Эпилог
Спустя два года события позапрошлой весны слегка затерлись. Но лишь настолько, чтобы не думать о них постоянно.
Многое Дементьев хотел бы забыть навсегда, вытравить из памяти начисто. Особенно то, что случилось с Дианой. Его грех, его фатальную ошибку, его измену. Стыд, тошнотворный, жгучий, удушающий до сих пор захлестывал, когда вдруг всплывал в уме тот злополучный вечер. Впрочем, и то, что ему предшествовало, тоже вызывало пусть не стыд, но досаду на себя и раздражение. Каким тупым и самодовольным придурком он себе казался, когда вспоминал, что ему льстило отношение Дианы: ее восторженный блеск в глазах, ее забота и услужливость, ее привычка смотреть ему в рот. Пусть он и не хотел даже в мыслях этой преступной связи, но ему было приятно ее обожание, чего уж. Это тешило самолюбие и просто повышало настроение.
Теперь же подобные моменты имели абсолютно обратный эффект. Словно после случившегося у него выработался условный рефлекс. Или же, обжегшись на молоке, Дементьев теперь дул на воду.
На новой работе тоже были какие-то женщины, молодые и не очень. С ними так же приходилось контактировать, и кое-кому он успел понравиться. Но сейчас любые проявления женского интереса неизменно доставляли внутренний дискомфорт. Даже невинный и шутливый флирт коллег из бухгалтерии, где сидели дамы, сплошь семейные и по большей части в возрасте.
Ну а более смелые заходы будили в нем и вовсе резкое отторжение. По этому поводу у него даже возник конфликт с кадровичкой, тридцатилетней разведенной женщиной.
Сначала она зачастила в их отдел или же его вызывала в кадры по любой мелочи, притом всегда была любезна и мила – это всё уже напрягало. А на новогоднем корпоративе, где их генеральный велел всем начальникам отделов непременно появиться, кадровичка, после нескольких бокалов шампанского, подплыла к Дементьеву.
– Никита Андреевич, смотрю, вы заскучали. А тут, как специально, объявили белый танец, – игриво произнесла она и соблазнительно улыбнулась. – Не откажете?
Дементьев в тот момент переписывался в мессенджере с Инной. Она как раз скинула ему фото Машиной мордашки, перепачканной шоколадной пастой.
«Полюбуйся на эту красавицу:)) Собралась я сделать крем для торта, достала нутеллу, оставила на столе и вот тебе – пожалуйста. Теперь всё вокруг в шоколаде: и стол, и стены, и она сама».
Он, улыбаясь, как раз выбирал подходящий стикер и не сразу обратил внимание на кадровичку. Тогда она повторила громче, привлекая:
– Никита! Прочь телефоны! Вы сюда пришли развлекаться!
Дементьев нахмурился, посмотрел на нее непонимающе.
– Танцевать! Идемте скорее танцевать, пока песня не закончилась!
Кадровичка потянулась к нему, но он бездумно отшатнулся. Затем отвел ее замершую в воздухе руку.
– Извините, я не танцую.
Кадровичка пару раз сморгнула с растерянной улыбкой, обескураженная отказом. Но тут же продолжила:
– У вас что-то случилось? Вы весь вечер скучаете…
– У меня все прекрасно.
– А будет еще прекраснее, если мы с вами сейчас выпьем на…
– Я не пью. Извините, – мрачнел Дементьев.
– Не пьете, не танцуете, какой вы скучный…
С непроницаемой миной Дементьев, не говоря больше ей ни слова, поднялся из-за стола, кивнул в знак прощания другим коллегам и направился к выходу.
Кадровичка поймала его уже в вестибюле ресторана, возле гардероба.
– В чем проблема? Я не понимаю.
– У меня нет проблем. Так что я тоже вас не понимаю, – пожал плечами Дементьев и попытался ее обойти. Но она придержала его за рукав.
– Вы понимаете, что вы меня сейчас унизили прилюдно? При коллегах? Завтра весь офис будет это мусолить и меня обсмеивать. Довольны?
