Глава 9.

Глава 9

Дама под вуалью

Южный берег встретил Амелию мокрым камнем, кислым запахом старой прачечной и таким туманом, будто город решил спрятать собственные грехи под серой тряпкой.

Дождь не лил — он висел в воздухе. Мелкая водяная пыль оседала на ресницах, на полях капюшонов, на рукавах, на чёрной ткани плаща, который Марта почти силой накинула Амелии на плечи перед выходом.

— Вы в этом виде похожи на приличную вдову, — буркнула она тогда.

— Марта, если вы сейчас скажете, что мне идёт траур, я пересмотрю вашу должность.

— Вам идёт здравый смысл, мэм. Носите редко.

И теперь эта редкая вещь — здравый смысл — уныло топала рядом с ней в виде Марты, широкой, мрачной, с корзиной под рукой. Под полотенцем в корзине лежала тяжёлая чугунная сковорода. Официально — «на случай, если зайдём к знакомой прачке». Неофициально — потому что Марта считала, что хорошая сковорода в тёмном переулке убедительнее любого джентльменского револьвера.

Амелия не спорила.

Её платье цепляло грязь у подола. Ботинки скользили по камням. Слева тянулись низкие дома с облупленными дверями и окнами, из которых сочился жёлтый свет. Справа, за грязным переулком, темнела громада старой прачечной: кирпичная, закопчённая, с высокими узкими окнами, где в нескольких ещё горел свет. Оттуда тянуло щёлоком, мокрой тканью, угольным дымом и усталостью женщин, которые всю жизнь варили чужое бельё и собственные руки.

— Адрес точно здесь? — спросила Марта.

— В записке Эммы — «дом у старой прачечной».

— У старой прачечной таких домов шесть.

— Прекрасно. Значит, у нас выбор. Я обожаю богатство возможностей, особенно когда вокруг грязь, туман и возможные торговцы детьми.

Марта хмыкнула.

— Зато романтично.

Амелия остановилась и посмотрела на неё.

— Вы сейчас пошутили?

— Нет, мэм. Я болею.

— Запомню для Анны.

Они двинулись дальше.

Узкий переулок вывел к небольшому двору между прачечной и рядом домов. В центре стояла телега без лошади, накрытая брезентом. У стены — деревянные ящики. Вода капала с крыши в железную бочку: глухо, монотонно, раздражающе. Где-то за дверью плакал ребёнок. Не громко. Не отчаянно. Тонко.

Амелия застыла.

Марта тоже.

— Слышите? — тихо спросила Амелия.

— Слышу.

Плач повторился.

Потом — мужской голос. Резкий, приглушённый стеной.

— Тише!

Амелия почувствовала, как внутри всё стало холодным и точным.

— Вот теперь нам туда.

Она шагнула к двери, но не успела постучать.

Из тумана справа вынырнула высокая фигура.

— Я просил вас ждать.

Голос Рейвенора прозвучал тихо, но так, что у Марты даже сковорода в корзине шевельнулась.

Амелия медленно повернулась.

Он стоял в трёх шагах, мокрый, усталый, с грязью на сапогах и таким выражением лица, которое обещало длинную, очень неприятную беседу. В свете тусклого фонаря резче обозначились скулы, тени под глазами, мокрая прядь у виска. Плащ был расстёгнут, дыхание чуть учащённое — значит, шёл быстро. Возможно, бежал.

— А я просила вас вернуть мне адрес, — ответила Амелия. — Смотрите, как мы оба плохо справляемся с просьбами.

Он шагнул ближе.

— Это может быть ловушка.

— Тогда хорошо, что я пришла не одна.

Марта подняла корзину чуть выше.

Рейвенор посмотрел на неё.

— Миссис…

— Марта, — сказала та. — И если вы сейчас начнёте говорить, что дамам тут не место, я вас приложу не хуже любого мужика.

Рейвенор на секунду замолчал.

Амелия даже в такой момент оценила: умный мужчина. Быстро учится.

— Я этого не скажу, — произнёс он.

— Вот и славно, — буркнула Марта.

Дверь в дальнем доме приоткрылась.

Все трое одновременно замолчали.

На пороге показался Оливер. Лицо серое, волосы прилипли ко лбу, шляпы нет. За ним — Эмма, в тёмной шали, с веснушками, почти исчезнувшими на побледневшем лице. Лиззи стояла чуть позади, с выражением девушки, которая только что поняла, что приключения гораздо интереснее в чужом пересказе.

— Она там, — прошептала Эмма.

Амелия не спросила «кто».

— Лили?

Эмма кивнула.

