Глава 6.

Глава 6

Дом, где дышат

К середине осени дом миссис Дайер уже не выглядел местом, где дети просто пережидают свою судьбу.

Он дышал.

Не метафорически — вполне конкретно: открытые форточки, сквозняк, который раньше считали врагом, теперь был союзником; свежие простыни, вывешенные во дворе; кипящие котлы с водой; запах мыла, трав, тёплого молока и чего-то нового — порядка.

Улица всё та же — узкая, каменная, с вечной влажностью, с криками торговцев и скрипом телег. Но у двери дома теперь чаще стояли женщины. Иногда — с узлами. Иногда — с пустыми руками и пустыми глазами. Иногда — с детьми на руках, которых держали так, будто боялись, что их отберут у них даже раньше, чем они сами решатся отдать.

И почти всегда — с надеждой, которую они старались спрятать.

Амелия стояла у окна, наблюдая за очередной такой женщиной.

Худая. Пальто не по размеру. Пальцы синие от холода, но ногти — чистые. Значит, не совсем опустилась. Глаза бегают, но не в панике — в расчёте. Рядом мальчик лет трёх. Жмётся к матери, но не плачет — уже научился, что плач не всегда помогает.

— Возьмём, — пробормотала Амелия.

— Вы даже не поговорили с ней, — спокойно заметила Анна за спиной.

— Мне достаточно было посмотреть на руки и на ребёнка.

— Вы снова решаете быстрее, чем думаете.

Амелия обернулась.

Анна стояла у стола, записывая что-то в книгу. Волосы убраны, рукава закатаны, лицо спокойное, но внимательное. За эти месяцы она стала другой — не мягче, нет, но увереннее. В ней появилась твёрдость, которой не было в первую ночь.

— Я думаю быстрее, чем вы успеваете это заметить, — ответила Амелия. — И не забывай: если мы будем долго рассуждать, они уйдут к тем, кто не рассуждает вообще.

Анна кивнула.

— Я позову её.

— Позови. И смотри, чтобы Мэгги не напугала ребёнка своими записями.

Словно по команде, из соседней комнаты донёсся голос:

— Я не пугаю! Я фиксирую!

— Ты фиксируешь так, будто сейчас будешь вскрывать, — крикнула в ответ Эмма.

— Я учусь!

— Учись тише!

Амелия закатила глаза.

— Вот и наша будущая научная элита.

Анна позволила себе короткую улыбку.

Дом изменился.

Не идеально. Не стерильно. Не по стандартам, о которых Амелия знала в другой жизни.

Но достаточно, чтобы выживание перестало быть чудом.

Правое крыло, раньше заваленное хламом, теперь было разделено.

Первая комната — приёмная. Стол, лавки, записи. Эмма здесь сидела почти постоянно, ведя учёт, принимая женщин, разговаривая, оценивая, иногда отсекая тех, кто приходил с дурными намерениями. Она оказалась неожиданно жёсткой — мягкость в ней оставалась только для детей.

Вторая — родовая. Та самая, где всё началось. Теперь в ней было чище, просторнее, у каждой вещи — своё место. На стене висел список правил, написанный Мэгги крупными буквами. Некоторые слова она исправляла по три раза, пока не добивалась идеальной формы.

Третья — детская. Уже не одна, а две комнаты. Младенцы отдельно, подросшие — отдельно. У каждой колыбели карточка. У каждого ребёнка — запись. Мэри теперь не бегала, как испуганная курица. Она знала, что делать. И это знание делало её почти красивой.

Кухня — царство Марты. Она всё ещё ворчала, всё ещё считала сахар, но теперь следила за едой так, будто от этого зависела её личная честь.

И кабинет.

Вот это было новое.

Не больница. Не официальное учреждение.

Но уже и не просто стол с тазом.

Шкаф с аккуратно разложенными тканями, бинтами, инструментами, которые удалось собрать, выпросить, купить или выменять. Стол. Стул. Чистая поверхность. Пузырьки — теперь подписанные. Чай из трав. Уголок для осмотра.

Амелия называла это «своим маленьким компромиссом с эпохой».

Анна — «порядком».

Эмма — «местом, где не страшно».

А Марта — «дорогой игрушкой».

— Ты заметила, как он на тебя смотрит? — тихо спросила Эмма, стоя у окна рядом с Амелией.

— Кто?

— Не притворяйся.

— Я не притворяюсь. Я искренне не понимаю, о ком речь.

— О докторе Рейвеноре.

Амелия усмехнулась.

— А, этот.

— Этот, — передразнила Эмма. — Который приходит сюда уже третий раз за неделю.

— Он под наблюдением, — спокойно сказала Амелия.

— Ты под наблюдением.

— Взаимно.

Эмма повернулась к ней.

— Он не выглядит как человек, который просто выполняет работу.

— Он выглядит как человек, который не доверяет никому и ничему. Это его работа.

— И всё же.

Амелия посмотрела вглубь комнаты.

В углу, почти незаметно, стоял Рейвенор.

Как и всегда — не в центре, не на виду, но так, что видел всё.

Сегодня он был без пальто, в тёмном жилете, с закатанными рукавами. Это само по себе было уже событием — мужчина его положения, позволивший себе работать руками в подобном месте.

Он держал на руках младенца.

Аккуратно.

Не так, как многие мужчины — будто боятся сломать.

А так, как держат те, кто уже держал.

И это раздражало.

— Он слушает, — тихо сказала Эмма.

— Пусть учится.

— Мы обсуждаем его.

— Отлично. Пусть узнаёт, что о нём думают.

Эмма сдержала улыбку.

— Ты ужасная.

— Я практичная.

— Ты нарочно говоришь громче.

— Конечно.

В углу Рейвенор едва заметно напрягся.

Плечо.

Челюсть.

Микродвижение.

Амелия увидела.

И ей это понравилось больше, чем следовало.

— Он думает, что ты опасная, — продолжила Эмма.

— Я опасная.

— Он думает, что ты что-то скрываешь.

— Я скрываю всё, что ему не нужно знать.

— Он тебя изучает.

— Я его тоже.

Пауза.

Эмма наклонилась ближе.

— И кто выигрывает?

Амелия медленно улыбнулась.

— Пока ничья. Но я начинаю получать удовольствие.

