Глава 1

— Доброе утро, моя карамелька, — слышу мамин шёпот сквозь сон. Он доносится будто издалека, тёплый и привычный, такой, от которого не хочется просыпаться.

Мама нежно поглаживает меня по руке и целует в лоб, прежде чем я успеваю открыть глаза. — Завтрак на столе, мы с папой за покупками, не теряй, — говорит она, раскрывая плотные шторы, и выходит из комнаты.

Солнечный свет тут же заполняет мою небольшую комнату и слепит в чуть приоткрытые глаза. Я недовольно морщусь и на секунду жалею, что нельзя просто перевернуться на другой бок и снова уснуть — как раньше, когда никуда не нужно было спешить.

Из приоткрытой двери тянется аромат моего любимого завтрака, и, учуяв его, желудок предательски урчит. Я улыбаюсь сама себе, понимая, что сопротивляться этому утру всё равно бесполезно.

Запустив ноги в мягкие тапочки, я потягиваюсь и, всё ещё зевая, бегу приводить себя в порядок, пока никто не успел занять ванную комнату.

На кухне меня встречает накрытый стол с аппетитными сырниками, блинчиками и множеством баночек варенья. Тёплый, сладковатый аромат доносится до меня ещё с порога — и я вдруг понимаю, как безумно скучала по маминой еде.

Ворую один блинчик, пока наливаю свежезаваренный чай и первый же укус возвращает меня в детство. Устраиваюсь за столом, занимая своё любимое место у окна с видом на соседский дом. Я всегда занимала это место — сначала маленькой, болтая ногами, потом подростком, уткнувшись в телефон, а теперь уже взрослой девушкой.

Уехав в город, я и представить не могла, что буду так скучать по своей комнате. По мятным стенам, по большой кровати, по туалетному столику, за которым когда-то собиралась на дискотеки, уверенная, что взрослая жизнь уже началась.

Я не думала, что буду скучать по деревне, из которой так отчаянно торопилась сбежать за «настоящей» жизнью. И уж точно не ожидала, что так безумно буду скучать по раннему утру, по каким-то привычным бытовым вещам, по Джесси — нашей любимой собаке, которая со всех лап несётся ко мне из родительской комнаты, будто и не было этих долгих месяцев разлуки.

Дома меня не было уже почти полгода. Учёба, подработка — всё время находились причины не приезжать, будто жизнь в городе нарочно проверяла меня на прочность.

Сначала была подготовка к экзаменам, потом сами экзамены, а по вечерам я почти без передышки бежала в кафе возле университета — переодевалась в форму, завязывала фартук и на несколько часов становилась официанткой, ловко лавируя между столиками и чужими разговорами.

Родители, конечно, были против моей работы. Говорили, что сначала нужно закончить хотя бы первый курс, привыкнуть к университету, к новым правилам и порядкам. Я их понимала. Правда. И послушала — первые полгода жила только учёбой. А потом Алик сказал, что собирается жениться, и что-то внутри меня встало на место. Я вдруг ясно поняла: как бы уютно ни было рядом с братом, долго так жить не получится.

Я знала, что он меня не выгонит. Знала, что комната в квартире, доставшейся нам от тётки, всегда будет за мной. Но у него скоро будет своя семья, а мне совсем не хотелось становиться лишней. Он и так из-за меня почти не приводил домой друзей, кроме своей девушки.

И, наверное, именно тогда я решила, что пора становиться по-настоящему взрослой. Даже если для этого придётся начинать с малого — с подработки, усталости и первых собственных денег.

— Доброе утро, сестрёнка, — заглядывая на кухню, сообщает о своём пробуждении Алик.

Из-за его спины тут же выглядывает Леся и тоже желает мне доброго утра, улыбаясь ещё сонно и по-домашнему.

Услышав голос брата, Джесси мгновенно отпрыгивает от меня и несётся в другой конец кухни, сбивая Алика с ног.

Мы с Лесей смеёмся в два голоса. Перед нами — взрослый, атлетически сложенный фитнес-тренер, человек силы и дисциплины, — и сейчас он выглядит беспомощным и слюнявым, безоговорочно проигравшим собаке.

— Кажется, тебе сегодня можно не умываться, — подшучиваю я над братом и, схватив влажные салфетки, машинально вытираю собственное обслюнявленное лицо.