— Мы видели ребёнка. Девочка. По возрасту подходит. Слабая, но живая. Мэллоу внутри. Пайк сбежал через задний ход. Доктор пошёл за ним, но…

— Он оказался быстрее, — закончил Рейвенор с заметным раздражением.

— Значит, живём дальше без Пайка, — сказала Амелия. — Мэллоу?

— Не одна, — ответила Лиззи. — С ней мужчина. И ещё женщина. Там двое детей.

У Амелии кольнуло под рёбрами.

Двое.

Не только Лили.

— Хорошо, — сказала она.

Рейвенор посмотрел на неё так, будто это слово оскорбило здравый смысл.

— Хорошо?

— Да. Теперь мы знаем, где дети.

— И что вы собираетесь делать?

Амелия подошла к двери.

— Войти.

Он поймал её за локоть.

Не грубо. Быстро.

Но достаточно крепко.

Тепло его пальцев прошло через влажную ткань рукава. В другой ситуации она бы обязательно отреагировала язвительнее. Сейчас только повернула голову.

— Уберите руку, доктор.

— Не входите первой.

— Почему?

— Потому что они знают ваше лицо.

— Тем более. Если увидят вас, врача и мужчину, могут решить, что уже пришла власть, и сделать глупость. Если увидят меня — возможно, захотят торговаться.

— Торговаться детьми?

— Именно.

Его челюсть напряглась.

— Я ненавижу, когда вы правы.

— Привыкайте. Это не лечится.

Он отпустил.

Амелия постучала.

Три раза.

Внутри стихли голоса.

Потом женский голос спросил:

— Кто?

Амелия подняла подбородок.

— Миссис Дайер.

Тишина.

За дверью что-то упало.

Потом щеколда скрипнула.

Дверь открыла женщина лет сорока с узким лицом, тонкими губами и глазами, в которых жадность давно вытеснила страх, но сегодня страх вернулся и требовал место обратно. На ней было тёмное платье, залоснившееся на локтях, ворот застёгнут криво, волосы убраны кое-как. Это была Грейс Мэллоу — Амелия поняла сразу. Не потому, что кто-то представил. Потому что такие женщины смотрят на чужую беду не как на горе, а как на товар, который нужно быстро оценить.

— Миссис Дайер, — сказала Мэллоу. — Поздний визит.

— У меня привычка приходить тогда, когда меня меньше всего ждут.

Мэллоу попыталась улыбнуться.

— Дела?

— Дети.

Улыбка пропала.

Внутри помещения пахло плохо: кислое молоко, мокрая шерсть, дым, дешёвый джин, грязное бельё и страх. Комната была низкая, с закопчённым потолком. У стены — стол, две лавки, камин с углями. На полу — плетёная корзина, в ней крошечный свёрток. В углу, на старом матрасе, лежал ещё один ребёнок. Девочка. Светлые волосы, тонкое лицо, глаза полуоткрыты.

Софины глаза? Нет. Слишком рано судить.

Амелия увидела всё за несколько секунд.

Ребёнок слаб.

Но жив.

— Вы принесли деньги? — быстро спросила Мэллоу.

Амелия медленно повернулась к ней.

— Какие деньги?

— За девочку. Вы же за ней.

Рейвенор за спиной едва слышно вдохнул.

Вот оно.

Слово.

Цена.

Продажа.

Мэллоу поняла ошибку слишком поздно.

Амелия шагнула внутрь.

— Я пришла не покупать.

— Тогда…

— Я пришла забрать.

Из боковой комнаты вышел мужчина. Крупный, с небритым лицом, в жилете, с руками мясника или грузчика. Он окинул взглядом Амелию, потом Рейвенора, потом Марту с корзиной.

— Кто пустил?

Марта достала сковороду.

— Я сама зашла.

Мужчина моргнул.

Этого мгновения хватило Рейвенору. Он шагнул вперёд и спокойно сказал:

— Доктор Эдмунд Рейвенор. Санитарное управление. В доме находятся дети, предположительно переданные незаконно. Любое препятствие будет зафиксировано.

— А полиция? — усмехнулся мужчина.

— Уже вызвана, — солгала Эмма с таким невинным лицом, что Амелия почти гордость почувствовала.

Мэллоу побледнела.

Мужчина выругался.

Амелия уже была у девочки на матрасе.

— Лампу ближе.

Лиззи подала лампу.

Свет лёг на детское лицо. Девочка лет около полугода, слишком худенькая, кожа бледная, губы сухие. Дыхание есть. Частое. Глаза мутноватые от слабости, но реагируют. На запястье — тонкая красная нитка.

