все восемь провела с пользой — то есть сердито. Но лицо было ясное, волосы убраны, манжеты чистые, руки уже вымыты.

— Рут слаба, но сознание ясное, — сказала она. — Маленький Томас дышит неровно, но лучше, чем ночью. Томми наверху ел и ругался на ложку.

— Прекрасно, — сказала Амелия. — Ругательства у младенцев — первый признак жизнеспособности.

Мэгги подняла глаза:

— Это записывать?

— Нет, дорогая. Это пока устная медицинская традиция.

Нора вошла последней, сухая, собранная, с лицом женщины, которая уже успела обойти дом и составить список чужих грехов.

— Полы внизу вымыты, — сказала она. — Приёмная готова. Кабинет приведён в порядок. Я спрятала старые грязные корзины в сарай.

Амелия посмотрела на неё внимательно.

— Нора.

— Да, мэм?

— Мы не прячем то, что нас могут спросить показать. Мы убираем грязь, не доказательства. Где корзины?

Нора чуть побледнела.

— В сарае.

— Вернуть одну. Самую приличную из старых. Показать, что заменяем. Если доктор Рейвенор умный, а он, к сожалению, похож на умного, он заметит слишком гладкую картинку и начнёт копать.

Эмма подняла голову:

— Значит, мы показываем, что было плохо?

— Мы показываем, что было плохо и уже исправляется. Разница огромная. Если делать вид, что всё всегда было прекрасно, нас поймают на первом же вопросе. А если признать недостатки первыми — мы забираем у него часть оружия.

Анна медленно кивнула.

— Это рискованно.

— Жизнь вообще неприятная вещь, если смотреть без чая. Марта, чай.

Марта поставила чашку перед ней с таким стуком, будто подписала приговор.

— Ешьте.

— Да, мама.

Марта вспыхнула.

Эмма уткнулась в бумаги. Мэгги зажала рот ладонью. Анна отвернулась к окну, но плечи её дрогнули.

Амелия взяла хлеб, заставила себя откусить и почувствовала, как тело благодарно отзывается на еду. Вот ведь новость: организм, даже чужой и молодой, предпочитает не работать на одной злости. Неприятно признавать, но Марта была права.

— Так, — сказала она, прожёвывая. — Слушайте все. Доктор Рейвенор придёт с подозрениями. Возможно, с желанием найти преступление. Возможно, с желанием доказать, что слухи верны. Мы не изображаем ангельский хор. Мы работаем. На вопросы отвечаем честно, но без лишних украшений. Никто не говорит «раньше так делали», если не спрашивают прямо. Никто не врёт. Если не знаете — говорите «не знаю, спрошу у миссис Дайер или миссис Хейл». Я понятно выражаюсь?

— Да, мэм, — ответили почти хором.

Амелия прищурилась.

— Слишком хорошо. Даже подозрительно.

Нора сухо сказала:

— Вы сами велели отвечать чётко.

— Нора, не становитесь идеальной. Я не выдержу второго потрясения за сутки.

На этот раз улыбнулась даже Нора.

На миг.

Едва заметно.

Но улыбнулась.

Доктор Эдмунд Рейвенор пришёл без опоздания.

Это Амелии в нём сразу не понравилось.

Ровно в девять в дверь постучали — не робко, не властно, а именно так, как стучит человек, уверенный, что ему откроют. За окном всё ещё моросил дождь, и когда Нора впустила гостя, в прихожую вместе с ним вошли запах мокрой шерсти, холодного воздуха, улицы, кожаных перчаток и слабый след хорошего табака.

Амелия стояла в приёмной.

Не сидела. Сидящую женщину легче допрашивать. Стоящая занимает пространство.

На ней было тёмно-серое платье, строгое, закрытое, но чистое, с белым воротником, который Эмма отутюжила так старательно, будто этот воротник должен был выступать свидетелем защиты. Волосы убраны плотно, без вчерашних выбившихся прядей. Руки чистые. На столе — книги записей. Рядом — список детей. Отдельно — список новых правил.

