Глава 8.

Глава 8

Следы в мокрой бумаге

Человек из газеты оказался не романтическим ухажёром с пером за ухом и мечтательным взглядом, а тощим, длинноносым молодым мужчиной в пальто, которое когда-то было приличным, потом пережило два сезона дождей, одну драку и, судя по запаху, знакомство с дешёвой типографской краской.

Он стоял в прихожей, мял в руках шляпу и старательно пытался выглядеть так, будто пришёл исключительно по делу, а вовсе не потому, что Лиззи, розовая от смущения и злости, пригрозила ему «больше никогда не разговаривать, если он сейчас же не явится».

Лиззи стояла рядом, сложив руки на груди. На лице её было написано: «Я его не знаю, не люблю, вообще он случайно мимо проходил». Но уши у неё горели так ярко, что Амелия мысленно поставила диагноз: случай запущенный, но не смертельный.

— Имя, — сказала Амелия.

Молодой человек вздрогнул.

— Простите?

— Имя. Ваше. Не шляпы. Хотя шляпа тоже заслуживает отдельного разговора.

Он посмотрел на шляпу, будто впервые увидел её состояние, и поспешно спрятал за спину.

— Оливер Филдинг, мэм. Я… работаю при редакции «Беркширского обозревателя».

— При редакции — это как? Входите, но не до конца?

Лиззи подавилась воздухом.

Оливер покраснел.

— Я наборщик. Иногда пишу заметки. Небольшие.

— Значит, умеете читать, писать, слушать и не сразу выбалтывать всё, что услышали?

— Я…

— Осторожнее. Вопрос с подвохом.

Эмма, появившаяся в дверях приёмной с тетрадью в руках, тихо сказала:

— Он умеет слушать, когда хочет понравиться.

Лиззи резко повернулась:

— Эмма!

— Что? Это почти похвала.

Амелия посмотрела на Оливера внимательнее.

Парень лет двадцати трёх, может, двадцати пяти. Лицо узкое, глаза светло-карие, быстрые, бегучие, но не глупые. Пальцы испачканы чернилами и краской у ногтей — не грязь бездельника, а след работы. Манжеты чистые настолько, насколько это возможно при его ремесле. Ботинки стоптаны, но вычищены. Плечи худые, осанка чуть сутулая — типографский стол, долгие часы, плохой свет.

Полезен.

Возможно, болтлив.

Возможно, трусоват.

Возможно, влюблён в Лиззи настолько, что готов рискнуть.

Этого хватит.

— Оливер Филдинг, — сказала Амелия, разворачиваясь к приёмной. — Проходите. У нас мало времени, плохая репутация и, как я понимаю, доступ к печатному станку.

Он сглотнул.

— Я не владею станком, мэм.

— Я тоже не владею этой эпохой, но как-то пытаюсь ею пользоваться. Проходите.

В приёмной было тепло. На столе лежали свежие бумаги, книги записей и карта, которую Эмма выпросила у знакомого лавочника за обещание написать его имя правильно в списке поставщиков. Карта была грубая, с пятнами, края растрёпаны, но на ней можно было найти дороги, Рединг, основные улицы и хотя бы приблизительно представить, куда исчезал Уоткинс.

За окном сгущался вечер. Дождь уже не лил, но мелкая влага висела в воздухе и оседала на стекле мутной плёнкой. В комнате пахло чернилами, свечным воском, мокрой шерстью Оливера, ромашкой и горячим молоком, которое Марта, ворча, разносила по детским.

Амелия села за стол.

Не потому, что устала.

Хотя устала.

А потому что за столом легче превращать хаос в план.

— Садитесь, мистер Филдинг.

Он сел на край стула.

Лиззи осталась стоять у двери.

— Ты тоже, — сказала Амелия.

— Я?

— Нет, твоя совесть. Конечно, ты. Раз уж это твой знакомый, будешь отвечать за то, чтобы он не убежал раньше времени.

Оливер выпрямился.

— Я не собирался…

— Мистер Филдинг, я ещё не начала говорить. Не обещайте того, о чём можете пожалеть.

Эмма села рядом с тетрадью. Мэгги устроилась чуть в стороне, уже с пером, хотя Амелия велела ей сегодня отдыхать. Девочка сделала вид, что не слышала приказ. Это было так похоже на саму Амелию, что спорить стало почти неловко.