Софи говорила? Нет. Но в старой записи была пометка: «на руке красная лента». Тогда, весной, мать завязала, чтобы узнать.

Амелия почувствовала, как горло сжалось.

— Эмма.

Та уже рядом.

— Красная нитка, — прошептала она.

Рейвенор подошёл ближе, посмотрел.

— Возраст подходит.

— Это Лили, — сказала Амелия.

Мэллоу резко вскинулась:

— Вы не докажете!

— Докажу, — тихо ответила Амелия. — Но сначала я не дам ей умереть у вас на полу.

Она подняла девочку на руки. Лили была легче, чем должна быть. Слишком лёгкая. Как ребёнок, которого кормили ровно настолько, чтобы он не доставлял хлопот смертью раньше срока.

Амелия прижала её к себе, ощущая крошечное тепло через ткань.

— Рейвенор.

Он уже понял.

— Забираем обоих.

— Второго тоже.

— Да.

Мужчина шагнул вперёд.

— Это не ваши дети!

Марта сделала один шаг навстречу и подняла сковороду.

— А ну ещё раз рот открой.

Мужчина остановился.

Не потому что испугался женщины. Потому что сковорода выглядела убедительно, а за ней стоял Рейвенор, уже не просто врач, а мужчина, который холодно оценивал, куда ударить, если придётся.

Оливер появился в дверях:

— Люди идут! С фонарём!

Мэллоу дёрнулась к заднему выходу.

Эмма преградила путь, хотя была вдвое тоньше.

— Не советую.

— С дороги!

Мэллоу подняла руку.

И тут Амелия увидела, как Лиззи — та самая Лиззи, которая когда-то мыла полы с обиженным лицом, — шагнула к Эмме и встала рядом.

— Попробуй, — сказала она Мэллоу.

Просто.

Без крика.

Мэллоу остановилась.

Через минуту в дом вошли двое констеблей и мокрый до нитки пожилой мужчина, которого Рейвенор представил как мистера Хадсона из санитарного управления. У мистера Хадсона были седые бакенбарды, злое лицо и вид человека, которого подняли с ужина.

— Доктор Рейвенор, — сказал он, оглядывая комнату. — Вы обещали мне убедительные основания.

Рейвенор указал на детей.

— Вот они.

Мистер Хадсон замолчал.

Амелия держала Лили, Марта — второго ребёнка, завёрнутого в собственную шаль. Ребёнок был мальчик, младше, совсем слабенький. Анна нужна. Срочно.

— Споры потом, — сказала Амелия. — Их нужно в тепло.

Хадсон посмотрел на неё.

— Вы миссис Дайер?

— Да.

— У меня к вам тоже вопросы.

— В очередь. Сейчас дети.

Он, видимо, хотел возмутиться, но Рейвенор сказал:

— Она права.

И этого хватило.

Мэллоу закричала уже тогда, когда констебль взял её за локоть. Кричала, что всё законно, что матери сами отдавали, что деньги платили за уход, что миссис Дайер тоже такая же, просто теперь решила выглядеть святой.

Амелия остановилась у двери.

Повернулась.

— Я не святая, миссис Мэллоу.

Та замолчала на секунду.

— Я хуже, — сказала Амелия. — Я теперь веду записи.

Дорога обратно превратилась в мокрый, тёмный кошмар.

Лили лежала на руках у Амелии, почти не двигаясь. Лицо ребёнка было горячим, но кисти холодными. Амелия чувствовала каждое неровное дыхание через ткань и считала. Рядом шёл Рейвенор, прикрывая их от ветра своим плащом, хотя сам промок до нитки. Он не говорил, только время от времени наклонялся:

— Дышит?

— Да.

— Цвет?

— Плохой, но не хуже.

— До дома десять минут.

— Значит, идём за восемь.

Марта несла мальчика и ворчала ему на ухо:

— Только попробуй мне тут сдаться, маленький паршивец. Я суп не для покойников варю.

Лиззи и Оливер шли впереди, почти бежали. Эмма рядом, мокрая, бледная, но упрямая, как маленький рыжий гвоздь.

Когда они вошли в дом, Нора открыла дверь до стука.

— Анна! — крикнула Амелия.

Анна появилась мгновенно.

За ней — Мэгги, Мэри, Софи.

Софи увидела ребёнка.

Не поняла сразу.

Потом увидела красную нитку.

И звук, который вырвался из неё, был страшнее крика.

— Лили…

Она шагнула, но Амелия резко сказала:

— Нет. Сначала тепло, вода, осмотр. Софи, если хочешь помочь — стой и дыши. Упадёшь — станешь второй пациенткой.