Рейвенор вошёл и снял шляпу.

При дневном свете он выглядел ещё опаснее.

Высокий, сдержанный, в тёмном пальто, которое сидело на нём слишком хорошо для простого врача и недостаточно нарядно для праздного аристократа. Лицо выбрито чисто, скулы резкие, глаза серые, внимательные. Он не улыбался. Но в уголках губ оставалась память вчерашней почти-улыбки, и это раздражало Амелию заранее.

— Миссис Дайер.

— Доктор Рейвенор.

Он поклонился.

Она чуть кивнула.

Две армии обменялись флагами перед боем.

— Благодарю, что приняли меня, — сказал он.

— Не благодарите раньше времени. Я ещё не решила, насколько буду вежлива.

— Вчера вы были довольно прямолинейны.

— Вчера я была после родов. Сегодня я завтракала, так что у вас есть шанс.

Он посмотрел на её лицо. Быстро, но профессионально.

— Вы всё ещё устали.

— А вы всё ещё наблюдательны. Посмотрите, как много мы уже знаем друг о друге.

— Я бы предпочёл знать больше о доме.

— Разумно. Именно поэтому вы здесь.

Она указала на кресло.

Он не сел.

Конечно.

Мужчина с проверкой не садится первым. Он ходит, смотрит, заставляет людей нервничать.

Амелия взяла лист.

— Прежде чем вы начнёте осмотр, я хочу обозначить изменения, введённые за последние дни.

— За последние дни? — переспросил он.

— Да.

— Почему именно сейчас?

Вот он. Первый удар.

Амелия ожидала.

— Потому что нынешний порядок меня не устроил.

— А прежний?

— Прежний я оцениваю по результатам. Результаты плохие.

Он чуть прищурился.

— Вы говорите о собственном заведении так, будто увидели его впервые.

Амелия внутри замерла.

Слишком близко.

Слишком быстро.

Она спокойно перевернула страницу.

— Иногда, доктор, человеку достаточно одного тяжёлого случая, чтобы наконец увидеть то, на что раньше закрывал глаза.

— И таким случаем стал…?

— Младенец, который почти перестал дышать. И женщина, пришедшая к нам на позднем сроке беременности без дома, денег и сил.

Рейвенор молчал несколько секунд.

— Рут Миллер?

Амелия подняла глаза.

— Вы уже знаете её имя?

— Я умею задавать вопросы до визита.

— Как неприятно.

— Для тех, кто скрывает информацию — возможно.

— Для тех, кто вчера не спал, тоже.

Он посмотрел на книги на столе.

— Вы готовы показать записи?

— Да.

— Все?

— Те, что нашла.

Тень интереса в его глазах стала резче.

— Нашли?

— Доктор Рейвенор, если вы пришли играть словами, предупреждаю: я тоже умею. Да, нашла. В доме много бумаг, и система прежнего учёта была отвратительной. Теперь она меняется.

— Вы говорите «прежнего» так, будто отделяете себя от него.

Амелия медленно положила ладонь на книгу.

— Я отделяю новый порядок от старого. Это важнее.

Он смотрел на неё так, будто хотел вскрыть не книгу, а её череп и посмотреть, что там за механизм.

— Покажите.

Она открыла записи.

Старые страницы — имена, суммы, короткие пометки. Новые — аккуратные таблицы, составленные Эммой и Мэгги под диктовку: имя ребёнка, примерный возраст, состояние, кормление, дыхание, температура на ощупь, кожа, моча, стул, сон, назначенная ответственная.

Рейвенор наклонился.

Она видела, как изменилось его лицо.

Не сильно. Почти незаметно.

Но изменилось.

— Кто составлял эти графы?

— Я.

— Почему именно такие?

— Потому что ребёнок не умирает внезапно просто из вредности. До этого меняется дыхание, кожа, кормление, выделения, температура, поведение. Если это наблюдать, есть шанс успеть.

Он поднял взгляд.

Серые глаза стали внимательнее.

— Вы обучались медицине?

