Глава 2. Принцессы больше нет
Ирис подскочила, обернулась и увидела в распахнутых дверях Астора. Кто-то уже выкручивал принцу пистолет из правой руки, кто-то заламывал левую руку за спину, но принцесса этого почти не замечала. Лишь глаза брата – потемневшие от гнева, огромные, бешеные. И пылающие торчащие уши. Астор всегда был богом уравновешенности. Казалось, он родился без эмоций, но сейчас его узкое лицо было искажено яростью, серые глаза налились кровью.
– Отпустите его немедленно! – закричала королева. – Кальдер, сделай что-нибудь!
– Ширан, – медленно заговорил король, – я понимаю, ты зол, но это уже чересчур. Ты давал клятву…
Герцог провёл пальцем по виску, посмотрел на пятнышко крови на перчатке, усмехнулся. Кивнул гвардейцам. Ирис, остолбенев, увидела, как кто-то из солдат молча и безучастно ударил короля под дых. Отец захрипел, задохнулся, пытаясь глотнуть воздух. Колени Кальдера подогнулись, и он грузно упал на паркетный пол.
– Мразь! – крикнула королева. – Какая ты мразь! Плебей! Бастард! Мерзавец…
Астор рванул, пытаясь выкрутиться из крепких рук. Его резко нагнули и ударили в спину замком из сплетённых кулаков. Юный защитник рухнул на колени. Дайн заревел от страха.
Ребёнок… он тоже здесь?!
– Никогда, – прошептала Ирис плохо двигающимися губами, кашлянула, обернулась к герцогу и, задрожав от ярости почти выплюнула: – никогда я не буду ни вашей рабыней, ни наложницей, ни женой!
Он снова небрежно усмехнулся, кивнул офицеру, который привёл принцессу. Тот подал герцогу заряженный пистолет.
– Смотри, – жёстко приказал Ширан девушке.
Шагнул к ней, она попятилась, и тогда мужчина грубо схватил принцессу правой рукой за волосы под самым затылком, больно дёрнул, поворачивая лицом к поднимающемуся с колен брату, зафиксировал её голову, навёл пистолет левой рукой…
– Нет! Вы не посме…
Грохнул выстрел.
«Это сон», – мелькнула в голове одинокая мысль.
Ирис широко распахнутыми глазами смотрела, как дёргается тело Астора, как заваливается на руки мятежников, как принц сучит ногами в мучительной агонии, как по белой рубахе расползается алое пятно.
Девушка не слышала истошного крика матери. Не слышала, как отец что-то пытается сказать, но голос его жалко рвётся. Рёв Дайна тоже не проникал в сознание. Исчезла пальба, весь мир исчез. Стало тихо-тихо, и в этой тишине отчётливо слышался неприятный звук елозящих по паркету каблуков брата. И среди рож и серых тел ярким пятном было видно его лицо с закатывающимися, стекленеющими глазами, с капелькой кровавой пены, показавшейся в уголке мучительно распахнутых губ.
Первым, что проникло в сознание, была боль в затылке, острая, раскалывающая череп. Ирис попыталась коснуться источника боли, машинально, не думая, и её пальцы наткнулись на грубые, железные пальцы в кожаных перчатках.
– Смотри и запоминай, – прошептал герцог на пленнице ухо, хрипло, страстно, – и запомни, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу.
– Тебя повесят! – кричала королева. – После того как четвертуют…
Ширан сухо рассмеялся:
– Вижу, вам понравилось зрелище, Ваше Величество. Но это ещё не конец пьесы.
Он с силой толкнул принцессу, и девушка упала на пол. Резкая боль пронзила коленки. Ирис охнула, попыталась вскочить, и тогда герцог… наступил на её спину. Сапогом. Вдавливая девушку в паркет. Попирая её достоинство.
Мать вдруг закричала жалобно:
– Нет… нет, пожалуйста… Ширан… ради всех Забытых!
Ирис дёрнулась. Сапог исчез, но почти тут же жёсткие пальцы вновь стиснули волосы у затылка, зафиксировав её голову.
Что он собирается делать?!
И тут она поняла – что. Вторая рука мужчины вздёрнула подол её сорочки, обнажив ягодицы, и принцесса вспомнила, что, собираясь впопыхах, не надела ни панталон, ни трусов, ничего и… Это была совершенно дурацкая мысль, и дурацкий стыд, но почему-то всё остальное разом исчезло. Она рванулась, едва не вырвав волосы и отчаянно не сознавая, что именно сейчас произойдёт. Мать завыла, потеряв всё королевское достоинство разом. Отец зарычал, но Ирис было не до того.