— Только если он не хочет целоваться с собакой весь оставшийся день, — с тихой усмешкой замечает Леся, прежде чем занять место напротив меня.

— Так и быть, я спасаю тебя от этого самого милого на свете монстра, — обращаюсь я к Алику. — А ты взамен моешь посуду, — выгибаю бровь, ставя условия, и закидываю в рот кусочек сырника.

— Я готов перемыть всю посуду, если ты как можно быстрее снимешь её с меня, — умоляюще отвечает он, безуспешно пытаясь увернуться от навязчивых поцелуев Джесси.

Мы все очень любим Джесси, и Алик в том числе, но иногда она бывает самой настоящей прилипалой.

— Джесси, пойдём гулять, — перешагивая через развалившегося брата, зову я собаку и, проходя мимо комода, подхватываю её ошейник.

Как истинная деревенская модница, я выхожу во двор в розовых пижамных штанах с мишками и чёрной толстовке, которую успела накинуть перед выходом. Тапочки меняю на розовые кроксы и собираю волосы в небрежный пучок, перехватив их первой попавшейся резинкой. Здесь можно — никто не смотрит, никто не оценивает.

Жмурясь от яркого солнца, я оглядываюсь по сторонам и вдруг понимаю, что за время моего отсутствия совсем ничего не изменилось. Всё тот же одноэтажный дом из красного кирпича, небольшая веранда со столом и деревянными стульями, а в конце участка — баня и мангальная зона. Вдоль дорожек мама, как обычно, посадила цветы и кустарники. Они разрослись, стали пышнее.

Вчера вечером я так и не смогла толком рассмотреть участок. Алик привёз нас поздно, было уже темно, и мы почти сразу легли спать. И только сейчас я понимаю, что на своём месте и как сильно мне этого всего не хватало.

Я нацепляю Джесси ошейник, выпускаю её за калитку и иду рядом, медленно прогуливаясь по аллее. Вдыхаю свежий воздух полной грудью и погружённая в свои мысли, я вдруг слышу за спиной рёв мотора. Оборачиваюсь вполоборота и вижу приближающееся шикарное авто со знакомыми номерами — три шестёрки, которые сложно было не запомнить. Машины у него менялись, но номера оставались прежними.

Чёрная Audi A6 делает разворот и уверенно паркуется у соседнего двухэтажного дома. Водитель не спешит: глушит двигатель, выключает едва слышную музыку и только потом открывает дверь с наглухо тонированными стёклами.

Сначала появляется одна нога в белом брендовом кроссовке, затем вторая. А следом из машины выбирается высокий брюнет — с аккуратно подстриженными волосами, лёгкой щетиной и атлетическим телом. Слишком знакомым, чтобы спутать.

Я ловлю себя на том, что стою неподвижно, будто мне дали лишнюю секунду на то, чтобы принять эту встречу.

Краем глаза замечаю, как соседка Лизка из дома напротив, почти вывалившись из окна второго этажа, не сводит взгляда с виновника возникшего шума и, судя по выражению лица, будущего виновника всех мокрых трусиков в округе — наш сосед и лучший друг моего брата.

Алик и Марк дружат чуть ли не с пелёнок, хоть он и не жил здесь постоянно. В деревне у него бабушка с дедушкой — у них он оставался на все каникулы и праздники.

Я с мальчишками особо не водилась — всё-таки я младше на семь лет, у них были свои интересы. Но когда Марк приходил к нам в гости, они всегда звали меня с собой и никогда не обижали.

Мне было лет четырнадцать, когда я влюбилась в Марка. По-настоящему, с размахом и ощущением, будто это навсегда. Впрочем, я быстро поняла, что в этом чувстве совсем не оригинальна — в него были влюблены почти все девчонки вокруг. Мы перешёптывались, хихикали, строили глупые, наивные фантазии и обсуждали то, о чём тогда ещё толком ничего не знали. Подростковый возраст — он такой, гормональный и беспощадный к здравому смыслу.

Ну как тут было не влюбиться. Марк будто сошёл с красивой картинки: уверенный, солидный, уже не мальчишка, но ещё с лёгкой улыбкой в глазах. Родители, подарили ему первую машину — не какую-нибудь развалюху, а хорошую BMW, которая в наших местах выглядела почти инопланетно.