Опасно.

Очень.

Анна, стоявшая у двери, едва заметно напряглась.

Эмма замерла за столом.

Амелия ответила ровно:

— Я обучалась тому, что необходимо женщине, если она имеет дело с родами и младенцами.

— Где?

— У тех, кто выжил дольше теоретиков.

Его бровь чуть поднялась.

— Уклончиво.

— Зато честно.

— Честность обычно точнее.

— В идеальном мире — да. В нашем женщины часто учатся там, где им позволяют, а не там, где мужчинам удобно выдавать дипломы.

Вот тут она попала.

Он не улыбнулся.

Но уголок губ дрогнул.

— Вы недолюбливаете дипломированных мужчин?

— Я недолюбливаю глупых людей с властью. Дипломированные мужчины просто чаще попадаются в этой категории, потому что им выдали бумагу и они расслабились.

Анна опустила глаза.

Эмма сосредоточенно смотрела в лист, но перо у неё зависло.

Рейвенор сказал:

— Смелое утверждение.

— Практическое наблюдение.

— А меня вы уже отнесли к этой категории?

Амелия выдержала паузу.

— Я ещё собираю данные.

Теперь он всё-таки улыбнулся. Коротко. Почти против воли.

И это снова было плохо.

Потому что лицо у него становилось слишком живым.

— Тогда продолжим сбор, — сказал он. — Я хочу осмотреть помещения.

— Разумеется.

Она повела его сначала в детскую.

Не в родовую, где Рут спала после тяжёлой ночи. Не в кабинет, где можно было спорить. В детскую — туда, где любые слова проверялись дыханием.

Комната была проветрена, но не выстужена. У камина тлел огонь. Колыбели стояли дальше друг от друга, чем раньше. Между ними оставили проходы. У каждой — маленькая карточка с именем или временным обозначением. На столике — чистые ткани, кувшин с кипячёной водой под крышкой, отдельные ложечки, миска для использованного.

Мэри сидела у Томми и считала дыхание, шевеля губами.

Увидев Рейвенора, она вскочила так, будто явился сам архангел с протоколом.

— Сидеть, — сказала Амелия. — Ребёнку всё равно, насколько почтительно ты падаешь со стула.

Мэри покраснела и села обратно.

Рейвенор подошёл к первой колыбели.

— Это тот младенец, о котором вы говорили?

— Томми. Да.

— Мать?

— К. Мармон. Прислуга в баре. Оставила деньги за содержание. Обещала вернуться.

— Вы ей написали?

— Сегодня напишу.

Он повернул к ней голову.

— Почему не раньше?

Амелия посмотрела прямо.

— Потому что раньше здесь писала не я.

Тишина.

Слишком резкая фраза.

Анна едва заметно вдохнула.

Эмма подняла глаза.

Рейвенор молчал.

Амелия поняла, что сказала опасно. Но отступать было поздно.

— Я имею в виду, — добавила она холодно, — что прежняя система связи с матерями была недостаточной. Теперь будет другая.

— Вы часто так говорите? «Прежняя система»?

— Пока она мешает мне работать — да.

Он опустился ближе к Томми, осмотрел ребёнка аккуратно. Руки у него были уверенные. Не грубые. Он не просто изображал врача — он им был. Проверил дыхание, цвет, кожу, реакцию, не тормошил лишнего.

Амелия наблюдала.

Не нравился — да.

Но руки хорошие.

Это раздражало ещё сильнее.

— Он пережил тяжёлый эпизод, — сказал Рейвенор.

— Я заметила.

— И вы сделали искусственное дыхание?

— Да.

— Где вы этому научились?

Опять.

— Там, где дети иногда забывают, что родились не для тишины.

Он поднял взгляд.

— Миссис Дайер.

— Доктор Рейвенор.

— Вы понимаете, что такие действия могут быть опасны?

— Без действия он был бы мёртв. Я выбрала риск, который даёт шанс.

Он смотрел на неё долго.

— Это не ответ из книги.

— Хорошо. Книг у меня пока мало, а дети уже есть.