— О, это плохо.

— Для него.

— Для тебя тоже.

— Я взрослая девочка, Эмма. Я могу позволить себе немного опасности.

— Это не немного.

— Значит, будет интересно.

В этот момент Рейвенор подошёл ближе.

Тихо.

Без лишних шагов.

— Если обсуждение меня закончено, — сказал он, — могу продолжить работать.

Эмма замерла.

Потом очень медленно повернулась к нему.

— Мы не обсуждали вас.

Амелия посмотрела на неё.

— Эмма.

— Да, мэм?

— Ты врёшь хуже, чем пишешь.

Эмма вспыхнула.

Рейвенор посмотрел на Амелию.

— Вы не отрицаете?

— Я никогда не отрицаю очевидное. Это экономит время.

Он чуть склонил голову.

— Тогда, возможно, вы поделитесь результатами вашего анализа.

— Вы самовлюблённый, — спокойно сказала Амелия.

Эмма закашлялась.

Анна, стоявшая у стола, замерла.

Марта из кухни выглянула.

Рейвенор моргнул.

Один раз.

Очень медленно.

— Это вывод?

— Начальный.

— На чём основан?

— Вы входите в комнату и считаете, что всё пространство принадлежит вашему наблюдению.

— Это называется работа.

— Это называется привычка.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Пока вы не начинаете думать, что люди — это объекты.

Он смотрел на неё.

Долго.

Внимательно.

— А вы думаете, что вы не объект?

— Я думаю, что я субъект. Разница принципиальная.

— И всё же вы позволяете себя изучать.

— Я позволяю вам думать, что вы меня изучаете.

Пауза.

Тишина в комнате стала плотной.

Мэгги перестала писать.

Мэри замерла с пелёнкой в руках.

Анна смотрела, не отрываясь.

Рейвенор вдруг тихо выдохнул.

— Это… неожиданно.

— Я стараюсь.

— Вы опаснее, чем я думал.

— Вы начинаете догонять.

Он посмотрел на ребёнка в своих руках.

Потом снова на неё.

— И всё же вы спасаете их.

Амелия не ответила.

Потому что это было не про слова.

Это было про то, что он уже видел.

И отрицать это было бы глупо.

— Доктор, — сказала Анна, вмешиваясь. — У этого ребёнка дыхание стало ровнее.

Рейвенор мгновенно переключился.

— Покажите.

И вот тут было видно, почему он здесь.

Он подошёл.

Осмотрел.

Проверил.

Дал короткие указания.

Без лишних слов.

Без показухи.

И в какой-то момент они с Амелией оказались рядом.

Слишком близко.

Она почувствовала тепло его руки, когда он поправил ткань.

Запах.

Спокойствие.

Уверенность.

И снова — раздражение.

— Вы слишком спокойно это делаете, — сказала она.

— Вы тоже.

— Я имею право.

— Я тоже.

— Вы гость.

— Я консультант.

— Самопровозглашённый.

— С вашего молчаливого согласия.

Она прищурилась.

— Не льстите себе.

— Я не льщу. Я фиксирую.

— Мэгги, — сказала Амелия, не отрывая взгляда от него. — Запиши: доктор Рейвенор начал говорить словами Мэгги.

— Уже записала, — отозвалась девочка.

Рейвенор на секунду закрыл глаза.

И улыбнулся.

Теперь уже явно.

— Вы превращаете это место в нечто большее.

— Я превращаю это место в то, чем оно должно было быть.

— И при этом наживаете врагов.

— Я не собираю друзей по соседству. Мне достаточно тех, кто дышит.

Он посмотрел на неё так, будто хотел что-то сказать.

Но не сказал.

Вместо этого спросил:

— Вы подавали документы?

— Да.

— И?

— Нам отказали в формулировке.

— Ожидаемо.

— Именно поэтому вы здесь.

Он приподнял бровь.

— Вы хотите, чтобы я помог?

— Я хочу, чтобы вы не мешали.

— Это не одно и то же.

— В нашем случае — почти.

Пауза.

Он медленно кивнул.

— Я подумаю, как оформить это как исследовательскую практику.

— О, — сказала Амелия. — Мы станем частью вашей диссертации?

— Возможно.

— И как вы нас назовёте? «Сомнительный эксперимент с участием упрямой женщины»?

— «Практика ухода за младенцами в неблагоприятных условиях», — спокойно ответил он.

— Скучно.

— Научно.

— Мы добавим драму.

— Я не сомневаюсь.

Они стояли друг напротив друга.

И в этом моменте было всё:

напряжение

интерес

раздражение

уважение

и то самое, что ещё не называли, но уже чувствовали

— Вы понимаете, — тихо сказал он, — что если я стану частью этого, я буду знать всё.

— Вы и так пытаетесь.

— Но тогда официально.

— Тогда официально я буду знать, что вы знаете.

Он усмехнулся.

— Опасная сделка.

— Вы сами сказали.

Он посмотрел на неё ещё секунду.

Потом кивнул.

— Я попробую.

— Отлично.

Она отвернулась первой.

Потому что если бы не отвернулась — могла бы сказать что-то лишнее.

А лишнее сейчас было роскошью.

— Эмма, — сказала она. — Подготовь список для доктора. Анна, с ребёнком. Мэгги — записи. Марта, если ты снова экономишь на молоке, я начну экономить на твоём настроении.

— Я не экономлю! — возмутилась Марта.

— Тогда я спокойна.

Комната снова ожила.

Движение.

Шаги.

Голоса.

Дети.

Работа.

Амелия подошла к окну.

Женщина с мальчиком уже стояла у двери.

Она открыла её сама.

— Заходите, — сказала она.

Женщина подняла глаза.

В них был страх.

И надежда.

— Здесь помогают? — тихо спросила она.

Амелия посмотрела на неё.

На ребёнка.

На дом за спиной.

На мужчину в углу.

И ответила:

— Здесь заставляют дышать. А дальше — как получится.

Софи Кларк стояла на пороге, и по ней сразу было видно: она заранее приготовилась к унижению.

Не к отказу — именно к унижению.