И при всём этом он никогда не делал из денег или статуса повода для гордости. Не зазнавался, не мерился возможностями, не смотрел на других сверху вниз. Марк оставался простым, легко сходился с людьми и умудрялся быть «своим», даже когда явно выделялся.

За рулём дорогой машины, в хорошей одежде, с лицом, которое притягивало взгляды само по себе, он неизбежно сводил девчонок с ума. В деревне, где выбор был, мягко говоря, невелик, этого хватало с головой. И я была среди них. Но это было тогда.

Со временем влюблённость сошла на нет — тихо, без драмы и разбитого сердца. Я просто выросла, занялась своей жизнью и научилась отличать фантазии от реальности. Марк остался частью моего детства, тёплого и немного наивного. Не больше. И всё же, стоя напротив Марка, я вдруг ловлю себя на том, что смотрю на него чуть дольше, чем нужно. Отмечаю какие-то детали — как он двигается, как держится, как ведет себя. Раньше я бы не обратила на это внимания, но сейчас это почему-то притягивает.

Я тут же отмахиваюсь от этих мыслей в тот момент, когда Марк снимает тёмные очки и небрежно бросает их на водительское сиденье. Его взгляд почти сразу находит мой.

— Эмилия, — обнажая белоснежную улыбку, с лёгким удивлением произносит он моё имя. — Ты тоже здесь?

Увидев его, я вдруг понимаю, что скучала по Марку. Не по мужчине, не по образу — по нему самому. По тем временам, когда мы легко ладили, вместе дразнили брата, ходили на речку, делились конфетами и секретами. Он был неотъемлемой частью моего детства, и это ощущение никуда не делось.

— Привеет, рада тебя видеть, — растягиваю губы в улыбке и иду ему навстречу.

— Давно не виделись, — Марк обходит машину и разводит руки в стороны. — Дай хоть обниму тебя.

Я делаю шаг вперёд, но не успеваю и моргнуть, как Джесси, радостно виляя хвостом, срывается с места и первой влетает в его объятия. Марк смеётся, наклоняется к ней и обнимает, позволяя собаке с энтузиазмом обслюнявить себе щёки.

— Вот это встреча, — усмехается он, трепля Джесси за уши. — Сразу видно, кто тут главный.

Я смеюсь и только потом обнимаю Марка — быстро, легко, без лишней неловкости. Джесси крутится, между, нами, путаясь под ногами и окончательно превращая объятия в тёплый, почти детский хаос.

От него пахнет табаком, апельсинами и ещё чем-то — очень приятным, но неуловимым. Я на миг прижимаюсь щекой к его груди, едва доставая макушкой до подбородка. В этом жесте нет ничего нового, но почему-то мне приятно осознавать, что для него я всё ещё та девчонка из детства, а не кто-то чужой.

— Ты почти не изменилась, — говорит он у самого уха. — Даже голос остался прежним.

Мы уже года четыре толком не виделись — целая жизнь по ощущениям, за которую я из подростка успела стать взрослой девушкой.

— Ты тоже не изменился, — задираю голову и смотрю на него. — Хотя, кажется, чутка подкачался?

— Чутка? — он усмехается. — Твой брат бы сейчас сильно обиделся.

— Ладно, ладно, признаю, братишка хорошо тебя поднатаскал, — делаю вид, будто сдаюсь, и тут же иду в атаку. — Даже, наверное, гардероб с XXS на XS пришлось менять. Если хочешь, могу поделиться своими шмотками — тебе бы что-нибудь розовое с зайчиками точно подошло.

Брови Марка удивлённо взлетают вверх, а потом он тихо смеётся.

— Ну надо же, — тянет он, прищуриваясь. — У маленькой Эми не только рост прибавился, но и язык стал поострее.

Он облокачивается на машину, достаёт из кармана сигареты и зажигалку, явно забавляясь происходящим. Но тут же на мгновение отвлекается, потому что права от нас раздаётся скрип старой калитки — резкий, неприятный звук, который будто нарочно возникает в нашем разговоре.

Я машинально оборачиваюсь и сразу понимаю причину. Из-за калитки выходит Лиза. Та, что ещё недавно не сводила глаз с Марка из окна дома напротив. Она успела нарядиться в красное платье с выпускного и даже надела туфли на каблуке. Всё это смотрится неуместно на фоне кукарекающих петухов и пыльной дороги. Но это Лиза, она всегда была немного со странностями. Поэтому мне совершенно не хочется стоять здесь втроём и делать вид, что мне приятна её компания.