Его взгляд стал чуть мягче — нет, не мягче. Сложнее.

— Продолжайте.

Она показала ему остальные колыбели. Мэри отвечала, сначала дрожа, потом увереннее: кто ел, кто спал, у кого была опрелость, кому меняли пелёнки. Мэгги, пришедшая с листом, записывала вопросы доктора так старательно, будто это был экзамен. Эмма стояла рядом и иногда тихо подсказывала дату или имя.

Рейвенор заметил всё.

— Девочка ведёт записи?

— Девочка умеет читать, считать и не падать в обморок при слове «стул», что делает её ценнее многих взрослых.

Мэгги покраснела до ушей.

— Миссис Дайер…

— Что? Это похвала. Привыкай.

Рейвенор посмотрел на Мэгги.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать, сэр.

— Ты понимаешь, что записываешь?

Мэгги взглянула на Амелию, потом на мать, потом снова на доктора.

— Да, сэр. Если ребёнок ест хуже, дышит иначе, слишком тихий, горячий или холодный — надо звать взрослую. Если просто плачет, сначала проверить пелёнку, живот, кормление и руки. И не давать никаких настоек без приказа.

Рейвенор медленно повернулся к Амелии.

— Настоек?

— В доме были неподписанные средства. Я запретила их использование.

— Где они?

— В кабинете. Покажу.

— Вы не уничтожили?

— Нет. Я не дура.

— Это тоже пока предмет наблюдения?

— Нет, это уже вывод.

На этот раз Анна не выдержала и тихо кашлянула.

Родовую он осматривал дольше.

Рут спала в соседней комнате, маленький Томас лежал в тёплой колыбели под наблюдением Анны. В родовой уже убрали грязное, сменили бельё, вымыли пол. Но Амелия специально оставила несколько вещей видимыми: отдельные ёмкости, чистые ткани, список правил, старую корзину у двери, подписанную «заменить», и записку Мэгги о вчерашних родах.

Рейвенор вошёл, остановился у порога и огляделся.

Его взгляд двигался медленно.

Окно. Кровать. Стол. Вода. Ткани. Расположение. Камин. Пол. Запах.

Запах тут был свежий, но роды не исчезают за ночь. Под мылом и ромашкой оставался слабый металлический след крови, влажное дерево, горячая вода, уголь.

— Это была кладовая? — спросил он.

— Да.

— Когда переоборудовали?

— Вчера.

Он посмотрел на неё.

— За один день?

— При достаточном страхе и нехватке времени люди удивительно продуктивны.

— Вы боялись моего визита?

— Я боялась, что следующая женщина будет рожать на сыром матрасе.

Он принял ответ.

Не поверил полностью — но принял.

— Ребёнок Рут Миллер слаб.

— Да.

— Он может не пережить неделю.

— Знаю.

Это слово повисло между ними.

Без украшения.

Без защиты.

— Но вы всё равно записали его как живого.

Амелия посмотрела на него.

— А вы предлагаете заранее выделить место в книге умерших?

Серые глаза сузились.

— Нет.

— Тогда да. Пока он дышит, он живой. Пока он живой — мы работаем.

Рейвенор молчал.

Потом подошёл к столу, провёл взглядом по чистым тканям.

— Вы понимаете, что без официального разрешения подобная деятельность может быть расценена как незаконная лечебная практика?

Вот теперь они дошли до главного.

Амелия скрестила руки.

— Я понимаю, что если женщине негде рожать, она рожает там, где придётся. Иногда в комнате без воды. Иногда у пьяной повитухи. Иногда на улице. Если вы знаете закон, который делает это безопаснее, я с удовольствием его послушаю.

— Закон не пишется под каждую беду.

— Зато беды потом складываются в отчёты о смертности, которые мужчины вроде вас изучают в чистых кабинетах.

Он резко посмотрел на неё.

Попала.

— Мужчины вроде меня, — повторил он.

— Учёные. Врачи. Чиновники. Люди, которым нужно число, чтобы поверить в боль.