У таких женщин тело говорит раньше голоса. Плечи чуть поданы вперёд, будто она привыкла принимать удар не лицом, а всей спиной. Подбородок опущен, но глаза бегают быстро, цепко, с отчаянной надеждой найти в чужой комнате хоть один безопасный угол. Шляпка старая, с обмякшей полой, лента на ней когда-то была синей, теперь стала мутной, как вода после стирки. Пальто на ней сидело плохо: чужое или перешитое из более дорогого, с вытертыми локтями и аккуратно заштопанным боковым швом. Перчаток не было. Пальцы красные, сухие, с трещинами у ногтей, но ногти обрезаны коротко и чисто.

Амелия смотрела на руки.

Всегда на руки.

Руки редко умеют врать.

У Софи Кларк руки были не воровки, не пьяницы, не женщины, которая опустила себя до полной безнадёжности. Рабочие руки. Руки, которые стирают, таскают воду, чистят картофель, застёгивают детские пуговицы, ночью проверяют лоб ребёнка, а утром всё равно идут искать хлеб.

Мальчик у её юбки был худенький, с большими серыми глазами и таким серьёзным лицом, будто в свои три или четыре года уже понял: если взрослые говорят тихо, лучше молчать. На нём была курточка с чужого плеча, рукава подвёрнуты, один ботинок зашнурован верёвкой. Щёки бледные, нос покрасневший от холода, волосы — тёмно-русые, неровно подстриженные, но чистые.

«Чистые», — отметила Амелия.

Не мелочь.

В их положении чистота была заявлением.

«Я ещё держусь».

Рейвенор, стоявший ближе к столу, не двинулся. Но Амелия боковым зрением увидела, как его взгляд скользнул от лица женщины к мальчику, потом к её рукам, потом обратно к Амелии. Он тоже считал. По-своему. Не деньгами — обстоятельствами.

И это бесило.

Потому что считать он умел.

— Софи Кларк, — повторила Амелия медленно.

Софи вздрогнула.

— Да, мэм.

В комнате стало тише. Даже Мэгги перестала шуршать пером. Эмма подняла голову от книги, и веснушки на её лице вдруг проступили ярче — так у неё бывало, когда она что-то вспоминала или собиралась сказать неприятное.

Анна, державшая на руках младенца после осмотра, перевела взгляд на Амелию.

Имя было в списке миссис Уилкс.

Миссис Кларк.

Девочка.

Весной.

«Ребёнка забрали в семью в Рединге. Адреса не дали».

Вот и прошлое постучало не бумагой, не жалобой, не полицией — живой женщиной с мальчиком за юбкой.

Амелия медленно поставила ладонь на край стола.

— Вы приходили сюда раньше?

Софи побледнела так, что синеватые тени под глазами стали резче.

— Мэм…

— Это не обвинение. Это вопрос.

Женщина сглотнула. В горле у неё дёрнулась тонкая жилка.

— Да, мэм.

Мальчик сильнее вцепился в её юбку.

Амелия не стала смотреть на него слишком долго. Дети чувствуют, когда взрослые используют их как доказательство.

— Когда?

Софи опустила глаза.

— Весной.

Эмма уже записывала. Перье шуршало по бумаге тихо, почти виновато.

— С ребёнком?

Губы Софи задрожали.

— С девочкой.

Тишина в приёмной сгустилась.

За окном проехала телега, колёса с хлюпаньем прошли по мокрой мостовой. Где-то на улице крикнул торговец горячими каштанами, голос его расплылся в дождливом воздухе. В доме пахло молоком, мокрой шерстью от Софи, угольным дымом, травами и тонкой кислой тревогой, которую приносит человек, слишком долго боявшийся задать вопрос.

Амелия заставила себя не торопиться.

Если сейчас надавить — женщина либо расплачется, либо замкнётся. Ни то ни другое не даст фактов.

— Имя девочки?

Софи закрыла глаза.

— Лили.

Мэри у дальней двери тихо ахнула. У них в детской тоже была Лили — другая, маленькая, с холодными ножками, которая за эти месяцы уже стала розовее, крепче, громче.

Амелия услышала этот звук и подняла руку — не резко, просто остановила.

— Продолжайте.

— Я… я отдала её… — Софи с трудом говорила, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Мне сказали, что вы найдёте хорошую семью. Я не могла держать её. Муж умер, работы не было, хозяева не взяли бы меня с двумя детьми. Джеймса я ещё могла… он ходил уже, ел кашу, помогал… а она была маленькая, всё плакала…

Джеймс насупился.

— Я помогал.

Амелия посмотрела на мальчика.

— Вижу.

Он немного выпрямился, будто это слово поставило ему под ноги доску вместо мокрой грязи.

Софи тихо всхлипнула.

— Я платила. Немного. Всё, что было. Потом пришла через месяц. Мне сказали, что Лили взяли в Рединге. Хорошая семья. Бездетная. Я просила адрес. Мне не дали. Сказали, так лучше. Что я должна быть благодарна.

Амелия почувствовала, как в груди поднимается холодная, тяжёлая злость.

Не яркая. Не мгновенная.

Такая злость глубже.

Она не вспыхивает — она оседает металлом в костях.

Рейвенор не сводил с неё глаз.

Она это чувствовала кожей.

— Кто сказал? — спросила Амелия.

Софи открыла глаза.

— Вы, мэм.

Удар был ожидаем.

И всё равно удар.

В комнате никто не шевельнулся.

Марта, появившаяся у двери с полотенцем в руках, застыла и перестала даже дышать громко. Нора стояла позади Софи с каменным лицом, но пальцы на связке ключей сжались. Анна смотрела на Амелию прямо, и в её взгляде не было обвинения — только вопрос. Эмма опустила перо и побелела вокруг губ.

Амелия могла сказать: «Это была не я».

Очень хотелось.

До боли.

До крика.

До безумного желания схватить эту женщину за плечи и объяснить: «Я не знаю, что она делала. Я не брала твою Лили. Я не врала тебе. Я вообще умерла в другом времени, если уж на то пошло, и теперь разгребаю чужую мерзость в корсете».

Но вслух нельзя.

Ни одно слово из этой правды не спасло бы Лили.

И разрушило бы всё остальное.

Амелия медленно вдохнула.

Корсет сдавил рёбра. Пахнуло мокрой шерстью и ромашкой.

— Тогда я найду запись, — сказала она.