— Нам нужен человек, — начала Амелия, — который умеет узнавать слухи до того, как они попадают в печать.

Оливер моргнул.

— Слухи?

— Слухи, имена, адреса, посредники, объявления. Особенно объявления о детях, усыновлении, уходе, «добрых семьях», «бездетных супругах» и прочей благочестивой торговле человеческой беспомощностью.

Лицо Оливера стало серьёзнее.

— Вы говорите о… фермах младенцев?

Лиззи тихо втянула воздух.

Амелия не отвела взгляд.

— Я говорю о людях, которые берут деньги за детей и потом делают вид, что судьба всё решила сама.

Оливер перестал мять шляпу.

— Про вас пишут такое.

— Знаю.

— И говорят.

— Говорят громче, чем думают.

— Вы хотите заметку в вашу защиту?

— Нет.

Он явно растерялся.

— Нет?

— Нет, мистер Филдинг. Если сейчас выйдет сладкая заметка о том, какая миссис Дайер добрая, чистая и любит младенцев, нормальные люди решат, что я заплатила за ложь. Ненормальные — что я готовлюсь к суду. И обе группы будут правы только наполовину, что особенно раздражает.

Эмма коротко улыбнулась.

Оливер осторожно спросил:

— Тогда что вам нужно?

Амелия подалась вперёд.

— Мне нужно, чтобы вы нашли следы имени М. Уоткинс.

Оливер замер.

— Уоткинс?

— Знаете?

Он отвёл взгляд.

Вот так.

Слишком быстро.

Амелия заметила.

Лиззи тоже.

— Оливер, — сказала Лиззи уже не смущённо, а предупреждающе.

Он провёл рукой по волосам.

— Его имя… иногда появляется. В объявлениях. Не прямо. Через посредников. Он приносит тексты. Платит наличными. Просит ставить в раздел частных сообщений.

— Какие тексты? — спросила Эмма.

Оливер посмотрел на неё, потом на Амелию.

— «Семейная пара желает принять младенца на воспитание». «Респектабельная женщина примет ребёнка без лишних вопросов». «Молодой матери гарантируется тайна и забота». Такое.

Мэгги перестала писать.

В комнате стало холоднее, хотя камин горел.

Амелия медленно сложила пальцы.

— У вас есть копии?

— Не у меня. В редакции могут быть старые листы. Но…

— Но?

— Я не могу просто вынести их.

— Почему?

— Потому что меня уволят.

— А если эти объявления связаны с исчезновением детей?

Он побледнел.

— Я не знал.

— Теперь знаете.

Лиззи смотрела на него так, будто от его следующих слов зависела вся её будущая симпатия.

Оливер это тоже понимал.

Бедный мальчик.

Влюблённость делает людей храбрыми почти так же часто, как глупыми. Иногда одновременно.

— Я могу посмотреть, — сказал он наконец. — Ночью. Когда старшие уйдут. Старые выпуски хранятся внизу, возле наборной. Если там были объявления, я найду номера.

— И имена тех, кто платил?

— Если записаны.

— Если не записаны?

— Тогда… кто принимал деньги мог помнить.

— Кто?

Оливер поморщился.

— Мистер Пайк. Конторщик. Он помнит все монеты, которые прошли через его руки, но забывает имена людей, если они бедны.

— Значит, мы заставим его вспомнить.

Оливер испуганно посмотрел на неё.

— Мэм…

— Я сказала «заставим», а не «утопим в Темзе». Не драматизируйте раньше времени.

Эмма тихо произнесла:

— Хотя Темза иногда экономит время.

Мэгги ахнула:

— Эмма!

Амелия подняла палец.

— Эмма, не пугай мальчика. Он ещё не привык.

Оливер выглядел так, будто пытался понять, шутят ли они. И, кажется, не был уверен, что хочет знать ответ.

— Мне нужен список всех объявлений за последний год, где фигурирует уход за младенцами, тайное устройство, бездетные семьи, посредники, Рединг, Бейкер-лейн или инициалы М. У., — сказала Амелия. — И если найдёте имя Уоткинса — не геройствуйте. Не задавайте вопросов. Не машите бумагой над головой. Несёте сюда.

— А если меня поймают?

— Скажите, что Лиззи хотела увидеть свои стихи в старом номере.

Лиззи вскинулась:

— Я не пишу стихи!

— Тем убедительнее. Никто не поверит, что такое можно придумать нарочно.

Оливер вдруг улыбнулся.