— Вы несправедливы.

— Возможно. Я мало спала.

— Недосып не оправдывает предвзятость.

— А диплом не оправдывает слепоту.

Тишина стала плотной.

За дверью кто-то прошёл — кажется, Нора. Шаги замедлились, потом поспешно удалились. Подслушивать хотелось всем, но жить хотелось больше.

Рейвенор сделал шаг ближе.

Не угрожающе.

Но пространство между ними сократилось.

Амелия заметила. И не отступила.

— Миссис Дайер, я пришёл не закрывать дом любой ценой.

— Удивительно. А выглядели очень убедительно.

— Я пришёл понять, что здесь происходит.

— Здесь женщина пытается перестроить грязное, опасное и плохо организованное место в нечто, где дети и матери имеют шанс выжить.

— Почему сейчас?

Снова этот вопрос.

Он не отпустит.

И правильно.

Амелия бы тоже не отпустила.

Она посмотрела на окно. По стеклу медленно ползла капля дождя, собирая на пути мелкие точки воды.

— Потому что вчера ребёнок почти умер у меня на руках, — сказала она. — Потому что я увидела, что здесь привыкли к смерти, как к плохой погоде. Потому что одна служанка сказала: «Они всё равно не живут». Потому что если я ещё раз услышу это в своём доме, я могу забыть, что я воспитанная женщина.

— Вы называете это своим домом.

— А чей он?

— Формально — ваш.

— Формально иногда совпадает с реальностью.

Он изучал её лицо.

— Вы говорите так, будто прежняя хозяйка была другой женщиной.

Амелия улыбнулась.

Не весело.

— Доктор, вы когда-нибудь видели человека после сильной горячки, удара, потрясения? Когда он открывает глаза и понимает, что прежняя жизнь привела его туда, где он больше не хочет быть?

— Да.

— Вот и считайте, что я открыла глаза.

Он молчал.

Это была опасная полуправда. Но хорошая.

Потому что в ней было достаточно человеческого, чтобы не выглядеть выдумкой, и достаточно неопределённости, чтобы не дать схватить себя за горло.

— Удобное объяснение, — сказал он наконец.

— Жизнь редко предлагает удобные, доктор Рейвенор. Берите, что дают.

В кабинете он потребовал показать старые настойки.

Амелия заранее приготовила их на отдельном подносе. Тёмные пузырьки, часть без подписей, часть с выцветшими ярлыками. Один — сладковато-горький, от которого у неё по спине шёл холод. Она не знала состава наверняка, но подозревала худшее.

Рейвенор взял пузырёк, открыл, понюхал.

Его лицо изменилось.

Совсем немного.

Но она увидела.

— Давали детям? — спросил он.

— По словам персонала — иногда, чтобы они меньше кричали.

— По вашему приказу?

Вопрос ударил точно.

Анна, стоявшая у стены, напряглась.

Эмма перестала писать.

Амелия смотрела на пузырёк.

Вот оно.

Прежняя Амелия, что бы она ни делала, оставила ей не только дом. Она оставила возможную вину.

— Это было до новых правил, — сказала Амелия.

— Я спросил не это.

— Я знаю, что вы спросили.

— И?

Она подняла глаза.

— Я не могу подтвердить приказ, которого не помню.

Тишина.

Очень длинная.

Очень опасная.

— Вы не помните? — повторил он.

— Многое в прежнем порядке я сейчас восстанавливаю по книгам, словам слуг и последствиям.

— Потеря памяти?

— Считайте, что выборочная.

— После чего?

— После того, как я проснулась и обнаружила в доме ребёнка, который почти не дышит. Хотите медицинское объяснение? Придумайте сами. Вы преподавали.

Его взгляд стал холоднее.

— Вы понимаете, что это звучит подозрительно?

— Доктор Рейвенор, всё во мне сейчас звучит подозрительно. Поэтому я не прошу вас верить. Я предлагаю смотреть.

Он закрыл пузырёк.

— Разумно.

— Неприятно, но да.