Голос получился ровным.

Почти.

— Вы… найдёте?

— Да.

— Но мне говорили…

— Много чего говорили, миссис Кларк. Теперь будем смотреть бумаги.

Рейвенор чуть заметно наклонил голову. Внимательный, проклятый, спокойный. Он оценивал не только её слова, но паузы между ними.

Амелия повернулась к Эмме.

— Книга весны. Лили Кларк. Девочка. Мать — Софи Кларк. Предположительно передана в Рединг. Ищи.

Эмма вскочила.

— Да.

— Мэгги, отдельный лист. Софи Кларк, Джеймс Кларк, Лили Кларк. Вопрос: местонахождение ребёнка.

— Да, мэм.

Мэгги писала быстро, но Амелия видела, как девочка время от времени смотрит на Джеймса. Дети мгновенно узнают детей, которым страшно.

— Анна, мальчика на кухню. Хлеб, тёплое молоко. Только не заливать — сначала маленькими глотками.

Джеймс вцепился в мать.

— Я с мамой.

Анна не стала подходить сразу. Умная.

Она присела на корточки так, чтобы оказаться ниже его взгляда. Тёмная юбка легла на пол, руки свободно на коленях, лицо серьёзное.

— Я Анна. У нас на кухне есть хлеб. И Марта, которая делает вид, что сердитая, но кормит всех лучше, когда ворчит. Ты можешь пойти со мной и сам посмотреть, чтобы я не украла твой хлеб.

Марта с порога возмущённо сказала:

— Я не делаю вид!

Джеймс посмотрел на неё.

Марта посмотрела на Джеймса.

Пауза.

— Есть суп, — буркнула она. — Не горячий. Нормальный.

Джеймс поднял взгляд на мать.

Софи кивнула, едва держась.

— Иди, милый. Я здесь.

— Вы не уйдёте?

— Нет.

Амелия присела рядом, хотя колени протестовали после вчерашних бессонных часов и сегодняшней проверки.

— Джеймс, в этом доме детей не уводят без записи. Мэгги запишет, куда ты пошёл, с кем и зачем. Хочешь сам посмотреть?

Мэгги тут же повернула лист к нему.

Джеймс шагнул ближе, прищурился. Читать он, видимо, не умел, но вид записи подействовал.

— Там моё имя?

— Да, — сказала Мэгги. — Джеймс Кларк. На кухню с миссис Хейл. Хлеб и молоко.

— И суп, — добавила Марта сурово.

Мэгги дописала:

— И суп.

Джеймс подумал. Потом отпустил юбку матери.

— Я посмотрю.

Анна протянула руку не к нему, а рядом — предлагая, не хватая. Он сам взял её за пальцы.

Амелия отметила.

Анна хороша.

Очень хороша.

Их уход по коридору был почти церемонией. Мальчик, ещё настороженный, но уже не загнанный. Анна рядом. Марта, деловито ворча, развернулась на кухню. Мэри побежала принести чашку поменьше. Дом принимал новую задачу без паники.

Вот что изменилось.

Раньше чужая беда ввалилась бы в дом как грязь на подоле.

Теперь её распределяли по рукам.

Софи смотрела вслед сыну так, будто он уходил не на кухню, а за море.

— Он вернётся, — сказала Амелия.

Женщина вздрогнула.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Но привыкайте.

Софи посмотрела на неё непонимающе.

— Здесь придётся привыкать к тому, что дети возвращаются из соседней комнаты, — добавила Амелия сухо. — Это часть новой политики.

Рейвенор отвернулся к окну, но Амелия успела заметить движение у его рта. Не улыбка. Слишком лёгкое, почти невольное смягчение.

Она тут же разозлилась на себя за то, что заметила.

Эмма принесла книгу.

Толстую, коричневую, с потрёпанными углами. Старые записи пахли пылью, чернилами и чужими решениями, которые уже нельзя отменить. Она положила её на стол так осторожно, будто внутри было что-то хрупкое. Или ядовитое.

— Весна, — сказала Эмма. — Нашла.

Амелия не села. Сидеть сейчас было бы опасно — слишком похоже на судью. Она осталась стоять рядом, ладонью опершись на стол.

— Читай.

Эмма сглотнула.

— «Лили Кларк. Девочка. Возраст — шесть недель. Мать: Софи Кларк, вдова. Плата: два фунта и семь шиллингов. Обещано устройство в семью. Пометка…»

Она замолчала.

— Читай, — повторила Амелия.

Голос Эммы стал тише.

— «Не возвращать матери адрес. Возможны хлопоты».

Софи издала звук, похожий на тихий удар воздуха о стекло. Не плач. Пока нет.

Рейвенор шагнул ближе к столу.

— Дальше.

Эмма перевернула страницу.

— Здесь… «Передана через М. Уоткинса. Рединг. Семья Б.» Дальше адрес не полный. Только улица. «Бейкер-лейн». Номер не указан.

— М. Уоткинс? — спросил Рейвенор.

Амелия посмотрела на него.

— Вы знаете?

— Посредник. Его имя уже встречалось в жалобах по другим домам.

Софи пошатнулась.

Нора тут же подставила стул.

— Садитесь.

Софи опустилась, будто ноги её держали только до этого слова.

— Она жива? — прошептала женщина. — Моя Лили жива?

Тишина.

Самая страшная.

Амелия могла бы солгать.

Сказать: «Конечно».

Могла бы утешить: «Мы найдём».

Могла бы дать надежду красивой фразой, потому что люди любят красивые фразы, когда правда ещё не помещается в грудь.

Но она ненавидела ложь у постели больных.

И у стола с пропавшими детьми тоже.

— Я не знаю, — сказала она. — Но теперь у нас есть направление.

Софи закрыла лицо руками.

Плечи затряслись.

Рейвенор смотрел на запись. Его лицо снова стало непроницаемым, но пальцы на краю книги чуть сжались. Амелия увидела. И ей не понравилось, что это принесло облегчение.

Значит, не равнодушен.

Значит, может пригодиться.

Вот. Правильная мысль. Не «он хороший». Не «ему больно». А «может пригодиться».

— Доктор Рейвенор, — сказала Амелия.

— Да.

— У вас есть возможность проверить Уоткинса?

— Есть.

— Быстро?