Не широко.

Но впервые за вечер по-настоящему.

— Вы страшная женщина, миссис Дайер.

— Сегодня мне это уже говорили?

Эмма посмотрела в потолок.

— Кажется, ещё нет.

— Запиши. День удачный.

Оливер поднялся.

— Я попробую сегодня.

Лиззи шагнула за ним к двери, но Амелия остановила:

— Лиззи.

Та замерла.

— Если он принесёт пользу, получит ужин. Если принесёт неприятности — тоже получит, но сначала объяснения.

— Да, мэм.

Оливер осторожно спросил:

— А если я принесу и пользу, и неприятности?

Амелия посмотрела на него с почти одобрением.

— Тогда, мистер Филдинг, вы окончательно впишетесь в наш дом.

Рейвенор уехал до рассвета.

Этого Амелия не видела, но знала: Нора доложила, что доктор покинул город ранним экипажем, взял дорожную сумку, письма и выглядел так, будто не спал почти всю ночь.

— Значит, всё-таки человек, — сказала Амелия.

— Вы сомневались? — спросила Анна, проверяя маленького Томаса.

— У профессоров иногда вместо крови чернила и самоуверенность.

Анна не подняла глаз.

— А у вас?

— Кофе, злость и плохие решения.

— Кофе?

Амелия осеклась.

— Горький напиток. Потом расскажу. Если мы все доживём до эпохи экспериментов на кухне.

Анна уже привыкла не хвататься за каждое странное слово. Это было удобно. И опасно — умная женщина рано или поздно начнёт складывать странности в узор.

Маленький Томас дышал всё ещё неровно, но упрямо. Рут сидела в постели, бледная, с ребёнком на руках, и смотрела на него так, будто боялась моргнуть. Софи Кларк в соседней комнате шила детские рубашонки и каждые десять минут спрашивала, не пришли ли вести. Джеймс уже подружился с Мэгги настолько, что она позволила ему держать промокатель для чернил, а это, по её строгим меркам, означало почти принятие в круг избранных.

Дом жил.

И в этой жизни всё чаще слышались не только плач и команды, но и разговоры.

Женщины начали говорить.

Сначала о деле. Потом — о себе. Осторожно, коротко, словно пробовали на вкус право иметь голос.

Анна рассказывала Мэри, как в прежнем месте врач запрещал ей «умничать» даже тогда, когда она замечала, что у ребёнка синеют губы. Мэри слушала с ужасом и впервые сказала:

— А если женщина видит раньше?

Анна ответила:

— Тогда она должна сказать. Даже если мужчинам неприятно.

Марта из кухни буркнула:

— Мужчинам вообще много что неприятно, особенно когда им правду в тарелку кладёшь.

Амелия, проходившая мимо, остановилась.

— Марта, я начинаю подозревать, что вы философ.

— Я кухарка.

— В этой стране это, возможно, более полезно.

Нора появилась из прачечной с мокрыми рукавами.

— Философия философией, а простыни не сохнут.

— Видите? — сказала Амелия. — Английская школа мысли: всё заканчивается бельём.

Эти короткие смешки, эти перебранки держали дом лучше, чем любые молитвы.

Но под ними шло другое.

Напряжение.

Уоткинс.

Лили.

Рейвенор в дороге.

Оливер в редакции.

Софи, которая не спала, но делала вид, что шьёт.

И Амелия, которая считала часы.

К вечеру дождь прекратился, но улица осталась мокрой и тёмной. Газовые фонари вдалеке давали жёлтые пятна света, мостовая блестела, как смазанная жиром. Из труб шёл дым. Ветер принёс запах жареной рыбы от лавки на углу и кислый запах из канавы, который никакая осень не могла окончательно прибить.

Оливер пришёл после девяти.

Не постучал в переднюю дверь.

Постучал в чёрный ход.

Три раза.

Быстро.

Лиззи была уже там, как будто последние полчаса случайно крутилась возле кухни с ведром, которое ей совершенно не нужно было.

— Он пришёл! — прошептала она так громко, что Марта фыркнула:

— Неужели? А мы думали, это ведро постучало.

Оливер вошёл мокрый, бледный и с выражением человека, который принёс не просто бумаги, а горящий фитиль.

Под пальто, прижатая к груди, была тонкая пачка газетных листов.

— В кабинет, — сказала Амелия.

Он посмотрел на неё.