– Нет, нет… пожалуйста, нет! – закричала она, пытаясь извернуться, обернуться к насильнику, но герцог рванул девушку за волосы на себя, сапогом ударил по ногам, заставляя их раздвинуться.
А затем обеими руками больно схватил за бёдра, придвигая к себе, и обезумевшая от стыда и страха Ирис почувствовала, что между её ягодиц упёрся горячий и твёрдый кол. Она схватила герцога за руки, пытаясь разжать безжалостные пальцы, попыталась выпрямиться, но мужчина навалился, его рука снова вжала её голову щекой в пол. Твёрдое и горячее скользнуло ниже, меж ног, скользко коснулось половых губ, раздвигая их, и тело разом пронзила резкая боль.
Мир помутился. Ирис закричала, жалобно, а потом вонзила зубы в собственную руку, захлёбываясь в судорожных рыданиях и забыв обо всех. Про родных, про то, что её позор видят десятки глаз.
Орудие пыток вышло, и девушка смогла глотнуть воздух, но тут же последовал новый толчок, и новая вспышка боли, и воздух весь закончился. Ирис дёрнулась вперёд, пытаясь вырваться, уйти или хотя бы просто отодвинуться, хоть чуть-чуть, вцепилась ногтями в пол, но жёсткие словно когти пальцы потянули обратно, вжимая ягодицами в себя, снова и снова насаживая на орудие муки. Мужчина сгрёб волосы девушки на затылке, потянул вверх, запрокидывая её голову и заставляя выгнуться. И снова вышел, и снова толкнулся вперёд, а затем принялся двигаться, равномерно ускоряясь, каждым движением словно разрывая её внутренности.
– Не надо… пожалуйста… не надо!
Она кусала губы, захлёбывалась, задыхалась от слёз. Не чувствуя, как прокусывает до крови. Пыталась уползти, вжаться в пол, умереть.
Как сквозь подушку услышала, что мать уже не воет – скулит. Жалобно, как побитая собака. Отец хрипит и рвётся, выкрикивает дикие ругательства и проклятья, но слов Ирис не различала.
Мир сузился, мир перестал быть. Только рвущая её тело боль, только жар, только его пальцы, вдавливающиеся в кожу, и боль в коленях, ёрзающих по полу, сдирая кожу. Его движения становились всё более грубыми, жёсткими. Он брал её властно, как берут рабыню, как объезжают норовистую молодую кобылку. Без жалости.
И вдруг замер. Дёрнулся раз, другой, задышал тяжело и хрипло, зарычал. Его пальцы почти пронзили кожу на её бёдрах. Ирис показалось, что её изнутри затопила лава. Что-то огромное, раскалённое пульсировало у неё внутри, причиняя страдания. Кончив, мужчина резко вышел, и по нежной коже её ляжки потекло липкое и горячее.
Он наклонился к её уху:
– Ну что? – процедил тихо. – Ты всё ещё думаешь, что я не знаю, с какой стороны подступаются к женщинам?
– Будь ты проклят, – прорвался сквозь пелену сознания хрип отца.
Она всхлипнула и одёрнула подол вниз. «Пожалуйста, пожалуйста, пусть я умру!» – взмолилась неизвестно кому. Волосы выбились из бархатной ленты, разметались, прилипли к зарёванному лицу, и это стало благом: Ирис не хотела никого видеть, не хотела, чтобы кто-то сейчас видел её.
– Я был вам верным слугой, мой государь, – громко и холодно заметил герцог, уже поднявшийся. – Но раз слово моего короля ничего не значит, тем менее значит слово, данное слугой.
– Пусть тебя раздерут демоны! – взревел отец.
Всегда спокойный Кальдер Миролюбивый.
– Это вряд ли. Ты забыл, «друг»: я всегда забираю своё. Я тебе это напомнил. И раньше, чем ты умрёшь, хочу, чтобы ты узнал: слово моего короля – закон. Я никогда не женюсь на твоей дочери. Она так и останется моей шлюхой, пока не надоест. Надоест – отдам твою дочь солдатне на забаву. И это был твой выбор. А теперь прощай.