— Относительно.

— Мне не нужно «относительно». Мне нужно до того, как эта женщина сойдёт с ума от ожидания.

Он поднял взгляд.

— Вы всегда формулируете просьбы как приказ?

— Только когда прошу важное.

— Это не просьба.

— Тогда тем более не тратьте время.

В его глазах мелькнуло раздражение. Хорошо. Пусть. Раздражённые мужчины иногда работают быстрее, если задета их компетентность.

— Я сделаю запрос, — сказал он.

— Сегодня.

— Сегодня.

— Спасибо.

Он чуть склонил голову.

— Это было почти вежливо.

— Не привыкайте.

Софи подняла лицо. Щёки мокрые, глаза красные, губы дрожат, но она смотрела уже не в пустоту.

— Я могу… могу остаться? Пока вы узнаете? Я заплачу. Я буду работать. Я умею шить, стирать, могу помогать на кухне, только… только не отправляйте меня.

Амелия молча посмотрела на неё.

Вот он, очередной узел.

Женщина с мальчиком. Пропавшая девочка. Нет денег. Есть навыки. Плохое питание. Страх. Возможно, полезна. Возможно, будет ломаться, плакать, искать Лили и мешать. Возможно, станет ещё одной парой рук. Возможно, приведёт за собой новые слухи: миссис Дайер держит у себя матерей, которым не вернула детей.

Риск.

Польза.

Мораль.

Деньги.

Помещения.

И, конечно, Рейвенор стоит рядом и смотрит, как она считает.

Пусть смотрит.

Амелия повернулась к Эмме:

— Свободные места?

— В комнате у прачечной — одно. Анна и Мэгги там, но можно поставить ещё узкую кровать, если вынести сундук.

— Нет. Не будем смешивать всех в одну банку. Дальняя маленькая комната?

— Там хранятся старые шторы и два кресла.

— Шторы — постирать, кресла — в приёмную или на чердак. Софи с Джеймсом туда. Временно. Завтра посмотрим, что она умеет.

Софи резко подняла голову.

— Значит, можно?

— Можно. Но слушайте внимательно, миссис Кларк. Это не гостиница и не богадельня. Здесь работают все, кто может. Вы шьёте?

— Да.

— Отлично. У нас пелёнки, рубашонки, наволочки, простыни и, вероятно, целый склад ткани, которая стыдится своего состояния. Вам найдётся занятие.

Софи закивала так быстро, что шляпка на её голове съехала набок.

— Да. Конечно. Я всё сделаю.

— Нет, не всё. То, что вам дадут. У нас тут не хаос, хотя местами он маскируется.

Эмма уже записывала.

Рейвенор тихо сказал:

— Вы принимаете её, несмотря на то, что её случай может стать против вас свидетельством?

Амелия повернулась к нему.

— Доктор, если я начну выгонять всех, кто может стать неудобным свидетельством, дом опустеет, а совесть получит отпуск. Я не настолько щедра к собственной совести.

— И всё же это опасно.

— Вы повторяетесь.

— Потому что вы не реагируете.

— Я реагирую. Внутренне. Очень бурно. Иногда даже с неприличными словами.

Он смотрел на неё, и в этом взгляде снова было то опасное смешение раздражения и интереса.

— Вы понимаете, что если Лили Кларк не найдётся…

— Это будет не доказательством моей нынешней вины, а доказательством прежнего преступления или халатности, — закончила Амелия. — И да, я понимаю, что юридически и общественно всем будет плевать на разницу.

Рейвенор молчал.

— Поэтому, — продолжила она, — мы её найдём. Или хотя бы найдём правду.

Софи тихо заплакала снова. Уже не в пустоту. Тише. Глубже. Как человек, которому дали не утешение, а направление боли.

Амелия хотела отвернуться, но не отвернулась.

Иногда человеку нужно, чтобы его горе не отодвинули подальше, как грязную корзину.

Она выдержала.

Потом сказала:

— Нора, проводи миссис Кларк. Мэгги — Джеймсу еду и потом показать, где он может сидеть, не попадая под ноги. Анна — проверь мальчика. Без театра. Просто посмотри, не истощён ли, нет ли кашля, сыпи, живота.

— Да, — сказала Анна из коридора. — Я уже смотрю.

Конечно, смотрит.

Амелия едва не улыбнулась.

Хорошая женщина. Несносная. То есть подходящая.

Когда Софи увели, в приёмной остались Амелия, Рейвенор, Эмма и книга.

Несколько секунд никто не говорил.

На улице дождь усилился. По стеклу побежали неровные линии. В камине тихо осел уголь, и воздух на миг стал дымнее.

Эмма стояла с пером в руке, но не писала.

Амелия посмотрела на неё.

— Что?

— Это правда? — тихо спросила Эмма.

— Что именно?

— Что прежняя… что вы… — она запнулась.

Амелия ждала.

Эмма выпрямилась.

— Что детей передавали через таких людей, а потом не знали, где они.

Вот оно.

Не только Рейвенор требует ответов.

Свои тоже.

Это важнее.

Амелия подошла к столу, закрыла старую книгу, но ладонь оставила сверху.

— Похоже на то.

Эмма побледнела.

— И что мы будем делать?

— Составлять список всех, кто был «передан». Проверять посредников. Искать адреса. Писать письма. Спрашивать. Поднимать столько грязи, сколько понадобится.

— А если… — Эмма не договорила.

— Если кто-то умер? — сказала Амелия.

Эмма кивнула.

Амелия почувствовала взгляд Рейвенора на себе.

— Тогда запишем правду, — сказала она. — Не «судьба», не «Божья воля», не «так бывает». Правду. Имя, дата, кто отвечал, что известно. Мёртвым это не поможет. Но живым может.

Эмма прикусила губу.

— Я помогу.

— Знаю.

— Даже если это… плохо.

— Особенно если плохо.

Эмма кивнула. Медленно. По-взрослому.

Рейвенор сказал:

— Вы берёте на себя работу, которая может открыть гораздо больше, чем вы хотите.

— Доктор Рейвенор, вы уже должны были заметить: у меня отвратительная привычка открывать шкафы, из которых пахнет.

— Даже если там трупы?

— Особенно если там трупы. Живым в таком доме спать вредно.