— Там… там не только объявления.

— Тем более в кабинет.

Они собрались быстро: Амелия, Эмма, Анна, Оливер. Мэгги попыталась проскользнуть следом, но Анна поймала её за плечо.

— Нет.

— Но я веду записи!

— Завтра будешь вести. Сейчас спать.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому должна понимать приказ.

Мэгги посмотрела на Амелию в поисках поддержки.

Амелия жестоко предала молодое поколение:

— Спать.

Мэгги ушла с лицом оскорблённого министра.

В кабинете горели две свечи. Шторы закрыли, чтобы свет не привлекал внимание с улицы. На столе разложили листы. Бумага была влажноватая, пахла типографской краской, пылью, подвалом и чужими руками. Оливер аккуратно расправлял страницы, а Эмма уже пододвигала чернильницу.

— Начинайте, — сказала Амелия.

Оливер сглотнул.

— Я нашёл объявления за последние восемь месяцев. Вот здесь… вот… похожие формулировки.

Он показал пальцем.

«Респектабельная семья желает принять младенца. Тайна гарантируется».

«Бездетные супруги с хорошим домом ищут ребёнка до трёх месяцев».

«Женщина с опытом ухода примет младенца на содержание. Плата вперёд».

Амелия читала, и ей казалось, что каждая строка пахнет не чернилами, а мокрой пелёнкой, закрытой комнатой и страхом.

— Платил кто? — спросила она.

— В нескольких случаях — М. У. Я нашёл пометки в конторской книге. Не полные. Пайк записывает инициалы и сумму.

— Как вы получили книгу?

Оливер покраснел.

Лиззи здесь не было, но покраснел он так, будто она стояла рядом.

— Я… отвлёк мистера Пайка разговором о недостающих шиллингах за бумагу. Он ушёл проверять кассу.

Амелия посмотрела на него с уважением.

— Вы солгали бухгалтеру о деньгах?

— Я сказал, что, возможно, видел ошибку.

— Мистер Филдинг, у вас есть будущее.

— В преступлении? — с ужасом спросил он.

— В журналистике. Разница тонкая, но важная.

Анна наклонилась к одному листу.

— Вот здесь Рединг.

Амелия повернула страницу.

Объявление было короткое:

«Для ребёнка женского пола до двух месяцев найден добрый дом в Рединге. Обращаться через М. У., срочно».

Дата.

Весна.

Примерно тогда, когда Софи принесла Лили.

Эмма медленно переписала текст.

— Это может быть она, — сказала Анна.

— Может, — ответила Амелия. — А может, ещё один ребёнок.

— Там есть адрес? — спросила Эмма.

Оливер достал маленький клочок бумаги.

— Не в газете. Но… мистер Пайк иногда записывает, куда отправлять ответы. Здесь было: «Бейкер-лейн, Рединг, дом Брайса». Не номер. Просто Брайс.

Амелия замерла.

— Брайс?

— Да.

— Семья Б., — тихо сказала Эмма.

Анна сжала край стола.

— Лили.

Амелия не позволила себе ни облегчения, ни надежды.

Рано.

Слишком рано.

— Кто такой Брайс?

Оливер опустил глаза.

— Вот тут… хуже.

— Говорите.

— В одной старой заметке… не нашей, из перепечатки… упоминался Эбенезер Брайс. Скупщик. Держал дом для рабочих семей. Были жалобы на плохие условия. Но это может быть другой Брайс.

— Может, — сказала Амелия. — А может, нет.

Анна резко встала.

— Если девочка там…

— Сядь, — сказала Амелия.

— Но…

— Анна.

Та замолчала, но не села.

Амелия подняла на неё глаза.

— Я знаю.

Эти два слова сработали лучше приказа.

Анна медленно опустилась обратно.

Оливер достал ещё один лист.

— Есть другое.

— Что?

— Уоткинс не просто посредник. Его имя связано с женщиной в Рединге. Миссис Грейс Мэллоу. Она давала объявления о «семейном устройстве детей». Дважды. Потом исчезла из газет. Но Пайк сказал… — он запнулся.

— Что сказал Пайк?

— Что такие объявления лучше не трогать, потому что за ними стоят люди «выше нашего стола».

Тишина.

Слова легли неприятно.

Люди выше стола.

То есть не просто мелкая грязь.

Сеть.

Деньги.

Покровители.

Амелия медленно откинулась на спинку кресла.