Грохнул залп. Ирис распахнула глаза, дрожа всем телом, приподнялась на руке. Обернулась и села на пятки. Из горла вырвался крик. Не чувствуя боли, не чувствуя ног, она вскочила и бросилась к упавшему отцу.
Острая боль в затылке, от которой потемнело в глазах, отшвырнула принцессу обратно.
– Не торопись, – насмешливо осадил герцог. – Мы не закончили. Цельсь.
«Он же не… он же…». Ирис обмерла, глядя, как мать, стоявшая на коленях, поднимается, распрямляя плечи.
– Выродок, – процедила королева, раздувая ноздри тонкого породистого носа. – Ты сдохнешь. Сдохнешь в муках и гное. Ирис, помни!
– Нет, – прошептала девушка, – нет… пожалуйста… всё, что…
Залп.
Принцесса завизжала, отвернулась от невыносимого ужаса. Уткнулась лицом во что-то крепкое, покрытое грубой тканью. Тёплое. Жёсткое. Вжалась, трясясь.
– Не хочешь, значит, смотреть? Даже прощаться не будешь? – вкрадчиво уточнил герцог.
Это была его нога.
И тут же добавил жёстко:
– Цельсь.
Но там же остался только…
– Не надо! – заревел перепуганный Дайн в голос. – Пожалуйста…
Ирис подскочила. Ей удалось подняться на колени. Обернулась, расширившимися глазами увидела, как солдаты бездушно вскидывают пистолеты, прицеливаясь в мальчика. Сердце крутанула острая боль, горло стиснула судорога.
Однако у этого кошмара был хозяин, был его единовластный бог. Ирис осознала это за какую-то долю секунды так же, как поняла: ещё миг, и раздастся выстрел. Она посмотрела на герцога. Не чувствуя губ, прохрипела:
– Пожалуйста… Пощадите его! Умоляю вас! Он ребёнок…
Золотые глаза посмотрели на неё. Властные губы скривились, на щеках, очерченных коротко стриженной бородкой, проступили тонкие, точно вычерченные резцом, морщинки сверху-вниз.
– А где же гордая принцесса? – холодно спросил Ширан. – Вставайте с колен, Ваше Высочество. Не унижайтесь. Поднимите голову. Я всё равно убью всех до одного, но вы хотя бы сохраните собственное достоинство.
Подняться с колен, гордо вскинуть подбородок, смерить злодея царственным взглядом, чтобы не забывался, чтобы помнил, кто́ перед ним. Бросить сквозь зубы надменное проклятье. О! Именно так и только так и нужно было поступить. Ирис знала это.
Это было правильно. И это было неважно.
Потому что… тогда они убьют мелкого, вредного, противного, жирного Дайна. Ужасно настырного, отвратительного младшего брата, который начал своё знакомство с сестрой тем, что выпустил ей в лицо горячую струю. Ирис сразу его возненавидела.
Из глаз покатились непрошенные слёзы, едкие, мутные. Девушка быстро заморгала, отчаянно боясь, что герцог отведёт взгляд. Как будто пока Ширан смотрит в её глаза, Дайн ещё жив. Она схватила широкую ладонь врага, облизнула губы.
– Пожалуйста… прошу вас. Вы и так нас уничтожили, – Ирис всхлипнула. – Вы вполне отомстили за своё унижение. Вполне. Пожалуйста. Пощадите. Или убейте меня вместо него.
Ширан поднял брови, скривился.
– Ты мне ещё руки начни целовать, – сказал, как сплюнул.
– Пожалуйста, – прошептала она, слизывая соль с губ.
Герцог отвернулся. Разорвал зрительный контакт, глянул на солдат, и Ирис тотчас поняла: сейчас будет залп. Зажмурилась, припала губами к его грубой, покрытой короткими тёмными волосками руке. Она целовала руку того, кто только что публично изнасиловал её. Убийцы её отца и матери. Заливала слезами, раздавленная, покорная.
«Не убивай. Не убивай» – билась в ней единственная мысль. Даже не мысль – отчаянное желание и страх. Герцог брезгливо вырвал руку из её ладоней. Отдёрнулся, но девушка прижалась к его ноге, не выпуская, уткнулась лицом в бедро. Дайн захлёбывался плачем, и его вой резал душу сестры на части. Всё, что угодно, лишь бы брат жил.
– Я всё сделаю, не убивай! – прорыдала, дрожа всем телом.