Он посмотрел на неё иначе.

Не мягко. Нет.

Серьёзно.

— Вы понимаете, что я обязан буду передать сведения властям, если обнаружится преступление?

— Да.

— Даже если это разрушит ваш дом.

— Это не мой дом, если он стоит на спрятанных детях.

Слова вышли сами.

И только после этого Амелия поняла, что сказала.

Эмма медленно опустила перо.

Рейвенор не отвёл взгляд.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то в детской Мэри напевает младенцу — не мелодию даже, а несколько повторяющихся нот, тихих, неуверенных. Ребёнок посапывал. На кухне Марта отчитывала Джеймса за то, что он смотрит на пирог слишком голодными глазами. Анна что-то спокойно объясняла Софи. Дом работал.

И эта работа вдруг стала ответом.

Рейвенор медленно сказал:

— Тогда я проверю Уоткинса.

— Хорошо.

— Но взамен мне нужны копии всех подобных записей.

— Получите.

— И доступ к новым книгам.

— Под моим наблюдением.

— Вы всё ещё мне не доверяете.

— Вы всё ещё мужчина с полномочиями.

— Это не преступление.

— Но фактор риска.

Он вздохнул.

— Вы невозможны.

— Это тоже уже записать?

Эмма вдруг тихо сказала:

— Я могу завести отдельную книгу фраз, мэм.

Амелия повернулась к ней.

— Предательница.

Эмма улыбнулась — уставшая, бледная, но уже не испуганная.

Рейвенор смотрел на них, и Амелия впервые увидела на его лице не только интерес. Что-то ещё. Понимание, может быть. Или удивление от того, что в доме с такой репутацией женщины шутят не от бездушия, а чтобы не согнуться.

— У вас необычная команда, — сказал он.

— Я подбираю по принципу: полезные, упрямые, способные пережить мой характер.

— А я по какому принципу здесь оказался?

Амелия посмотрела на него.

— Вы пока на испытательном сроке.

Он замер на полсекунды.

Потом рассмеялся.

Не громко, но достаточно, чтобы Эмма снова уткнулась в записи, пряча улыбку.

— Испытательный срок? — переспросил он.

— Конечно. Вы думали, только вы нас проверяете?

— Я профессор медицины и консультант санитарного управления.

— Вот именно. Подозрительный набор. Такие люди часто оказываются бесполезными в реальной комнате с настоящим ребёнком.

— Вчера я держал настоящего ребёнка.

— И не уронили. Первый плюс.

— Щедро.

— Не привыкайте.

Он подошёл ближе к столу, положил ладонь рядом с книгой, но не касаясь её.

— И сколько длится мой испытательный срок?

Амелия подняла глаза.

Он стоял слишком близко.

Опять.

Она чувствовала запах дождя от его одежды, слабый табак, чистое мыло, кожу перчаток. В комнате было достаточно места, чтобы он стоял дальше. Он выбрал это расстояние намеренно или просто не заметил? Нет, заметил. Такие мужчины замечают всё. Значит, проверка.

Ну что ж.

Она не отступила.

— Пока не перестанете раздражать.

— Боюсь, тогда он будет пожизненным.

— Не исключено.

Пауза.

Воздух между ними стал плотнее.

Эмма вдруг очень громко перевернула страницу.

— Ой, — сказала она без тени убедительности. — Чернила.

Амелия не глядя сказала:

— Эмма, если ты сейчас пытаешься спасти мою репутацию, делай это тоньше.

— Я спасаю чернила.

— Чернилам тоже стыдно.

Рейвенор отступил первым.

Амелия внутренне выдохнула.

Не потому что испугалась.

Потому что тело опять предало её лёгкой горячей волной под кожей.

«Прекрати», — мысленно сказала она себе. — «У нас пропавшие дети, проверка, документы и мужчина, который может закрыть всё одним докладом. Не время замечать его руки».

Но память, как назло, тут же услужливо напомнила: вчера эти руки держали её за талию. Точно. Без лишней силы. Тёплые.

Амелия разозлилась так, что захотелось немедленно устроить кому-нибудь санитарный инструктаж.

К счастью, вошла Анна.

— Джеймс худой, но без явных признаков болезни, — сказала она. — Кашля нет. Живот мягкий. Ноги холодные, обувь плохая. Софи истощена, но держится. Она действительно умеет шить. Увидела разорванную пелёнку и почти отняла у Мэри иглу.

— Полезная ярость, — кивнула Амелия. — Оставляем.

Анна взглянула на Рейвенора.

— Доктор.

— Миссис Хейл.

Между ними тоже была история этих месяцев. Рейвенор уважал Анну как практику, Анна уважала Рейвенора как врача, но оба делали это с осторожностью, словно боялись, что признание компетентности противоположной стороны приведёт к налогам.

— Маленький Томас сегодня лучше, — сказала Анна. — Но всё ещё слаб. Хотите осмотреть?

— Да.

Он повернулся к Амелии.

— С вашего разрешения.

О, как красиво.

Она оценила.

И он понял, что она оценила.

— Разрешаю, — сказала она. — Только если начнёте вещать над ребёнком как кафедра, я вас остановлю.

— Я постараюсь говорить как врач.

— Это уже лучше.

Они пошли в детскую втроём: Амелия, Рейвенор, Анна. Эмма осталась с книгами, но Амелия знала — рыжая подруга позже перескажет всё Мэгги и, возможно, добавит свои комментарии. Эмма стала не просто информатором. Она стала тем самым человеком, который видит связи между людьми раньше, чем они сами готовы их признать.

В детской было тепло. Не душно — Анна за этим следила почти фанатично. Окно приоткрыто на узкую щель, занавеска слегка шевелилась от влажного воздуха. В камине горел небольшой огонь. Чистые пелёнки лежали на полке. У двери висел лист с расписанием. Мэри сидела у колыбели маленького Томаса, держа в руках крошечную ткань.

— Он ел, — сказала она сразу. — Мало, но сам. Дышал быстро, потом ровнее. Синеть не стал.

— Прямо доклад, — сказала Амелия. — Я горжусь и немного боюсь.

Мэри улыбнулась.

Рейвенор подошёл к колыбели.