Софи закрыла рот руками, рыдая беззвучно.

Анна уже принимала Лили.

— Жар.

— Обезвоживание. Истощение. Возможно инфекция. Второй — у Марты, ещё хуже по весу.

Рейвенор снял пальто прямо в коридоре.

— Родовую освободить под осмотр.

— Детскую младших — в дальнюю комнату, — распорядилась Амелия. — Мэри, тёплые ткани. Мэгги, записи. Эмма — имена: Лили Кларк, мальчик без имени, найден у Мэллоу. Марта…

— Вода уже на огне! — рявкнула Марта из кухни.

— Вот поэтому я вас терплю!

— Врёте, вы меня любите!

— Не пользуйтесь слабостью момента!

Дом взорвался движением.

Но это уже не была паника.

Это была система.

Каждый знал, куда бежать.

Лили уложили в тёплую кроватку, но не перегревали. Амелия и Рейвенор работали рядом, почти не споря. Он проверял дыхание, она оценивала кожу, Анна готовила воду и ткань, Мэри держала лампу, Мэгги записывала, Эмма успокаивала Софи тихими, короткими фразами.

Софи пыталась смотреть, но слёзы застилали глаза.

— Она жива? — шептала она. — Она жива?

Амелия наконец повернулась к ней.

— Жива. Слабая. Истощённая. Очень сердитая на мир, надеюсь. Сердитые выживают лучше.

Софи всхлипнула.

— Можно… можно мне…

Амелия посмотрела на Анну. Та кивнула: ребёнок стабилизирован на ближайшие минуты.

— Руки вымойте. С мылом. Потом сядете рядом. Не хватать, не трясти, не рыдать на неё сверху. Она не обязана утешать мать после всего, что пережила.

Софи кивала, глотая слёзы.

— Да. Да, мэм.

Рейвенор, склонившийся над вторым ребёнком, тихо сказал:

— Этот мальчик слабее.

Амелия подошла.

Мальчик был совсем маленький, месяца три, с заострившимся личиком и редким светлым пушком на голове. На груди дыхание ходило быстро и поверхностно. Глаза закрыты, губы сухие.

— Имя? — спросила она.

— Нет имени, — сказала Эмма из записей Мэллоу. — Только «мальчик, июль».

Амелия закрыла глаза на секунду.

— Запиши временно: Питер.

Мэгги кивнула.

— Почему Питер?

— Потому что он должен за что-то держаться. Пусть хотя бы за имя.

Рейвенор посмотрел на неё.

Не сказал ничего.

Но взгляд у него стал таким, что Амелия резко отвернулась к ребёнку.

— Работаем.

Они работали до ночи.

Лили удалось напоить по каплям. Питер дважды пугал их дыханием, но удержался. Софи сидела рядом с дочерью, вымыв руки до красноты, и всё время смотрела на неё так, будто боялась, что стоит отвернуться — и девочка снова исчезнет. Джеймс спал на скамье у Марты под старой шалью, устав ждать и бояться.

Когда всё немного стабилизировалось, Амелия вышла в коридор и почти сразу уперлась плечом в стену.

Ноги дрожали.

Не красиво. Не драматично.

Просто дрожали.

Рейвенор вышел следом.

— Вам нужно сесть.

— Если вы ещё раз скажете мне, что мне нужно, я начну кусаться.

— Это уже не угроза. Это ваш стиль общения.

Она хотела ответить, но сил не хватило.

Он молча подставил руку.

Она посмотрела на неё.

Потом на него.

— Не привыкайте.

— Даже не надеюсь.

Она всё-таки взяла его под руку.

До кабинета дошли молча.

Там горела одна свеча. На столе лежали мокрые бумаги, карта, записи, список Мэллоу, копии Оливера, письмо Рейвенора, кляксы Мэгги. Всё это выглядело как поле боя, где вместо крови — чернила.

Амелия села.

Рейвенор налил ей чай из кувшина, который кто-то предусмотрительно оставил.

— Пейте.

— Вы опять командуете.

— Да.

— Наглеете.

— Учусь у лучшей.

Она фыркнула.

Чашка грела ладони.

Несколько секунд они молчали.

Потом Рейвенор сказал:

— Мэллоу дала имя.

Амелия подняла глаза.

— Уже?

— Хадсон умеет задавать вопросы, если его лишить ужина.

— Кто?

— Сэр Арчибальд Вейн.

Имя прозвучало неприятно. Слишком гладко. Слишком высоко.

— Аристократ?

— Бывший член нескольких благотворительных комитетов. Деньги, связи, репутация. Вдовец. Его сестра — леди Беатрис Лэнгфорд.