Внутри стало холодно.

Вот и ответ, почему всё так легко пряталось. Почему адреса неполные. Почему матери не получали сведений. Почему Уоткинс ездит, платит, исчезает. Потому что за ним не только собственная жадность, но и чьи-то удобные интересы.

— Оливер, — сказала она тихо, — кто ещё видел, что вы брали эти листы?

— Никто.

— Уверены?

— Почти.

— «Почти» — плохое слово.

Он побледнел.

— Мистер Пайк мог догадаться.

— Значит, завтра он будет знать.

Эмма быстро подняла голову:

— Нам нужно спрятать листы.

— Нет, — сказала Амелия. — Нам нужно сделать копии. Две. Одну — Рейвенору. Одну — у нас. Оригиналы вернуть так, чтобы их отсутствие не заметили.

Оливер выдохнул:

— Я могу вернуть.

— Вернёте. Но не один.

— Со мной? — спросила Лиззи, внезапно появившаяся у двери.

Амелия медленно повернулась.

— Ты подслушивала?

— Я охраняла коридор.

— Удивительно, как часто эти занятия совпадают.

Лиззи выпрямилась.

— Я пойду с ним.

Оливер вскинулся:

— Нет!

— Да.

— Это опасно!

— А тебе одному, значит, не опасно?

— Лиззи…

— Мистер Филдинг, — сказала Амелия, — если вы сейчас начнёте объяснять женщине, что ей не место рядом с опасностью, в этом доме вас покусают минимум трое.

Анна сухо добавила:

— Четверо.

Эмма:

— Пятеро, если Мэгги не спит.

Лиззи посмотрела на Оливера с торжеством.

Он сдался.

— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так…

— Побежим, — сказала Лиззи.

Амелия кивнула.

— Наконец-то разумный план. Но сначала копии.

Они работали почти до полуночи.

Эмма переписывала объявления точным, ровным почерком. Мэгги, конечно же, всё равно пришла — под предлогом воды — и была немедленно усажена за второй список, потому что выгонять уже было поздно, а спорить с её упрямством Амелия не имела морального права. Оливер диктовал. Анна проверяла даты. Амелия составляла схему: Уоткинс — объявления — Брайс — Мэллоу — Рединг — Софи Кларк — Лили.

На бумаге это выглядело тонко.

В жизни — достаточно, чтобы начать тянуть.

К часу ночи у Мэгги слипались глаза, Эмма клялась, что ещё не устала, хотя уже три раза писала «Уоткинс» как «Уоткинз», Анна молча принесла всем чай, а Марта, проснувшись от шума, принесла хлеб и сказала:

— Если вы все тут решили умереть от умственной работы, делайте это сытыми. Мне лишние похороны не нужны.

Амелия взяла хлеб.

— Марта, вы становитесь сентиментальной.

— Я становлюсь злой, когда люди не едят.

— Это почти любовь.

— Не выражайтесь в моей кухне.

Утром Оливер и Лиззи вернули оригиналы.

Не без происшествий.

Пайк пришёл раньше обычного.

Оливер едва успел положить листы обратно, а Лиззи — устроить перед дверью наборной сцену о том, что он «бессовестный, бесчувственный и вообще обещал поговорить, а сам опять с бумагами». Мистер Пайк, по словам Лиззи, отступил так быстро, будто боялся заразиться чужой помолвкой.

— Я не обещал поговорить, — мрачно сказал Оливер, сидя утром в кухне с чашкой чая.

— Теперь обещал, — ответила Лиззи.

Марта поставила перед ним тарелку каши.

— Ешь. Героев на пустой желудок не бывает.

— Я не герой.

— Это заметно. Ешь всё равно.

Но главная новость пришла не от них.

К полудню к дому подъехал экипаж.

Колёса остановились у двери.

Нора выглянула из окна и тут же повернулась к Амелии:

— Доктор Рейвенор.

Амелия замерла.

— Он должен был вернуться через два дня.

— Он вернулся сейчас.

Она спустилась в прихожую, чувствуя, как внутри поднимается то самое неприятное предчувствие, от которого спина становится прямее.

Рейвенор вошёл быстро.

Плащ мокрый, сапоги в грязи, лицо усталое, под глазами тени. Он выглядел так, будто провёл ночь в дороге и споре, и победил не полностью.

В руке — письмо.

— Вы нашли? — спросила Амелия.