Маленький Томас был всё ещё крошечным, красноватым, сморщенным, словно недовольный старик, которого преждевременно разбудили и завернули в ткань. Но грудь поднималась. Неровно, да. Быстро, да. Но поднималась сама. Это уже было чудом, хотя Амелия и ненавидела это слово.

Рейвенор наклонился, осмотрел ребёнка. Очень бережно. Пальцы проверили тепло, цвет, дыхание, реакцию. Он не стал лишний раз тормошить. Анна наблюдала за ним с профессиональным интересом. Мэри — с благоговейным ужасом.

Амелия — с раздражающим одобрением.

— Вы хорошо держите новорождённых, — сказала она наконец.

Он не поднял головы.

— Это похвала?

— Не расслабляйтесь. Просто факт.

— От вас факт такого рода почти похвала.

— Не увлекайтесь интерпретациями.

Он выпрямился.

— Он слаб, но у него есть шанс. Главное — тепло, кормление малыми порциями, наблюдение за дыханием. И не давать ему переохлаждаться после смены белья.

— Всё это уже делаем.

— Вижу.

Вот это «вижу» прозвучало иначе.

Не как проверка.

Как признание.

Амелия чуть склонила голову.

— Запишите это в ваш научный труд, доктор. «Женщины иногда делают разумные вещи без мужского надзора».

Анна отвернулась к окну.

Мэри уставилась на пол.

Рейвенор посмотрел на Амелию.

— Я мог бы записать, что миссис Дайер невыносима, но эффективна.

— Это будет название главы?

— Скорее приложения.

— Скучно. Попросите Мэгги, она придумает лучше.

Он улыбнулся.

Маленький Томас вдруг пискнул.

Все трое мгновенно посмотрели на него.

Амелия первой протянула руку, но Рейвенор уже проверил положение ткани. Их пальцы столкнулись — не почти, а по-настоящему. Короткое касание. Тёплая кожа, быстрый электрический укол где-то между ладонью и сердцем.

Оба замерли на долю секунды.

Анна это увидела.

Конечно, увидела.

И, судя по её лицу, собиралась потом не просто обсудить, а препарировать.

Амелия резко забрала руку.

— Ткань была слишком туго.

— Я поправил.

— Вижу.

— Это тоже похвала?

— Это предупреждение не мешать.

— Вы очень последовательны в отрицании.

— А вы очень настойчивы в раздражении.

Мэри тихонько улыбалась в колыбель.

Анна сказала:

— Если вы двое закончили соревноваться над младенцем, ему пора спать.

Амелия повернулась к ней.

— Миссис Хейл, вы стали слишком смелой.

— Вы сами нанимали.

— И всё чаще жалею.

— Нет, — спокойно сказала Анна. — Не жалеете.

Рейвенор наблюдал за ними с тем самым выражением, которое у него появлялось, когда прежняя картина мира снова трещала.

— У вас здесь странная дисциплина, — сказал он.

— Рабочая, — ответила Амелия.

— Они вам возражают.

— Потому что я нанимаю людей с мозгами, а не мебель в чепцах.

— И вы не считаете это угрозой власти?

Амелия посмотрела на него внимательно.

— Доктор Рейвенор, если моя власть развалится от того, что умная женщина скажет правду, значит, эта власть годится только для мусорного ведра.

Он молчал.

Анна тоже.

Мэри вообще перестала двигаться.

Потом Рейвенор тихо сказал:

— Вот это я, пожалуй, действительно запишу.

— Только без моего имени.

— Почему?

— Потому что потом какие-нибудь мужчины произнесут это на собрании и получат аплодисменты.

Анна расхохоталась первой.

Негромко, но открыто.

Мэри следом.

Даже Рейвенор улыбнулся.

Амелия закатила глаза.

— Всё. Смех закончить. У нас работа, а не гостиная для прогрессивных мыслей.

Но ей самой стало легче.

И это было опасно.

Хорошая команда создаёт иллюзию безопасности.

А безопасность в их положении была ещё не фактом, а задачей.

К вечеру Рейвенор остался дольше, чем собирался.

Сначала потому, что осматривал маленького Томаса. Потом потому, что Анна попросила его взглянуть на ребёнка с затяжным кашлем. Потом потому, что Амелия сунула ему старые записи о «переданных» детях и сказала:

— Раз уж вы всё равно стоите и умничаете, будьте полезны.

Он был полезен.

Неприятно, но факт.

Он знал имена посредников, городские благотворительные круги, врачей, которым можно было написать, и тех, которым нельзя доверять даже пустой конверт. Он предложил формулировку для официального прошения: не «лечебное заведение», не «родильный дом», что сразу вызвало бы массу запретов, а «частный дом материнского попечения с наблюдением врача-консультанта».

— Это звучит как попытка надеть шляпу на вулкан, — сказала Амелия.

— Зато вулкан будет казаться приличным.

— Вы только что назвали мой дом вулканом?

— С учётом хозяйки — да.

Эмма, сидевшая рядом, уронила голову на ладонь.

— Я это записывать не буду.

— Запиши, — сказала Амелия. — Потом используем против него.

Рейвенор, не поднимая глаз от бумаги, сказал:

— Я тоже веду записи.

— У вас наверняка скучные.

— До знакомства с вами — были.

Перо Эммы остановилось.

Анна, проходившая мимо с кувшином, замерла на полшага.

Амелия подняла взгляд.

Рейвенор продолжал писать, будто не сказал ничего особенного.

Ах вот как.

Умеет.

Тихо, ровно, без улыбки.

И попадает точнее, чем многие мужчины с букетами.

Амелия почувствовала, как внутри что-то тепло и злостно сжалось.

— Доктор, — сказала она очень спокойно, — если вы собираетесь флиртовать, делайте это в свободное от младенческой смертности время.

Он поднял глаза.

— Вы решили, что я флиртую?

— Я решила предупредить на случай, если вы сами не поняли.

— Заботливо.

— Профилактика дешевле лечения.

Эмма больше не выдержала и спрятала лицо в бумагах.

Анна ушла в коридор слишком быстро.

Рейвенор смотрел на Амелию с таким выражением, будто она поставила перед ним не стену, а дверь с интересным замком.

— Учту, — сказал он.

— Постарайтесь.

Внизу Марта позвала всех к ужину.