Амелия поставила чашку.

— Та самая, которую вы хотели привлечь к фонду?

— Да.

Пауза.

Вот и узел.

Благотворительность, дети, аристократы, тайные усыновления, деньги. Всё переплелось.

— Она знала? — спросила Амелия.

— Не знаю.

— Узнаем.

— Осторожно.

— Доктор Рейвенор, я сегодня ходила в логово Мэллоу с Мартой и сковородой. Слово «осторожно» уже обиделось и ушло.

Он сел напротив.

Выглядел вымотанным. Влажные волосы, тени под глазами, рубашка помята, рукава закатаны. И всё равно — слишком собранный, слишком внимательный.

— Это больше, чем Мэллоу, — сказал он.

— Да.

— Это может разрушить не только ваш дом.

— Хорошо.

Он посмотрел на неё резко.

— Хорошо?

— Да. Значит, ударим не в стену, а в несущую балку.

Впервые за вечер он улыбнулся.

Устало.

Почти нежно.

Почти — опасное слово.

— Вы невыносима.

— Вы повторяетесь.

— Потому что это остаётся правдой.

Он протянул руку к её чашке, чтобы подлить чай, и их пальцы снова коснулись.

На этот раз она не отдёрнула руку сразу.

Секунда.

Две.

Тепло.

Тишина.

В соседней комнате тихо плакала Софи, но уже другим плачем — не пустым, а живым, рядом с найденной дочерью. На кухне Марта ворчала на констебля, которому почему-то тоже достался суп. Где-то наверху Мэгги шёпотом объясняла Джеймсу, что Лили нужно спать, а не слушать его вопросы.

Амелия смотрела на Рейвенора.

Он — на неё.

— Я же просил вас ждать, — сказал он тихо.

— А я же предупреждала, что не умею.

— Однажды это может стоить вам жизни.

— Уже стоило.

Слова сорвались раньше, чем она успела их остановить.

Он замер.

— Что?

Она закрыла глаза.

Глупость.

Усталость. Страх. Тепло. Слишком много всего.

— Ничего.

— Амелия.

Имя прозвучало так, что она не смогла сразу спрятаться за язвительность.

Он больше не называл её миссис Дайер.

Не в этот момент.

— Не сейчас, — сказала она.

Он смотрел долго.

Потом кивнул.

— Хорошо. Не сейчас.

Она выдохнула.

— Спасибо.

— Но когда-нибудь.

— Возможно.

— Это уже больше, чем «нет».

— Не наглейте.

— Поздно.

Она вдруг улыбнулась.

И в этой улыбке было всё: усталость, страх, облегчение, злость, благодарность и то самое, что она упорно отказывалась называть.

Дверь кабинета приоткрылась.

На пороге появилась высокая фигура в тёмном плаще с глубоким капюшоном.

Они оба резко обернулись.

Нора стояла позади незнакомки, явно напряжённая.

— Мэм, — сказала она. — Дама просит встречи. Говорит, это касается ребёнка.

Незнакомка шагнула внутрь.

Дорогая ткань плаща не промокла насквозь — слишком плотная, слишком хорошая. Капюшон скрывал лицо, но из-под него виднелся край вуали. На руках — тонкие кружевные перчатки цвета слоновой кости, совершенно неуместные в этом доме после грязи, крови, мокрых пелёнок и спасённых детей. В правой руке — маленький радикюль из тёмного шёлка, украшенный серебряной застёжкой. На безымянном пальце поверх перчатки блеснул перстень с крупным изумрудом.

Амелия увидела этот изумруд.

Рейвенор тоже.

И лицо его изменилось.

— Леди Беатрис, — тихо сказал он.

Дама под вуалью остановилась.

— Доктор Рейвенор.

Амелия медленно поставила чашку.

— Какой насыщенный вечер, — сказала она. — У нас сегодня дети, преступники, аристократия и холодный чай. Проходите, миледи. Только сразу уточню: детей у нас не покупают.

Вуаль чуть дрогнула.

И из-под неё прозвучал женский голос — низкий, спокойный, с усталостью, которую не скрыть дорогой тканью:

— Я пришла не купить ребёнка, миссис Дайер.

Амелия смотрела на перчатки, на изумруд, на безупречный край плаща, на то, как женщина держит спину — прямая, выученная годами света и боли.

— Тогда зачем?

Леди Беатрис медленно сняла перчатку с правой руки.

Пальцы были тонкие, белые, с едва заметной дрожью.

— Я пришла просить, — сказала она.

И в комнате снова стало тихо.