— Я заберу образец.

— Под расписку.

Он посмотрел на неё.

— Вы мне не доверяете?

— Я познакомилась с вами вчера, когда вы стояли под дверью моей родовой комнаты. На каком этапе, по-вашему, должно было расцвести доверие?

Анна закрыла лицо рукой.

Эмма уткнулась в бумагу.

Рейвенор достал блокнот.

— Расписку дам.

— Благодарю.

Она поставила пузырёк на край стола. Их пальцы почти соприкоснулись.

Почти.

И этого «почти» оказалось достаточно, чтобы Амелия вспомнила вчерашнюю руку на талии.

Тёплую.

Точную.

Слишком уверенную.

Она резко отодвинула поднос.

Рейвенор заметил.

Конечно, заметил.

— Вы сердитесь, — сказал он.

— Я почти всегда сердита. Это экономит время.

— На меня особенно?

— Вы пришли с проверкой, вопросами, подозрениями и неприятной привычкой всё замечать. Попробуйте понравиться в следующий раз с менее тяжёлым багажом.

— Я не ставил себе целью понравиться.

— Вот видите, как хорошо у вас получается работать по плану.

Теперь он улыбнулся заметнее.

И вот именно в этот момент дверь в кабинет резко распахнулась.

На пороге стояла миссис Уилкс.

Амелия поняла это сразу, хотя видела женщину впервые.

Кто ещё мог войти в чужой дом с лицом праведной беды, прижав к груди молитвенник так, будто собиралась бить им грешников по голове?

Миссис Уилкс была вдовой лет пятидесяти, сухой, тонкой, в чёрном платье, с туго затянутым воротом и маленькой шляпкой, украшенной пером, которое видело лучшие времена и теперь торчало с выражением морального превосходства. Лицо узкое, нос острый, губы тонкие, глаза маленькие, светлые и цепкие.

За ней виднелась несчастная Лиззи, которая явно пыталась остановить вторжение, но была сметена силой общественного негодования.

— Доктор Рейвенор, — произнесла миссис Уилкс с торжеством. — Слава Богу, вы уже здесь.

Амелия медленно повернула голову к Рейвенору.

— Вы заказывали хор?

Он не ответил. Но взгляд его стал настороженным.

Миссис Уилкс шагнула внутрь.

— Я не могла молчать, когда на нашей улице происходит такое. Дети, женщины, слухи, странные ночные крики…

— Роды, — сказала Амелия. — Обычно сопровождаются звуками. Мы пытались договориться с природой о тишине, но она отказалась.

Миссис Уилкс вспыхнула.

— Непристойная женщина!

— Уточните: потому что принимаю роды или потому что называю их родами?

— Вы превращаете дом в рассадник порока!

— Нет, рассадник мы вчера вынесли из дальней комнаты. Сырой матрас. Ужасная вещь.

Эмма тихо закашлялась.

Миссис Уилкс растерялась на секунду, но быстро собралась.

— Доктор, вы должны знать: женщины приходят сюда скрывать свой стыд! Дети пропадают! Матери плачут! Эта женщина…

— Эта женщина стоит в комнате и слышит вас, — сказала Амелия. — Не стесняйтесь, продолжайте. Я люблю, когда обвинения произносят в лицо. Так легче запоминать интонацию.

Рейвенор вмешался:

— Миссис Уилкс, я провожу осмотр. Ваши сведения будут приняты, но сейчас…

— Сейчас самое время! — заявила она. — Пока всё не спрятано!

Амелия усмехнулась.

— Опоздали. Самое страшное я оставила на виду: книги, детей, грязные прошлые записи и собственный характер.

Миссис Уилкс обернулась к ней:

— Вы смеёте шутить?

— Постоянно. Иначе пришлось бы кричать.

— Я знаю женщин, которые отдали вам детей и больше их не видели.

Комната замерла.

Вот это уже не соседская злоба.

Это удар.

Рейвенор стал совершенно неподвижен.

Амелия почувствовала, как за спиной напряглась Анна.