– Я тут при чем? – вскинул он брови.
Лицо ее сделалось некрасивым и злым.
– Трудно было просто потанцевать с дамой? Вы же не калека какой-нибудь, не дряхлый пень… И я вас не в постель тянула, если на то пошло. А то, как вы поступили, это оскорбление для женщины. Плевок, если хотите. Я что, чем-то вас обидела, чтобы такое отношение заслужить? Вы же меня сейчас просто опозорили! Потому что теперь…
– Мне пора домой, – оборвал ее эмоциональную речь Дементьев на полуслове. – С наступающим.
Он аккуратно отодвинул ее с дороги и вышел на заснеженное крыльцо. Дверь за спиной захлопнулась и отсекла звуки веселья.
Зима в этом году выдалась холодная, а под конец года морозы просто свирепствовали.
«Машину придется долго греть, – поморщился он. – Самому тут как бы не околеть. И чего раньше не спохватился?»
Но потом подумалось о доме. Там сейчас светло, уютно, там его ждут. Живо представилось, как он сейчас приедет, как Митька повиснет у него на шее с разгона, как попросится на ручки Маша, как прижмет к себе Инну, пьянея от ее родного запаха. От этих мыслей на душе всегда делалось тепло и хорошо…
Что же до кадровички, то с тех пор она разговаривала с ним лишь по необходимости и сквозь зубы. Тем лучше.
Мышку, Оксану Викторовну, тоже не хотелось вспоминать. Тут чувства были самые противоречивые: от безумной ярости и отвращения до жалости, всем доводам вопреки. Она ведь даже до суда не дожила. Скончалась в медчасти СИЗО вскоре после того, как ее арестовали.
Дементьев долго думал, почему она так поступила. Рылся в памяти: может, невольно обидел ее чем-то. И ничего, кроме той давней гулянки, когда они очнулись наутро в одной кровати, ничего припомнить не мог. В его понимании это была сущая мелочь, но кто знает, что значил этот случайный эпизод для нее. Ведь она к нему вроде как питала в юности какие-то чувства...
Дементьев не злорадствовал и не ликовал, когда сообщили о ее смерти, не чувствовал удовлетворения, как другие, те, кто под этой новостью писали комментарии в духе: «Так ей и надо, мрази». Новость о похищении Мити дня три мелькала во всех новостных сайтах и всколыхнула тогда общественность.
Ему было не по себе, и хотелось скорее все это забыть. Но сам же понимал, что такое не забывается.
Митю они перевели в другую школу. И хотя сын заверял, что в новом классе ему всё нравится: и учитель, и одноклассники, и даже друзей он там себе завел, а все равно они оба с Инной были постоянно настороже.
* * *
Единственные воспоминания из всех прошлогодних событий, которые грели душу и заставляли сердце чаще сжиматься, это, как ни странно, его авария. Дурацкая, конечно, такая – ведь разбился он по глупости. О том, что шаровая опора люфтит, ему говорил друг Стаса. И предупреждал, что она может накрыться, а если это случится на скорости, то можно прямиком отправиться на тот свет.
Так, в общем-то, и случилось – шаровая лопнула на ходу, колесо легло, машину занесло и перевернуло. Слава богу, хоть легко отделался.
Но зато что было потом… Он бы ещё сто раз и не такое вытерпел, чтобы затем услышать от Инны «Я тебя люблю».
По правде говоря, Дементьев сначала даже не поверил, думал, что не отошел от наркоза, что это были галлюцинации, сладкий бред, желанное видение. И потом мучился всю ночь: приснилось ему всё же это или в самом деле было? Боялся поверить, понадеяться. А на другой день Инна снова пришла. И смотрела на него так, что сердце трепыхалось. И сразу ясно стало: все-таки приходила, была с ним и «люблю» говорила…
– Ты простила меня?
Инна кивнула.