Он посмотрел на неё.

— Бейкер-лейн. Брайс. Да.

Сердце ударило сильнее.

— Лили?

Пауза.

Слишком длинная.

Амелия поняла: ответ будет не простым.

— В доме Брайса была девочка, подходящая по возрасту, — сказал он. — Её называли Лили. Но три недели назад её увезли.

Сзади кто-то тихо ахнул. Софи? Нет, Софи была наверху. Эмма.

Амелия заставила себя говорить спокойно:

— Куда?

Рейвенор протянул письмо.

— К женщине по имени Грейс Мэллоу.

Анна, стоявшая на лестнице, схватилась за перила.

Эмма прошептала:

— Мэллоу…

Рейвенор посмотрел на Амелию.

— Вы уже знаете это имя.

Она взяла со стола копию схемы и молча протянула ему.

Он прочитал.

Быстро.

Потом поднял глаза.

— Вы не ждали меня.

— Вы тоже.

— Я просил вас не делать ничего безрассудного.

— Я и не делала. Я поручила другим.

Он закрыл глаза на секунду.

— Невероятно.

— Эффективно.

— Опасно.

— Повторяетесь.

Он резко шагнул ближе.

— Миссис Дайер, если люди, стоящие за Уоткинсом, узнают, что вы копаете…

— Они уже узнают, — перебила она. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, найдём ли Лили раньше, чем они спрячут её окончательно.

Он замолчал.

Потому что она была права.

Проклятье, по его лицу было видно: он ненавидит, когда она права в опасных вещах.

— Где Мэллоу? — спросила Амелия.

— В дороге между Редингом и Лондоном. Возможно, уже здесь. Возможно, в одном из домов на юге города.

— Значит, она близко.

— Возможно.

— Доктор Рейвенор, — сказала Амелия, — мне надоело слово «возможно».

— Мне тоже.

Он достал второй лист.

— Поэтому я привёз не только это.

— Что?

— Имя человека, который может знать точный адрес.

— Кто?

— Мистер Пайк.

Оливер в кухне уронил ложку.

Лиззи прошептала:

— Ой.

Амелия медленно повернулась к ним.

— Вот теперь, мистер Филдинг, кажется, ваш ужин придётся отрабатывать полностью.

Оливер побледнел.

— Он догадался?

Рейвенор холодно сказал:

— Он не просто догадался. Он сегодня утром отправил записку. Не Уоткинсу. Кому-то выше.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как наверху заплакал один из младенцев и тут же стих — Мэри взяла его на руки.

Амелия почувствовала, как весь дом будто напрягся вместе с ней. Не предметы. Люди. Женщины. Дети. Их новая, хрупкая система.

— Значит, времени нет, — сказала она.

Рейвенор смотрел на неё.

— Да.

— Пайк ещё в редакции?

— Должен быть.

Она повернулась к Эмме.

— Бумаги. Копии. Всё, что есть. Анна — Софи пока ничего не говорить.

— Она спросит.

— Скажешь, что есть новая зацепка. Не больше.

Анна кивнула.

— Нора — дом закрыть. Без посторонних. Мэри и Мэгги — дети. Марта — еда на всех и горячая вода. Лиззи…

— Я иду, — сказала Лиззи.

— Да, — кивнула Амелия. — Идёшь. Ты знаешь редакцию.

Оливер вскочил.

— Я тоже.

— Разумеется. Вы наш проводник в логово чернил и плохих решений.

Рейвенор шагнул к ней.

— Вы не идёте.

Амелия медленно повернулась.

— Доктор.

— Нет.

— Вы снова начинаете?

— Да.

— Неудачно.

Он наклонился ближе. Голос стал тихим.

— Если Пайк уже предупредил кого-то, это может быть ловушка.

— Поэтому вы пойдёте.

— Я пойду.

— И я.

— Нет.

Они стояли лицом к лицу посреди прихожей. За их спинами молчали все: Эмма с бумагами, Анна у лестницы, Лиззи с побелевшими губами, Оливер с несчастным лицом, Нора как камень.

Рейвенор сказал:

— Если с вами что-то случится, этот дом рухнет.

Вот это был удар.

Не «я волнуюсь».

Не «я не хочу».

Дело.

Система.

Он ударил туда, где она не могла отмахнуться.

Амелия замолчала.

Впервые.