Она медленно подошла к столу, взяла чистый лист.

— Имена.

Миссис Уилкс моргнула.

— Что?

— Имена женщин. Имена детей. Даты. Адреса, если знаете.

— Вы думаете, я стану помогать вам заметать следы?

— Я думаю, если вы действительно хотите помочь детям, а не насладиться своим праведным голосом, вы дадите мне факты.

Лицо вдовы исказилось.

— Как вы смеете!

— Удивительно часто, — сказала Амелия. — Имена, миссис Уилкс.

Та сжала молитвенник.

— Миссис Кларк. Её девочка. Она приходила к вам весной. Потом вы сказали, что ребёнка взяла семья в Рединге. Адреса не дали.

Эмма уже писала.

— Ещё.

— Мэри Уотсон. Мальчик. Умер, как вы сказали.

— Ещё.

Миссис Уилкс вдруг поняла, что её ярость превращают в список.

И это ей не понравилось.

— Вы бессердечны.

— Нет. Я занята. Это часто путают.

Рейвенор смотрел на Амелию с выражением, которое она пока не могла прочитать.

Плохо. Она не любила непрочитанные выражения.

Миссис Уилкс назвала ещё два имени. Одно — неточно. Второе — с адресом. Эмма записала всё.

Амелия взяла лист и протянула Рейвенору.

— Вот. Проверяйте. И я буду проверять тоже.

Он принял лист.

— Вы не возражаете?

— Возражаю. Но мне нужны ответы больше, чем комфорт.

Миссис Уилкс растерянно смотрела то на него, то на неё.

Она пришла устроить обличение.

Получила протокол.

Непривычно.

— А пока, — сказала Амелия, поворачиваясь к вдове, — если вы знаете беременных женщин, которых выгнали из дома, или матерей, которые боятся оставить ребёнка, направляйте их сюда до того, как они окажутся у тех, кто действительно не задаёт вопросов после оплаты.

— Я не стану участвовать в вашем…

— Милосердии? Отлично. Тогда хотя бы не мешайте.

— Я сообщу священнику!

— Передайте ему, что я жду. Желательно после завтрака и без хора.

Миссис Уилкс ушла почти дрожа от возмущения.

Лиззи в коридоре отпрянула.

Дверь хлопнула.

Амелия закрыла глаза на секунду.

— Какая энергичная женщина. Если направить её на мытьё полов, дом засияет к обеду.

Рейвенор тихо сказал:

— Вы наживаете врагов с пугающей скоростью.

— Это потому что я ещё не вышла на полную мощность.

— Вам не кажется, что вы слишком самоуверенны?

Амелия повернулась.

Усталость, раздражение, страх, недосып и слишком много чужой боли поднялись в ней одновременно. Но голос остался ровным.

— Доктор Рейвенор, я не самоуверенна. Я очень хорошо знаю, насколько всё плохо. Именно поэтому у меня нет времени быть скромной.

Он смотрел на неё долго.

Потом сказал:

— Я не закрою дом сегодня.

За спиной кто-то выдохнул. Кажется, Эмма.

Амелия не позволила себе облегчения.

— Как щедро.

— Но я поставлю его под наблюдение.

— Ожидаемо.

— Я потребую еженедельные записи по детям, сведения о матерях, расходах, смертях и случаях устройства в семьи. Никаких неподписанных средств. Никаких передач детей без адреса и свидетелей. Никакой рекламы до согласования формулировки.

— А если женщина придёт ночью рожать на пороге?

— Примете. И запишете.

Она прищурилась.

— Вы быстро учитесь.

— Я собираю данные.

— Украли мою фразу.

— Она была полезной.

Он положил письмо санитарного управления на стол.

— Я также рекомендую оформить дом как частное благотворительное учреждение под попечением наблюдательного совета. Иначе вас раздавят слухи, соседи или закон. Возможно, все трое.

Амелия медленно села.

Не потому что устала.

Потому что это было важно.

— Наблюдательный совет?