– Я не хочу больше про это думать, Никита. Не хочу вспоминать. Это… это такая ерунда, оказывается. Я… когда узнала, что ты разбился… когда мне позвонили с твоего телефона… когда услышала чужой голос вместо твоего…
Она покачала головой, а на глазах выступили слезы.
– Я так испугалась, что ты погиб… Ты не представляешь… Для меня просто все остановилось. Я дышать не могла. Я чуть не умерла от ужаса, что могу потерять тебя навсегда… что никогда больше не увижу тебя, не услышу… Ехала в больницу и думала: лишь бы выжил, все остальное мелочи, все остальное такие мелочи…
– Я никогда больше тебя не предам… – спекшимися губами шептал он горячо. – Скорее сдохну, но никогда… Я так тебя люблю… Я люблю тебя еще сильнее, чем раньше… Мне никто не нужен, кроме тебя…
И до чего же крышесносным был их первый после долгого воздержания секс.
Полтора месяца, как велели врачи, не должно быть ничего. Минимум нагрузок, бандаж, щадящая диета и, самое мучительное, никакого секса. Он бы наплевал на запреты без раздумий, но Инна была непреклонна. Боялась осложнений, и вообще боялась.
– Никита, ты что? Это же полостная операция! Опасно! Нет-нет-нет. Будем соблюдать все предписания врачей.
Правда, потом, когда он стал чуть подвижнее, а боли в брюшине ослабли, они приспособились доставлять друг другу удовольствие ласками. И самое острое наслаждение он получал даже не тогда, когда ее нежные пальцы приносили ему долгожданную разрядку. А когда она трепетала под его руками, часто и сбивчиво дыша, когда выгибалась дугой, закусив в полустоне губу, когда тело ее сотрясало от сладких судорог. И, конечно, когда потом прижималась к нему расслабленная и разомлевшая.
Ну а когда стало можно… Ночами они теперь очень часто не высыпались, особенно в первое время, когда оба, словно истосковавшись, никак не могли насытиться друг другом.
Давно уже Дементьев не чувствовал себя настолько счастливым. Причем это счастье ощущалось буквально физически, он упивался им. И все время хотелось по-дурацки улыбаться. Да и тёща из их жизни исчезла. Она, конечно, иногда звонила Инне, а та иногда на ее звонки отвечала, но говорила с ней неизменно вежливо и сухо. И эти редкие звонки никак их счастье не омрачали.
Потом, конечно, эйфория поблекла, но в душе осталась спокойная теплая радость, которая, на удивление, вполне себе уживалась с тягостным чувством вины и стыда. Пусть Инна ни разу за все время и не припомнила ему ни словом, ни взглядом, ни намеком историю с Дианой, сам-то он ее не забывал.
Впрочем, один раз они все же поговорили об этом. Спустя год после аварии.
Они тогда все вчетвером гуляли в парке. Митя скакал на батутах с другими детьми. А они стояли неподалеку в тени. Дементьев держал на руках Машу и не сразу заметил, как Инна, которая только что безмятежно улыбалась то ему, то Мите, вдруг напряглась. Взгляд ее застыл, сделался холодным. Правда, смотрела она куда-то за его спиной.
Он оглянулся и увидел приближающуюся к ним Диану. Вообще-то, он и узнал ее не сразу. Она изменилась. Прежний ее лоск куда-то делся, но зато она стала женственнее, немного поправилась и округлилась. И перед собой Диана толкала большую коляску, с капора которой свисала тонкая полупрозрачная сетка от солнца или от насекомых. Но ребенка сквозь нее было не видно. Впрочем, Дементьев особо и не интересовался. И если бы не двусмысленность ситуации, даже порадовался бы за Диану.
Проходя мимо них, она тоже слегка изменилась в лице. Смутилась. Кивнула ему, но хотя бы останавливаться не стала – наоборот, прибавила шагу и вскоре скрылась из виду.
Настроение у Инны заметно испортилось. Дементьева и вовсе придавило. Ничего лучше он не придумал, как напомнить ей:
– Я тебя люблю.