Не «если хотите». Не «может быть». Позвала так, как зовут людей, которые слишком долго делают вид, что еда необязательна.

На кухне было тепло и шумно. Софи Кларк сидела у края стола, уже с иглой в руках, подшивая маленькую рубашонку. Джеймс ел суп с таким сосредоточенным достоинством, будто выполнял важную службу. Мэгги показывала ему, как держать ложку, чтобы не проливать. Мэри кормила младенца. Нора проверяла список белья. Марта командовала половником.

Рейвенор остановился на пороге.

Возможно, он ожидал отдельной комнаты, приличного ужина для джентльмена, дистанции.

Амелия заметила.

— У нас едят здесь, — сказала она. — Если это ранит ваше чувство сословного порядка, могу выдать бинт.

— Я ел в больничных комнатах хуже.

— Сомнительный комплимент моей кухне.

Марта резко повернулась.

— Моей кухне, мэм.

— Простите, Марта. Вашей кухне. Я здесь только создаю проблемы.

— Вот именно.

Рейвенор сел.

Не во главе стола.

Куда посадили.

Это тоже было замечено.

Эмма обменялась с Амелией взглядом.

Плюс.

Осторожный.

Пока маленький.

Но плюс.

За ужином говорили не о великом. О молоке. О том, что Джеймсу нужны ботинки. О том, что Софи умеет чинить тонкую ткань лучше Бетси. О том, что Мэгги хочет отдельную тетрадь для медицинских записей, а Эмма считает, что сначала она должна перестать кляксить. О том, что маленький Томас дважды ел и один раз громко возмутился, чем заслужил одобрение Амелии.

Рейвенор почти не говорил.

Он смотрел.

Не холодно, как проверяющий.

И не снисходительно, как благотворитель.

Он видел механизм.

Женщины, дети, записи, еда, ругань, работа, усталость, юмор, тревога. Всё это было не похожим на благопристойный дом. Не похожим и на преступный притон из жалоб.

Это было новое.

Неустойчивое.

Шумное.

Слишком живое, чтобы удобно классифицировать.

После ужина он поднялся.

— Я уеду завтра утром, — сказал он Амелии в коридоре. — В Лондон на два дня. Нужно проверить Уоткинса и поговорить с людьми в управлении.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Я также подготовлю черновик прошения.

— Ещё лучше.

— И письмо к одному человеку, который может войти в попечительский круг.

— Кто?

— Леди Беатрис Лэнгфорд. Вдова. Деньги, связи, интерес к женской благотворительности.

— Набожная?

— Умеренно.

— Умеренно набожная богатая вдова звучит почти как подарок судьбы. Где подвох?

— Она умна.

— Это не подвох. Это редкость.

— И не любит скандалы.

— Тогда мы ей не понравимся.

— Возможно, понравитесь именно вы.

Амелия посмотрела на него с подозрением.

— Почему?

— Потому что вы тоже не любите скандалы. Вы просто используете их, если они уже пришли.

Она прищурилась.

— Осторожно, доктор. Вы начинаете понимать меня. Это вредно для вашего спокойствия.

— Я уже заметил.

Они стояли в узком коридоре между кухонным теплом и прохладой прихожей. Лампа на стене давала жёлтый свет. За дверью слышались голоса женщин, стук посуды, детский писк, Мартино ворчание. Снаружи дождь стал тише.

Рейвенор надел перчатки.

Пальцы длинные, точные.

Амелия совершенно не собиралась смотреть на его пальцы.

Разумеется, посмотрела.

Он заметил.

Разумеется.

И ничего не сказал.

Гад.

— Миссис Дайер.

— Доктор Рейвенор.

— До моего возвращения не совершайте ничего безрассудного.

Амелия искренне задумалась.

— Вам список или в общем?

— В общем.

— Тогда не обещаю.

— Я так и думал.

Он уже повернулся к двери, но остановился.

— И ещё.

— Да?

— Вы сегодня сказали, что слабый — не значит списанный.

— Сказала.

— Это хорошая формулировка для вашего дома.

Она замерла.

Не ожидала.

От него — особенно.

— Возможно, — сказала она осторожно.

— Подумайте.

— Я умею.

— Знаю.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Амелия осталась в коридоре, глядя на мокрое стекло в верхней части двери, за которым его силуэт на секунду прошёл мимо фонаря и исчез в серой улице.

Эмма появилась рядом почти бесшумно.

— Ты смотрела ему вслед.

— Я проверяла, закрыл ли он дверь.

— Конечно.

— Эмма.

— Да?

— Ты становишься слишком наглой.

— Это потому что я учусь у лучшей.

Амелия повернулась к ней.

Эмма стояла с самым невинным лицом, на которое была способна. Получалось плохо, но старательно.

— Запиши себе, — сказала Амелия. — Наглость полезна только с мозгами.

— Уже записала.

— В отдельную книгу фраз?

— Да.

Амелия несколько секунд смотрела на неё, потом не выдержала и засмеялась.

Устало. Тихо. Но по-настоящему.

Из кухни крикнула Марта:

— Если вы там закончили хихикать над мужчинами, кто-нибудь поможет с посудой?

Эмма крикнула в ответ:

— Мы не хихикаем!

Амелия добавила:

— Мы стратегически анализируем!

Марта фыркнула так громко, что это было слышно в коридоре.

Амелия посмотрела на Эмму, потом на дверь, за которой исчез Рейвенор, потом на дом — с его шумом, детьми, женщинами, записями, страхами, новыми правилами и ещё не найденными пропавшими.

— Ладно, — сказала она. — Стратегический анализ закончен. Идём мыть посуду. А завтра будем спасать мир дальше, но маленькими порциями, чтобы он не подавился.

Эмма взяла её под руку — легко, почти по-дружески, хотя по правилам этого века, наверное, не должна была.

Амелия не отняла руку.

Они пошли на кухню.

За столом Мэгги уже делила чистые ложки на две кучки, Джеймс пытался помогать и явно считал себя почти взрослым, Софи тихо шила, Анна проверяла маленького Томаса, Мэри качала колыбель, Нора сверяла бельё, Марта ворчала над тазом.

Всё было шумно, тесно, несовершенно.

Но никто не был забыт в углу.

И это, решила Амелия, пока что можно считать рабочим результатом.