— Священник. Один врач-консультант. Один представитель местной власти или благотворительного общества. Возможно, покровитель из числа уважаемых семей.

Эмма чуть вздрогнула.

Отец.

Амелия заметила, но не посмотрела на неё.

— А вы, доктор Рейвенор?

— Что я?

— Вы хотите быть врачом-консультантом?

Он выдержал паузу.

— Я ещё не решил, хочу ли иметь с вами дело регулярно.

— Взаимно.

— Но я признаю, что ваши методы заслуживают изучения.

— Как приятно. Меня собираются не повесить, а изучить.

Он наклонил голову.

— Вы часто защищаетесь шутками?

— Только когда не могу ударить.

Эмма уронила перо.

Анна отвернулась к окну.

Рейвенор впервые рассмеялся.

Тихо. Коротко. Совсем не по-чиновничьи.

И этот смех окончательно испортил Амелии настроение, потому что оказался хорошим.

Настоящим.

Без снисхождения.

— Миссис Дайер, — сказал он, уже серьёзнее, — я приду через три дня. К тому времени подготовьте список всех детей, находящихся в доме, всех матерей, которых сможете установить, и перечень умерших за последний год.

Последние слова ударили по столу тяжелее печати.

Умерших.

Амелия кивнула.

— Подготовлю.

— Это может вам навредить.

— Мне уже вредит незнание.

Он посмотрел на неё почти с уважением.

Почти.

— Тогда до встречи.

— Доктор Рейвенор.

Он остановился у двери.

— Да?

— Если вы найдёте семьи, которые действительно ищут детей, переданных отсюда, сообщите мне.

— Зачем?

— Затем, что мёртвых я не верну. А живых, возможно, ещё можно найти.

Он смотрел на неё долго.

Слишком долго.

Потом тихо сказал:

— Вот теперь мне действительно интересно, кто вы такая.

Амелия улыбнулась.

Без веселья.

— Встаньте в очередь. Я сама пытаюсь выяснить.

Он ушёл.

На этот раз дверь закрылась мягко.

Не хлопнула.

Не ударила.

Просто отделила дом от улицы, а Амелию — от человека, который теперь стал не просто угрозой.

Проблемой.

Возможностью.

И, что хуже всего, свидетелем.

Она стояла посреди кабинета, слушая, как за окном стучит дождь, как наверху пищит маленький Томас, как Мэри тихо зовёт Анну, как Марта в кухне снова ругается с молоком, как Эмма поднимает упавшее перо.

Потом Амелия резко выдохнула.

— Так. Все живы?

Эмма подняла голову.

— Кажется, да.

— Прекрасно. Тогда работаем. Через три дня он вернётся, и я не собираюсь встречать его красивыми глазами и пустыми руками.

Анна подошла ближе.

— Он может стать союзником.

— Он может стать палачом.

— Или и тем, и другим.

Амелия посмотрела на неё.

— Миссис Хейл, мне не нравится, когда вы правы раньше меня.

Анна устало улыбнулась.

— Придётся привыкать.

Из кухни донёсся голос Марты:

— Чай кому-нибудь нужен?

Амелия закрыла глаза.

— Вот теперь я верю, что мир ещё не обречён.

Эмма уже писала новый заголовок:

«Подготовить к следующему визиту доктора Рейвенора».

Мэгги рядом, очень серьёзная, добавила ниже:

«Не врать. Не прятать. Мыть полы».

Амелия увидела и неожиданно засмеялась.

— Оставь, — сказала она. — Это почти юридическая стратегия.

За окном дождь усилился. По стеклу потекли быстрые полосы. Улица шумела, не зная, что в доме миссис Дайер только что не закрыли место, которое ещё вчера могло рухнуть под тяжестью слухов и старых грехов.

Амелия подошла к книге записей, открыла чистую страницу и написала кривоватым пером:

«Три дня».

Потом ниже:

«Живых найти. Мёртвых посчитать. Дом узаконить. Рейвенора не убивать».

Посмотрела на последнюю строчку.

Подумала.

И добавила:

«Пока».