– Принцессе не подобает… – высокомерно начал он, но она тотчас перебила:
– Принцессы больше нет!
Это была правда. Он уничтожил её.
Ширан замер. Нагнулся, заставил Ирис запрокинуть распухшее заплаканное лицо. Всмотрелся. В глазах его сгустилось жестокое выражение. Они почернели, и золото исчезло под расширившимся зрачком.
– Помни об этом, Ирис, – хрипло выдохнул в её лицо. – Всегда помни об этом.
Распрямился:
– Взять мелкого с собой. И мою шлюху. Что со старшим?
К нему подошёл кто-то – Ирис, снова бессильно опустилась попой на пятки, совсем ослепла от слёз и видела лишь силуэты – отдал честь.
– Простите, Ваша Светлость. Не нашли.
– В городе?
– Искали.
Герцог скрипнул зубами. Ирис, которую трясло после пережитого мелкой дрожью, не вслушивалась в их диалог. «Это сон, это сон, – настойчиво крутилось в её мыслях. – Меня разбудит Альнора, мы выпьем утренний кофе с братьями, и я поеду на Варгово озеро… Слова единого поперёк не скажу!»
Ширан напряжённо молчал, а потом вдруг усмехнулся:
– Взорвите дворец. Уходим.
Развернулся и зашагал к двери. Мужские руки подхватили девушку под локти, и та засеменила, пытаясь угнаться за их поступью. В промежности всё пекло и, казалось, кто-то запихал внутрь лезвия бритв.
«Что со старшим»… – достучался до её сознания вопрос герцога, когда тронный зал остался уже позади. Со старшим… А ведь Эйва не было на месте расправы! Эйва не было…
Принцесса замерла, ошеломлённая этой мыслью, и солдаты герцога грубо дёрнули, буквально поволокли её вниз по Лебединой лестнице – парадной лестнице королевского дворца.
Эйва не было! Они не нашли его! Брат жив! Наследник жив! Он найдёт их и отомстит за всё!
И в сердце вдруг вспыхнула надежда, разгорелась яростью и безудержным, безумным счастьем. Почти свирепым. «Ты сдохнешь!» – подумала она, не зная, что эта фраза станет её молитвой, мантрой, единственным, что будет поддерживать в том аду, который бывшую принцессу ожидал впереди.
Герцог остановился на нижнем пролёте, перед первым этажом и просторным залом Восьми великих королевств. «Королевство Прихожая» – так называли это место Лили и Ирис в детстве. Здесь играли в волшебные сказки. Просторный зал на сорока шести колоннах, выполненных из серого мрамора и ларимара. Какой-то человек в тёмно-сером, почти чёрном мундире докладывал о минировании дворца. Ирис дворец жалко не было: он стал местом, где погибли её родители и брат, местом, где закончилась её жизнь. Прежней Ирис больше нет. И эти стены, любимые с детства, не уберегли ни от унижения, ни от позора, ни от… Принцесса, пожалуй, даже выдохнет с облегчением, если зеркала, отразившие ужас произошедшего, больше не будут с укором взирать со стен.
Она невольно обернулась и взглянула в зеркальный простенок, так сказочно продлевающий белоснежные ступеньки, перила, вазы… На неё глянула разом осунувшаяся и посеревшая странная девица. Тёмные волосы растрёпаны, искусанные губы горят, точно кровавая рана, кожа бледная, глаза – чёрные и тоже пылают, а белки залиты кровью лопнувших сосудов, на скуле наливается ссадина – о пол её приложили не церемонясь. Неупокоенная, не девица. Она подняла руку, желая поправить прядь и… рассмеялась своему движению.
Для кого?
Для кого она старается? Для кого ей быть красивой? Уж не «господину» ли хочет понравиться?
«Чем хуже, тем лучше» – мысленно приказала себе, стискивая зубы до хруста. Её затрясло сильнее, пробрало до селезёнок, до сердца, до стонущего, израненного нутра. И она снова рассмеялась. На этот раз громко. Герцог обернулся и холодно взглянул на пленницу. Но Ирис уже не могла остановиться. Она смеялась всё громче и звонче, до слёз в глазах, до визга. Её смех зловещим карканьем разносился под сводами, отражался в зеркалах.
Герцог сдвинул брови к переносице и двинулся к пленнице. Охрана расступилась. Ирис попятилась. На задворках сознания мелькнула мысль, что смеяться опасно и глупо, но девушка не могла остановиться.