Он продолжил:

— Они держатся на вас. На вашем голосе, ваших правилах, вашей наглости, если хотите. Вы можете послать меня, Оливера, Лиззи, даже Анну. Но если вы уйдёте сейчас и не вернётесь, что будет с ними?

Она сжала зубы.

Ненавидела.

Ненавидела, когда он прав.

— Это нечестно, — сказала она тихо.

— Зато действенно.

— Учитесь у меня?

— К сожалению.

Она смотрела на него долго.

Потом резко повернулась к Эмме.

— Ты идёшь с ними.

Эмма не дрогнула.

— Да.

— Не геройствовать.

— Да.

— Если пахнет ловушкой — уходите.

— Да.

— Если этот профессор начнёт командовать слишком красиво — не верь, пока не проверишь.

Рейвенор закрыл глаза.

Эмма кивнула:

— Да.

— Лиззи, Оливер — с ними. Ничего не брать лишнего. Ничего не говорить лишнего. Если Пайк попытается сбежать…

Она повернулась к Рейвенору.

— Вы знаете, что делать.

Он кивнул.

— Знаю.

Пауза.

Амелия шагнула ближе к нему и сказала тихо, чтобы слышал только он:

— Верните мне адрес.

Его взгляд на секунду стал совсем другим.

Не холодным.

Не профессиональным.

— Верну.

— И людей.

— Постараюсь.

— Нет, доктор Рейвенор. Не «постараюсь».

Он понял.

Кивнул.

— Верну.

Она отступила.

— Тогда идите.

Они ушли через пять минут.

Дождь снова начал накрапывать, когда дверь закрылась за Рейвенором, Эммой, Лиззи и Оливером. Амелия осталась в прихожей, чувствуя, как пальцы впились в собственные ладони.

Анна подошла рядом.

— Ты правильно сделала.

— Ненавижу правильные решения.

— Знаю.

— Если с ними что-то…

— Не начинай.

Амелия резко выдохнула.

— Что Софи?

— Шьёт. И ждёт.

— Все ждут.

Анна посмотрела на дверь.

— Да.

В доме стало иначе.

Не тише.

Острее.

Каждый звук теперь казался слишком громким. Крышка на кухне. Шаги Мэгги. Плач младенца. Шорох иглы Софи. Дождь по стеклу.

Амелия поднялась в кабинет.

На столе лежала схема.

Уоткинс. Брайс. Мэллоу. Пайк. Лили.

Она взяла перо и рядом написала новое имя:

«Кто выше?»

Потом ниже:

«Почему дети?»

Потому что деньги.

Потому что стыд.

Потому что бедность.

Потому что общество охотно закрывает глаза на то, что само же создало.

Но ей нужен был конкретный ответ.

Конкретный человек.

Конкретная дверь.

Через час вернулась Мэгги.

— Мэм, Софи спрашивает, есть ли новости.

Амелия закрыла глаза.

— Что ты ей сказала?

— Что вы работаете.

— И?

— Она сказала, что будет ждать.

Амелия кивнула.

— Хорошо.

Мэгги не ушла.

— Они вернутся?

Амелия посмотрела на девочку.

Мэгги стояла в дверях, тонкая, с упрямо поднятым подбородком, но глаза выдавали страх. Она уже была достаточно взрослой, чтобы понимать опасность, и ещё достаточно ребёнком, чтобы нуждаться в гарантии.

Амелия ненавидела давать гарантии.

Особенно ложные.

— Да, — сказала она.

Мэгги выдохнула.

— Вы уверены?

— Нет. Но если я скажу иначе, Марта услышит и накормит меня холодной кашей за уныние.

Мэгги слабо улыбнулась.

— Она может.

— Вот видишь. У нас нет выбора.

Девочка ушла.

Амелия осталась одна.

И впервые за долгое время не смогла занять руки.

Проверять детей — уже проверены.

Писать — нечего.

Командовать — все и так работают.

Ждать — невыносимо.

Она подошла к окну.

Улица была тёмной и мокрой. Фонарь напротив дрожал в стекле. Прохожие проходили быстро, пряча лица от дождя. Где-то далеко лаяла собака. По камню бежала тонкая вода, унося грязь в канаву.

Амелия смотрела и думала о Рейвеноре.

Не хотела.

Но думала.

Как он стоял в прихожей, не давая ей идти. Как сказал: дом рухнет. Как понял, куда надо ударить, чтобы остановить. Как пообещал вернуть людей.

