глава 21

– Никита, а что мне делать? – глухо спросила Инна, когда Дементьев уже собрался выходить. – Я не могу просто сидеть в четырех стенах. Я с ума схожу.

Голос ее дрогнул. Никита оглянулся на жену. В воспаленных глазах стояли слезы. А сквозь них буквально вопило отчаяние. И мольба. Он видел – Инна доведена до крайней точки. Этот ее несгибаемый внутренний стержень, который всегда помогал стойко сносить любые тяготы… его будто не стало. И сейчас Инна просто не понимала, что ей делать, как вообще быть.

Когда-то его мать, впервые пообщавшись с Инной, сказала ему наедине:

– Тяжело тебе с ней будет.

– И ты туда же! – вскинулся он тогда в раздражении. – Что вы все к ней цепляетесь? Сначала Клим: «Королева, белоручка… поиграет и сбежит…». Теперь вот ты…

Но мать только покачала головой.

– Нет, Стас не прав, конечно. Никуда она не сбежит. И никогда не предаст. Но она слишком твердый человек. В ней совсем нет гибкости.

– Да ну и пусть, – отмахнулся он, «не сбежит и не предаст» было для него куда важнее и ценнее.

– Такие не гнутся. Такие только ломаются, – зачем-то добавила мать.

И теперь он видел – так и есть. Сейчас Инна была совсем другой – ранимой, беззащитной, потерянной. Он смотрел на нее – и сердце сжималось, а в груди щемило нестерпимо. Дементьев развернулся, шагнул к ней, притянул к себе.

– Инн, потерпи немножко. Я обещаю, я все сделаю, чтобы найти Митьку. Чтобы его вернуть. Только потерпи. Ты держись только. Я знаю, что это тяжело, что невыносимо, знаю… Ты очень нужна Маше. И Митьке… и мне…

Инна вырываться не стала. На его слова кивнула, потом мягко отстранилась.

* * *

Когда Дементьев вышел из подъезда, его окликнул Стас Климов. Он как раз вышел из такси, пожал водителю руку и направился к Никите.

– Ну что? Пока глухо?

Дементьев кивнул.

– Прости, что вчера не приехал. Когда Инна позвонила, мы с мужиками уже… забухали, короче. Дёма, ты скажи, что надо? Чем помочь? Ты же знаешь, я всё, чем могу… А ты сам сейчас куда?

– Да хочу к Митькиной классной съездить.

– Я с тобой.

Климов плюхнулся на сиденье рядом с Дементьевым, и салон быстро наполнился перегарным духом.

– Капец, от тебя выхлоп, – вздохнул Дементьев, выезжая со двора.

– Так, говорю же, вчера мы… А что там с училкой?

– Да не знаю. Но какая-то она мутная. С Митькой у них конфликт был, хоть Инна и говорит, что все решилось. Но, по-моему, ни черта там не решилось. Я фотку нашел у Митьки, он ей все лицо выцарапал.

– Думаешь, причастна? – хмыкнул Климов, но тут же осекся. – Извини, брат, просто представил себе. Так-то звучит бредово. Ну, вспомни, кто из нас с училками не рамсовал?

Дементьев не ответил. И вообще замолчал надолго, переводя сосредоточенный и мрачный взгляд с навигатора на дорогу. Что тут ответить? Что у него дурное предчувствие? Это даже на уровне диалога с самим собой звучит абсурдно. Да и не обязан он ничего объяснять.

Но Климову долгое молчание давалось тяжело. Спустя несколько минут, он снова заговорил, уже на другую тему.

– Ты шаровую-то поменял?

– Чего? – не понял Дементьев.

– Да вчера с нами Костян бухал, ну, кореш мой, из автосервиса. Который тебе бампер ставил. А у него все разговоры только о тачилах. Ну и он вот сказал, что у тебя тачила зачетная, только шаровую надо поменять.

– Ну, поменяю потом. Так, она где-то здесь живет, – Дементьев сверился с адресом, затем – с табличкой на заборе ближайшего дома. – Нет, следующий дом её.

Проехал еще метров пятнадцать и остановился.

– Посиди здесь, – бросил он Стасу, выходя.

Подошел к калитке, постучал. Не дождавшись ответа, зашел во двор и, озираясь, направился к дому.

* * *

– Никита? – удивилась Оксана Викторовна, открыв дверь. И тут же, словно спохватившись, добавила, краснея: – Извините… Не помню ваше отчество.

– Андреевич, – на автомате ответил он, оглядываясь по сторонам.

Жила Митина учительница в частном доме, небольшом, но добротном. Из белого кирпича, только терраса деревянная. Рядом с крыльцом стояла ее машина – старенькая тойота.

– Да, точно, Никита Андреевич. Ну что? Есть какие-нибудь новости о Мите?

Он перевел на нее задумчивый взгляд.

– Вот о нем я и хочу с вами поговорить.

– Сейчас? – растерялась она.

– Да. Я зайду?

– Я… как-то не ждала гостей. У меня не убрано…

– Да мне все равно, – Дементьев подался вперед, перешагивая порог. И Оксане Викторовне ничего не оставалось, как отойти и пропустить его в дом.

После яркого уличного света в тесном коридорчике показалось темно, хоть глаз выколи.

– Проходите сюда, пожалуйста. И не разувайтесь, не надо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Оксана Викторовна сразу от входа повернула направо и включила там свет. Дементьев последовал за ней.

Это оказалась обычная комната. Только почему-то окна с улицы были закрыты ставнями, оттого казалось, что уже ночь.