Инна кивнула, но до самого вечера ходила как в воду опущенная. А уже ночью, когда он целовал ее и ласкал, она его остановила:
– Нет, не могу, не сегодня.
– Это из-за нее? – тяжело дыша, спросил он.
– Да, – помолчав, призналась она. – Ты видел?
– Диану? – переспросил удивленно Дементьев. – Ну, конечно.
– Она была с ребенком, – обреченно произнесла Инна.
– Ну да… Инн, я не знаю, что сделать, чтобы ты забыла про нее. Я что угодно готов для тебя…
– Никита, ты не понимаешь? Какое тут забыла? Она была с ребенком! Ты не подумал, что это, может быть, твой?
Дементьев на миг замер, потом тряхнул головой:
– Да ты что? Нет, конечно!
– Откуда такая уверенность? Даже если ты… – она замолкла, потом будто с трудом проглотила ком и договорила через силу: – Даже если ты предохранялся, нет гарантий…
– Да я с ней вообще не спал! В смысле… – он тоже запнулся. – В общем, она мне просто *** сделала. Ничего другого не было. Черт, Инна, мне самому тошно все это говорить, об этом вспоминать. Я себя каждый день за это проклинаю…
Он думал со страхом, что это встреча в парке сейчас всё опять разрушит. Но Инна после долгой паузы вдруг сказала:
– Мне больно было.
– Я знаю, любимая, знаю…
– Нет, я сейчас не о том. Мне больно было заниматься любовью. После родов. Так больно, что я не могла терпеть. Ходила к врачу один раз – только хуже стало… Она осматривала, а я ревела от боли, а она на меня ругалась, что я взрослая, а веду себя как истеричка, как малолетка… Она так грубо всё делала… Я потом еле домой дошла. Я тебе стеснялась сказать. Хотела, но стыдилась. И думала, что это навсегда. Думала, что стала какой-то уродкой…
– Да ты что… – бормотал растерянно Дементьев. – Тут нечего стыдиться, это же я… мне ты можешь говорить что угодно, я никогда про тебя не подумаю ничего плохого… Я же люблю тебя. Я бы… я бы не стал к тебе… прости меня… Я не знал... не знал, что ты мучилась... а я черт-те что, идиот, думал... прости меня...
Инна плакала, пряча лицо у него на плече. А он утешал, нашептывая ей как маленькой, какая она самая нежная, самая красивая, самая любимая.
– А сейчас что? Как ты сейчас? – спросил потом, когда Инна успокоилась. – Мы же уже с тобой… тебе больно было опять?
– Нет, больше не было больно. Прошло. Сейчас все хорошо. Я потом читала, что так бывает после родов… из-за перестройки организма. Особенно когда грудью кормишь. У некоторых сильно снижается эстроген, поэтому может быть вот так… скорее всего… ну, я так думаю… потому что сейчас ничего ведь такого нет… хорошо уже всё…
– Тебе все равно надо было мне сказать, – прижимал ее к себе Дементьев, а в груди щемило от чувств. – Нашла кого стесняться. Думаешь, я бы не понял?
– Я хотела, но потом… потом ты стал рассказывать про Диану, какая она молодец. Ты ей так восхищался, а тут я… с одними пеленками и кастрюлями, даже причесаться или душ принять порой не успевала, не говоря уж… еще и это…
– Я был идиот, конечно. Но я ею не восхищался. Разве что как работником. Как женщину я ее даже не воспринимал. Мне бы даже в голову такое не пришло. Для меня ведь только одна женщина есть – ты. Будто не знаешь! Да ты для меня даже лохматая и неумытая будешь всегда краше и желаннее всех…
– Продолжай…
И Дементьев продолжал, даже когда понял, что Инна уже уснула. Этот разговор – он как будто вскрыл давний нарыв, заставил выплеснуть все болючее и горькое, очистить раны, чтобы те могли теперь зажить. И обоим стало легко.
Дементьев повернулся к Инне и поцеловал ее.
– Я люблю тебя, – в который раз повторил он едва слышным шепотом.
И она сквозь сон улыбнулась…
Конец