глава 37

Тяжелее всего было объясниться с Митей. Проснувшись утром, он первым делом кинулся искать отца и, не обнаружив его ни в гостиной, ни в родительской спальне, ни в ванной, спросил у Инны:

– А папа где?

Она смотрела в его круглые испуганные глазенки, и язык не поворачивался сказать: «Папа ушел».

Митя сам догадался:

– Ушел? Опять ушел?

И тут же уголки его губ поползли вниз, подбородок мелко задрожал, а на глазах выступили первые слезы. В эту минуту Инна себя ненавидела. Что же за мать она такая, терзалась она в мыслях. Свое эго выше интересов ребенка поставила. Да еще и после пережитой им такой ужасной травмы. Прямо-таки добила. Не могла, что ли, переступить через себя? Задавить внутри это свое сопротивление? И сама же понимала – не могла. Пыталась же. Честно пыталась. Но его измена действительно засела в ней намертво. И эта рана никак не заживала. Иногда ныла и саднила, тупо, почти уже привычно, иногда обжигала острой вспышкой боли, как вот вчера в ванной. И такой сильной, что терпеть невозможно. Да и по отношению к Никите это будет как-то неправильно, рассуждала Инна. Держать его на коротком поводке и не давать то, что ему нужно.

Только Мите всего этого не объяснишь. Да и отец для него – прямо идол. Митя и раньше его обожал, а после истории с Оксаной Викторовной и вовсе вознес на пьедестал. И все эти дни – почти две недели – что Никита жил здесь, они только зря обнадежили, раздразнили Митю. И теперь он никак не хотел понимать, почему папа опять не будет жить с ними. Ничего не желал слушать и так горько рыдал, что сердце кровью обливалось.

– Митенька, папа будет приходить очень часто. И мы так же будем куда-нибудь выезжать все вместе.

Но он в ответ лишь тряс головой, захлебываясь плачем. Маша, вряд ли понимая, что случилось, тоже поддерживала Митю криком. А Инна разрывалась. Качала Машу, пробовала успокоить сына. Тщетно. Митя не подпускал ее к себе, отказывался завтракать и обедать. Не просто отказывался, а протестовал, заявляя, что вообще больше никогда ничего не съест и умрет от голода. От всего этого хотелось самой уже выть в голос, но она, как могла, держалась, уговаривала, пыталась придумать хоть что-то, чем его отвлечь, порадовать.

Несколько раз звонила мать, но она не ответила. Столько лет… да что там – всю жизнь она терпела, принимая любые ее слова и поступки почти как должное. Позволяла себя подавлять, молча сносила оскорбления, приученная с раннего детства, что маме лучше знать. Мама – святое. Маме можно всё. А Инна обязана чтить, уважать и подчиняться.

Первый раз она пошла против матери только из-за Никиты. Потом, конечно, всю себя изъела за это: расстроила маму, не оправдала надежд, подвела. Хотя уже тогда чувство было двояким и противоречивым. Потому что о своем опрометчивом поступке Инна не жалела и была счастлива. Правда, счастье отдавало легкой горечью.

Когда мать сподобилась простить ее, Инна была искренне рада. Но на самом деле их отношения стали еще хуже, чем прежде, до размолвки. Мать не простила ее и всякий раз попрекала. «Я весь год по больницам из-за тебя! Сердце не выдержало такого удара» – патетично высказывала Алла Арнольдовна. Чувство вины оседало на душе тяжелым толстым слоем.

Отец потом проговорился, что мать, конечно, ездила поправить здоровье на курорт, но никаких сердечных приступов, никаких серьезных угроз у нее не было.

Никита тоже неоднократно ей говорил, что Алла Арнольдовна распоясалась и пора бы ее привести в чувство. Но Инна только негодовала в ответ: «Я в твои отношения с матерью не лезу, и ты в наши не вмешивайся. Пойми, это же моя мама, и я ее люблю, какая бы она ни была. И если ты меня любишь, то должен с этим считаться». Но это, наверное, были лишь давние установки, вбитые ей с пеленок. Ну или привычка. Потому что если бы это была искренняя дочерняя привязанность, то разве она бы исчезла в одну минуту? А она исчезла.

В то утро, когда мать орала из-за похищения Мити, в Инне будто что-то щелкнуло и отключилось. Тогда она еще этого не осознала, потому что все мысли были о сыне. А потом она не раз прислушивалась к себе – и ничего. Полное равнодушие к матери. Даже не обида, не злость, не разочарование, а пустота. Словно это абсолютно чужой человек.

Наверное, она и вправду плохая дочь, говорила себе Инна. Ведь это ненормально не любить мать. Это противоестественно. Но, думая о матери, она испытывала единственное желание – не видеть ее, не слышать, не встречаться. Может, это всё временно и потом пройдет. Но сейчас Инна не могла себя заставить даже просто поговорить с ней. Да и не вовремя мать названивала – ей с Митей бы совладать.

После обеда пришел Никита. Митя, все еще зареванный, кинулся к нему на шею.

– Папочка, ты пришел! Ты вернулся! Я тебя больше всех на свете люблю.

Обида ее кольнула, конечно, но Инна тут же себя одернула: нашла повод для ревности! Ребенок ведь просто в раздрае.

Потом Никита с Митей о чем-то долго разговаривали в детской. И после этого ужинали все вместе. И Митя ел, молча, с грустным лицом, но все же больше не заикался про свою голодовку.