– Ты сдохнешь, – прохрипела сквозь слёзы. – Клянусь тебе, Ширан. Ты сдохнешь в блевотине и собственных слезах!
Щёку обожгло болью. Голова дёрнулась. Принцесса упала на колени. Ей показалось, что череп треснул. Мир покраснел и закружился. Смех умер на губах.
– Заканчивай истерику, – презрительно бросил Ширан, отвернулся и пошёл вниз.
Его гвардейцы подхватили девушку под руки, потащили следом.
Мир продолжал кружиться. Заныли зубы справа, щека наливалась тяжестью. «Он меня ударил», – бессильно осознала Ирис, и это открытие неприятно поразило её. Как будто публичное насилие ещё не было окончательным падением, как будто расстрел её семьи ещё не был окончательным приговором.
Всю дорогу через холл, по ступенькам парадного крыльца, по дорожке дворцового сада, озарённого красным светом пожарищ, Ирис молила богов о смерти. Но – увы – древние боги редко бывают милосердны.
Она заметила небольшую кучку насмерть перепуганных слуг, оцепленную гвардейцами в серых мундирах, и отвернулась, испытывая жгучее чувство стыда. Глупого детского стыда, что люди, для которых она ещё вчера находилась на недостижимой высоте, увидят её унижение.
– Проваливайте, – велел им герцог. – Ваша помощь больше не требуется.
– А кто нам выдаст жалованье? – заволновался толстый и низенький Арно, ответственный за прачечные.
Герцог хмыкнул:
– Не я.
– Но Ваша Светлость! Мы же…
– Вам нужна плата? Что ж. Могу выдать свинцом.
Слуги заткнулись, перешёптываясь и осознавая своё положение.
– Ваше Высочество! – вдруг завопил кто-то из них, увидев пленницу. – Ваше Высочество, помилуйте! У нас же семьи… у меня больной ребёнок, мне врачу нужно платить…
– У меня жена сломала руку…
– Ваше Высочество, поговорите с отцом…
С отцом…
Со дна души поднялась волна гнева. Они что, не видят? Не понимают? Не… Они знали её с рождения, они не могут не понимать, в каком она сейчас положении, но вместо сострадания… «Все думают только о себе», – с горечью осознала Ирис. Верные слуги верны, пока им платят деньги. Но им нет никакого дела до её боли, до её страданий. У каждого – своя жизнь, своя семья, и это для них важнее, чем даже смерть их господина.
Парадоксальным образом это понимание придало ей сил. Принцесса вскинула голову и треснутым, сиплым, чуть присюсюкивающим из-за надувающейся щеки голосом ответила:
– Мы непременно обдумаем ваше положение. Сделаем, что возможно. А сейчас, прошу вас, расходитесь по домам и позаботьтесь о ваших семьях. Дворец будет взорван, если задержитесь – можете пострадать.
– Взорван? – растерянно прошептала худая высокая женщина в цветастом платке, повариха, кажется. – Но как же так? А как же мы?
«А как же я?! Кто-нибудь, хоть кто-нибудь подумает обо мне?!» – хотелось закричать ей, но Ирис молча отвернулась. Её душили слёзы.
– Мы разберёмся, – пообещала она, стараясь овладеть голосом.
У неё почти получилось, только под конец голос дрогнул, а горло стиснул колючий ком. Ирис выдернула локоть у конвоира и, закусив губы – боль тотчас пронзила висок – двинулась вперёд на негнущихся ногах.
Боль. Внутри. Девушка самой себе казалась деревянной куклой. Боль, вышибающая дух. «Ты захлебнёшься в собственной крови, – думала она зло. – Клянусь! Ты будешь молить о пощаде…»
Принцесса знала, что лжёт самой себе. Что она может сделать цареубийце? Растерзавшему её, как кусок мяса. И всё же упрямо твердила и повторяла себе слова ненависти. Только они поддерживали, не давая упасть и разрыдаться.
Не думать! Ни о чём не думать. Не сейчас.
Сразу за чугунными воротами резиденции их ждала карета. Без герба и опознавательных знаков. Деревянный ящик на колёсах, выкрашенный чёрным цветом. С решётками на незастеклённых окнах. Тюремная карета. Но Ирис была рада и такой, лишь бы остаться наедине с собой, лишь бы скрыться с чужих, недобрых глаз.