– Присаживайтесь сюда, Никита Андреевич, а я пока чай поставлю.

– Да не надо чай.

– Я настаиваю! Какой разговор без чая? – Оксана Викторовна указала на диван и сразу же вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Она почему-то вела себя суетливее, чем обычно, и это действовало на нервы.

Дементьев садиться не стал. Заложив руки в карманы, он без особого интереса осматривал комнату. Никакого беспорядка здесь не наблюдалось. Наоборот, было чистенько, только совсем не по-современному. Сервант с хрусталем, книжный шкаф, на стене над диваном ковер, а письменный стол вообще точно такой же, какой у него был в детстве, дома, в Рудногорске. Над столом висели фотографии в рамочках. Не портретные, а общие, школьные – видимо, её ученики.

И перед глазами снова встал снимок, найденный в игрушках Мити. Пусть Инна и предположила, что Митька мог исцарапать лицо Оксаны Викторовны со злости, после того случая с прогулами, но Дементьеву чудилось в этом что-то более глубокое.

Он подошел ближе к столу, наклонился к фотографиям. Присмотрелся и… ошарашенно сморгнул. На одном из снимков – видимо, это был самый первый класс Оксаны Викторовны – он вдруг увидел знакомое лицо. Волосы гладко зачесаны назад и собраны в хвостик, очки на пол-лица.

– Это же… – произнес он вслух с недоумением. – Мышка.

И тут же услышал за спиной:

– Узнал, значит?

Дементьев резко оглянулся. Впился в не взглядом, пытаясь найти знакомые черты. Она сильно изменилась, просто другой человек. Поправилась, округлилась, избавилась от очков, линзы которых сильно уменьшали глаза. И прическа другая. Теперь она стала блондинкой с модной стрижкой. Но все равно – это Мышка. Если вот так вглядеться. Вот почему его при встрече с ней мучило неясное ощущение…

– Я… в шоке, если честно, – пробормотал Никита. – Почему ты молчала?

– А что я должна была сказать? – усмехнулась она невесело.

– Ну а что обычно говорят люди, которые давно друг друга знали, но долго не виделись? Слушай, ну тебя не узнать. Прямо другой человек, – продолжал он ее оглядывать с удивлением. – Значит, ты теперь учительница…

– Да, я ушла из универа. Пришлось, – многозначительно произнесла она. – Потом закончила педагогический колледж. И вот работаю в школе.

Дементьев нахмурился, словно вспомнил, зачем он вообще сюда приехал.

– Скажи честно, что у вас с моим сыном произошло?

– Ничего такого. Я уже твоей жене говорила. Он не справлялся с заданиями. Конечно, я делала ему замечания. Он психанул. Кинул маркер. Толкнул девочку. Я поставила его в угол, ну а потом… он стал сбегать с уроков.

– Что значит – психанул? Митька – нормальный ребенок, спокойный, добрый, понятливый, послушный. В садике мы с ним вообще забот не знали. С чего бы вдруг ему становиться психованным? Ни с того ни с сего? Из-за обычного замечания?

Здесь он, конечно, слегка кривил душой. Прежде – да, действительно никаких хлопот Митя им не доставлял. Он и не капризничал никогда. Но с рождением Маши начал, да и то очень редко у него случались эти взбрыки. Да и то – разве это «психовал»? Это же просто детские обиды. Поговоришь с ним, утешишь – и всё. Нет, то, что говорила Оксана Викторовна как-то не укладывалось в голове.

– Так бывает, –– пожала плечами Оксана Викторовна. – Другая среда. Всё другое. Больше спрос, больше ответственности. Я ничего такого не хочу сказать, но обычно родители своих детей мало знают. Сколько раз я наблюдала такую картину: ребенок вытворит что-нибудь из ряда вон. А его родители потом диву даются и ахают: не может быть! Наш ребенок не такой!

Она заметно нервничала. На шее и скулах даже проступили алые пятна.

– Ну это точно не наш случай.

– Нет, я не буду отрицать, может, я где-то и была слишком строга и требовательна. Но после того инцидента я старалась сильно на него не давить. Я сделала для себя выводы, что с ним надо быть мягче и терпимее. Я старалась. И вообще, Никита, как тот старый случай может помочь в поисках Мити?!

– И все-таки почему ты не сказала, что… ты это ты?

– Не знаю. Никита, извини, я всё понимаю и очень сопереживаю… и сама страшно беспокоюсь за Митю, всю ночь плакала… Но у меня тут свои проблемы. Если захочешь, мы потом еще обязательно поговорим, все обсудим, но не сейчас. Я бы очень хотела помочь, просто именно сейчас крайне занята. Мне срочно надо заняться своими делами. Надеюсь, Митя скоро найдется и все будет хорошо…

Она и правда была на нервах – Дементьев буквально ощущал ее напряжение.

Он снова в задумчивости осмотрел комнату, словно пытался что-то понять, уловить то, что смутно брезжило, но никак не вырисовывалось. Затем он медленно вышел в коридор, где уже не было так темно – желтый электрический свет из комнаты доползал почти до входной двери. Она последовала за ним.

Из глубины дома весело пело радио. Видать, она включила его, когда ходила ставить чайник, про который, очевидно, уже забыла сама. Никита повернулся к выходу, и вдруг увидел на полу, у самой двери темно-синий мешок для сменной обуви. Самый обычный, такие есть у многих. Но Дементьев уже знал – это его, Митин, мешок…