«Если он не вернётся…»

Она тут же оборвала мысль.

— Вернётся, — сказала она вслух. — У него слишком много незаконченных споров со мной.

За спиной тихо сказала Анна:

— Это хороший мотив.

Амелия не обернулась.

— Подслушивать вошло у вас в должностные обязанности?

— В этом доме — да.

Анна подошла рядом, встала у окна.

Некоторое время они молчали.

Потом Анна сказала:

— Ты боишься за него.

— Я боюсь за всех.

— За него иначе.

Амелия медленно повернула голову.

— Миссис Хейл, вы слишком долго работаете рядом со мной. Начинаете говорить лишнее.

— А ты начинаешь чувствовать лишнее.

— Опасное обвинение.

— Практическое наблюдение.

Амелия посмотрела на неё.

И вдруг устало улыбнулась.

— Это заразно, да?

— Что?

— Быть невыносимой.

— Очень.

Они снова посмотрели в окно.

Именно тогда на улице появился мальчишка.

Маленькая фигура в мокрой кепке, несущаяся вдоль домов. Он остановился у двери, оглянулся, постучал — быстро, испуганно.

Нора открыла.

Через минуту она уже была в кабинете с запиской.

— От Эммы.

Амелия взяла бумагу.

Чернила расплылись от дождя, но почерк Эммы был узнаваем.

«Пайк сбежал. Рейвенор пошёл за ним. Мы нашли адрес Мэллоу. Южный берег. Дом у старой прачечной. Оливер говорит, там опасно. Не выходи. Жди».

Амелия прочитала.

Раз.

Второй.

Потом спокойно положила записку на стол.

Анна увидела её лицо.

— Нет.

— Что — нет?

— Ты не пойдёшь.

Амелия взяла плащ со спинки стула.

— Конечно, пойду.

— Он написал ждать.

— Эмма написала. Значит, всё очень плохо.

— Амелия.

Она остановилась у двери.

— Анна, если бы там был просто адрес, они бы вернулись. Если Пайк сбежал, Рейвенор пошёл за ним, а Эмма пишет «не выходи» — значит, девочка может быть там. Живая. Сейчас.

— А дом?

Вот теперь удар повторился.

Но уже слабее.

Потому что ответ был готов.

— Дом держится не только на мне.

Анна замолчала.

Амелия посмотрела на неё прямо.

— Ты остаёшься за главную.

— Нет.

— Да.

— Я не…

— Ты можешь. И не спорь, это раздражает, когда я права.

Анна сжала губы.

— Ты вернёшься.

— Разумеется. Мне ещё Рейвенора ругать.

Анна резко обняла её.

Коротко.

Сильно.

Неожиданно.

Амелия застыла.

Потом так же коротко сжала её в ответ.

— Всё, — сказала она хрипло. — Сентиментальность закончена. Марта увидит — добавит в суп.

Анна отступила.

— Возьми Нору.

— Нора медленнее.

— Тогда Лиззи?

— Лиззи там.

— Кого?

Амелия посмотрела на дверь.

— Марту.

Анна моргнула.

— Марту?

— Она сковородой убьёт быстрее, чем я объясню.

Снизу раздался голос Марты:

— Я всё слышу!

Амелия крикнула:

— Берите плащ и что-нибудь тяжёлое!

Марта ответила без паузы:

— Наконец-то нормальное поручение!

Через пять минут Амелия вышла в дождь.

Рядом шла Марта — широкая, мрачная, с корзиной в руках, в которой под полотном лежала тяжёлая чугунная сковорода. На лице кухарки не было страха. Было выражение женщины, которой надоело, что весь город плохо себя ведёт.

— Если нас спросят, куда мы, — сказала Марта, — я скажу, за рыбой.

— Со сковородой?

— Рыба бывает разная.

Амелия вдруг рассмеялась.

Громко.

Нервно.

Живо.

Дождь бил по лицу, подол платья цеплял грязь, впереди был южный берег, старая прачечная, Мэллоу, возможно Лили, возможно ловушка.

А рядом шла Марта со сковородой.

— Знаете, — сказала Амелия, ускоряя шаг, — иногда мне кажется, что у нас всё получится.

— Конечно получится, — буркнула Марта. — Я ужин поставила на медленный огонь. Не зря же старалась.

И они пошли быстрее.

В мокрый тёмный город, где чужие дети исчезали слишком легко.

На этот раз — не должны были.