Мужчина в сером мундире молча открыл перед бывшей принцессой дверь, Ирис шагнула внутрь, дверца захлопнулась. Девушка медленно, стараясь это сделать как можно безболезненнее, опустилась на пол, положила локти на сиденье, ткнулась в них пылающим лицом. Карета дёрнулась, трогаясь. Заржала лошадь. Застучали копыта. И только тогда Ирис разрыдалась.
Что-то грохнуло. Тряхнуло. Кони испуганно закричали, заржали. Новый взрыв. Окна сквозь шторы залил оранжевый, мечущийся свет.
Дворца не стало.
Не стало их уютных комнат. Отделанной голубым шёлком – Лилиан и оклееной зелёными новомодными обоями – Ирис. Не стало музыкальной комнаты, где Ирис с Эйвом дурачились в четыре руки, играя марш юных барсиков, чем изрядно злили мать. Не стало детской Дайна, в которой раскинулся целых два города, холмы, река, солдатские лагери, море с кораблями, и беспрерывно шла война. Война без слёз и ранений. Не было больше зала для фехтования, в котором Эйв доводил правильного Астора до белого каления.
– Это нечестный приём! – возмущался средний из братьев, когда старший подсечкой отправлял его на пол и тупой клинок тренировочной рапиры касался горла. – Это не по правилам!
– Жизнь, мой друг, вообще сплошное нарушение правил, – смеялся весёлый Эйв, и рубаха липла к его потному телу.
Не было больше будуара королевы Вилиан, куда маленькая Ирис любила забраться и смотреть, как мать приводит себя в порядок. Как расчёсывает золотые, как у старшей дочери, волосы, пудрится мягкой розовой пудрой, чей нежный аромат сводил принцессу с ума.
– Надень изумруды, – советовала Ирис, с восторгом глядя на шкатулку с сокровищами королевы.
– Милая, изумруды плохо сочетаются с этим платьем.
– Тогда бриллианты. Бриллианты со всем хорошо сочетаются…
– Бриллианты? На обед? Милая, что дурной вкус? Камни всегда нужно надевать к уместному случаю.
Ирис любила погрузить руки в драгоценные украшения и перебирать пальцами сверкающие или, наоборот – матовые, тускло, туманно и загадочно мерцающие.
– У меня дочь – сорока, – смеялась королева.
А Ирис обижалась. И завидовала. Вот Лилиан всегда знала, что и куда надевать. И с чем. Идеальный вкус, изящество и грация…
Лилиан.
Разница между девочками была лишь в три года, но Ирис почти рабски обожала сестру, бешено завидовала ей, мечтая быть такой же и понимая тщетность этой мечты.
– Ири, – её слуха в полузабытьи словно коснулся мягкий, нежный голос умершей сестры, – Ири, чтобы ни случилось, ты – дочь короля. Ты не должна выглядеть недостойно. Даже наедине с собой…
Ирис разрыдалась.
– Мне наплевать, Лили. Мне плевать, как я выгляжу! Какая разница?! Сохраню я достоинство, гордость, и что? Кому это нужно? Я растоптана, я уничтожена. Я хочу умереть. Почему умерла ты, а не я? Почему?!
– Пока ты внутри себя, никто не может тебя раздавить…
Девушка глухо зарычала, дёрнулась, и щёку снова пронзила боль.
– Я его убью. Не знаю, как, но убью, – прошептала она.
Двигать губами было больно. Откуда-то из желудка поднималась тошнота. Качание кареты усиливало её. Сил думать о будущем не было, мысли замкнулись на одних и тех же словах: «я убью тебя». Только они давали облегчение боли. И всё же через время на Ирис наползло спасительное забвение. Равнодушная тьма, ненадолго прервавшая мучения истерзанных души и тела.
Карета снова дёрнулась, вырывая из милосердной тьмы. Ирис больно ударилась макушкой о дощатую, затянутую сукном, стенку. К зубам снова подкатила волна тошноты.
Дверца распахнулась. Принцесса заставила себя подняться. Шагнула на выдвинутую ступеньку кареты. Приняла предложенную руку.
– Благодарю вас, – прохрипела как можно величественнее.
И рухнула, теряя сознание.
ПРИМЕЧАНИЯ
Забытые, равно как и Древние — древние короли-боги этого мира, которым перестали поклоняться. Позднее о религии мурсийцев будет подробнее
ларимар — серо-голубой камень