Инна опасалась, что, когда Никита уйдет, Митя снова начнет капризничать. Но нет, день закончился спокойно. А перед сном Митя даже подошел и обнял ее. Инне очень хотелось расспросить, что такого ему сказал папа, но было как-то неловко. Даже стыдно. Наверное, потому что ей самой это ее любопытство напоминало попытку подслушать, подсмотреть чужой секрет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Было уже около десяти вечера, когда в дверь позвонили. Оказалось, это Алла Арнольдовна. Инна ожидала, что та начнет сыпать упреками, мол, она столько раз звонила, а дочь даже ответить не удосужилась. Поэтому сразу решила пресечь на корню этот разговор:

– Мама, если ты пришла ругаться, то можешь даже не начинать. Я не стану больше слушать твои претензии. И вообще уже поздно. Я только что уложила детей, они могут проснуться…

Но мать вдруг выпалила:

– Твой отец меня бросил.

И тут же зажмурилась и затряслась в беззвучном плаче.

Инна усадила мать в гостиной в кресло, налила ей воды, добавив дюжину капель, которыми сама недавно глушила свою истерику.

– На вот, выпей. Успокойся. Посиди немного. Я проверю Митю с Машей и поговорим.

Дети, к счастью, не проснулись. Она затворила дверь в их комнату плотнее и вернулась в гостиную. Мать уже не плакала, но выглядела совершенно потерянной. Даже непривычно было такой ее видеть. И жалко, конечно.

– Что случилось, мам?

– Твой отец оказался мерзавцем, – скорбно произнесла Алла Арнольдовна. – Кто бы мог подумать, а! Представляешь, завел себе интрижку в этом своем институте. И сегодня заявил мне, что уходит к ней.

Новость, конечно, ошарашила Инну. И неизвестно, что больше ее поразило: то, что отец, которого, казалось, кроме науки ничто не интересовало, завел на стороне роман. Или то, что он осмелился уйти от матери. Он ведь боялся ее панически. В рот смотрел и с каждым словом соглашался.

Даже когда мать выгнала Инну из дома, отец смолчал – не посмел перечить. Спрятался в своем кабинете. Потом, правда, как-то раз приехал в их университет, нашел ее, пытался сунуть конверт с деньгами. Но тоже как-то трусливо. Озирался и бормотал: «Только чтобы мама не узнала».

Инна конверт не взяла. Заявила, что ее муж обеспечивает. И не удержалась, добавила: «Ты, папа, не приезжай больше. А то вдруг мама действительно узнает».

Отец так и сделал – больше не приезжал. А потом выяснилось, что приехать тогда его и то надоумила Зина. И вспоминая сейчас, как он тогда чуть не трясся, воровато протягивая ей дурацкий конверт, Инна не могла представить, что он отважился на такое.

– Ну ничего, ничего, приползет еще как миленький. Но только я его не пущу! Подам на развод и без штанов его оставлю. По миру он у меня пойдет, старый кобель. Все его книжонки и писульки, всё выброшу, всё сожгу! Посмотрим, как долго его будет любить эта его шлюшка. Узнаю, кто такая… все связи подниму… покажу ей, как на чужое разевать рот. Она у меня горько пожалеет…

Мать успокоилась не скоро и уехала уже за полночь. А уходя, вдруг обняла Инну, чего сроду не случалось, и жалобно всхлипнула:

– Вот, доча, остались мы с тобой одни. Но ничего… как-нибудь справимся…

* * *

На другой день Никита снова пришел к обеду. Инна как раз приготовила любимое Митино блюдо – запекла в духовке курицу. И Никиту пригласила к столу. Но он отказался. Пока они ели – ждал на балконе. Митя и не поел толком, сидел как на иголках и быстро сбежал из-за стола. А через пару минут они ушли.

Только вечером Инна узнала от Мити, что папа возил его в парк на аттракционы. И от Мити же узнала, что Никита уже уволился и работает теперь в другом месте.

– Где? Кем? – живо заинтересовалась она.

– Не помню, – отмахнулся Митя. Ему про работу было скучно, зато он взахлеб рассказывал про карусели и комнату с кривыми зеркалами.

Позже она сама спросила у Дементьева. Как раз представился удобный момент: Никита получил расчет с прежней работы вместе с отпускными и перевел ей неожиданно приличную сумму.

– Так много… Ты себе хоть что-то оставил?

– Да, – кивнул он.

– Митя сказал, что ты теперь в другом месте работаешь.

Опять только кивок.

– А где?

– В «Норд-Весте».

– И как там? Тебе нравится?

– Нормально, – пожал он плечами, глядя то в сторону, то поверх ее головы, лишь бы не на нее.

В другие дни было так же. У Инны прямо возникло ощущение дежавю. О чем бы она его ни спрашивала, отвечал он неохотно и односложно. Говорил с ней чуть ли не через силу, избегал встречаться взглядом. От чая неизменно отказывался. Даже на ее новость о разводе родителей почти никак не отреагировал.

Приходил Никита почти каждый день, но совсем ненадолго. Брал детей на прогулку, через полтора-два часа возвращал и сразу уходил.

Однако теперь она понимала, почему он так. Это были вовсе не холодность и равнодушие с его стороны. Просто он вот так воспринял ее слова, что вместе им не быть, и как-то пытается с этим ужиться, не травя душу ни себе, ни ей.

Только это все равно тяжело. Иногда ей даже казалось, что они оба играют роль – притворяются, что больше не любят друг друга. Но играют фальшиво. Буквально вымучивают из себя правильные слова и подобающую мимику. А внутри всё протестует, болит, рвется.

И как бы себе Инна ни твердила, что это лишь фантомная боль, а все равно порой так хотелось, чтобы Никита хоть ненадолго стал прежним. Чтобы хоть разочек посмотрел на нее, как раньше – с невыносимой нежностью. Ведь так, как он, никто на нее не смотрел.

Но он с каждым днем словно лишь больше отдалялся.

И правильно, заглушая тоску, говорила себе Инна. Так и должно быть. Рано или поздно всё переболит, и они смогут жить каждый своей жизнью...