— Я, пожалуй, пойду, — говорю, кивая в сторону калитки. — Не хочу мешать.

Увидев её, Марк запрокидывает голову и на секунду прикрывает глаза, будто собираясь с терпением. Когда он снова смотрит вперёд, в его карих глазах читается всё что угодно, только не радость.

— Только её не хватало, — подтверждает мои догадки, тяжело выдыхая облако дыма.

Он делает ещё одну затяжку, затем наклоняется и свободной рукой гладит Джесси по голове, словно прощаясь.

— Алик сказал, что вечером будут какие-то посиделки. Так что ещё увидимся.

— До вечера, — улыбаюсь ему одними уголками губ, забираю собаку и разворачиваюсь, оставляя Марка с Лизой наедине.

Я смотрю в окно, допивая чай, и почему-то мысль о том, что Марк снова здесь, неожиданно цепляется и не спешит отпускать. Но я тут же отмахиваюсь. Всего лишь встреча с соседом. С другом брата. Ничего больше.

К вечеру деревня меняется. Солнце скользит к горизонту, золотя крыши и верхушки деревьев. Жара отступает, оставляя после себя густой, тёплый воздух. Где-то вдалеке раздается собачий лай, на соседнем участке звякает посуда, и над дорогой медленно поднимается вечерняя дымка.

Я помогаю маме накрывать на стол во дворе. Достаю тарелки, раскладываю салфетки, машинально поправляю скатерть, хотя она и так лежит ровно.

— Не переживай так, — улыбается мама, перехватывая мой взгляд. — Это же не приём у губернатора.

— Я и не переживаю, — фыркаю я, но всё равно поправляю ложки, чтобы лежали параллельно.

На самом деле — немного переживаю. Не из-за гостей, не из-за еды. Просто вдруг остро осознаю, как всё меняется. Как привычные вещи незаметно становятся другими. Алик больше не просто мой старший брат, который таскал меня за собой на речку и ругался, когда я путалась под ногами. Он взрослый почти женатый мужчина.

Я смотрю на него со стороны — как он разговаривает с отцом, как что-то объясняет Лесе, как проверяет мангал и бросает короткие взгляды на нас с мамой, будто заранее отвечает за всё, что здесь происходит. И вдруг понимаю, что это, возможно один из редких вечеров, когда мы собираемся все вместе. Скоро у него будет своя семья, свой дом, свои заботы. А у меня — своя жизнь, которую я только учусь строить.

— Карамелька, осторожнее, — мягко говорит мама. — Разобьёшь.

Я вздрагиваю и тут же ставлю тарелку на стол, только сейчас осознавая, что держу её слишком крепко.

«Карамелька» — так она называла меня с детства. Говорила, что я всегда была слишком мягкой, слишком чувствительной, будто всё пропускаю через себя и таю от любого доброго слова. Прозвище прижилось. Я никогда не возражала. Если честно, я бы хотела, чтобы оно всегда символизировало меня. Чтобы я и правда таяла от тепла, а не плавилась от разочарований.

— Прости, задумалась, — пожимаю плечами.

Ближе к семи вечера мы все собрались за столом. Во дворе стало людно и по-домашнему шумно — пришли близкие, те, с кем хотелось разделить эту новость.

— Что ж, дорогие родители и гости, — начинает Алик, поднимаясь и держа в руке бокал вина. — Мы не просто так приехали. Я хочу сообщить радостную новость.

Он делает паузу, явно наслаждаясь моментом.

— Мы с Лесей решили пожениться. Я сделал ей предложение, и она, конечно же, не смогла мне отказать, — игриво стреляет глазами в Лесю брат.

Будто у неё был выбор. Как вообще можно отказаться от такого человека, как мой брат — доброго, заботливого и до смешного уверенного в себе.

Леся ничуть не хуже Алика. Отзывчивая, искренняя, всегда учтивая с родителями и внимательная ко мне. Брат в ней души не чает, и это чувство явно взаимно — достаточно просто посмотреть на них вместе.

Новость о помолвке всех обрадовала. Мама растрогалась до слёз и тут же бросилась обнимать жениха с невестой. Папа с дедушкой Марка подняли рюмки за здоровье молодых. Гости ещё немного посидели, а потом начали расходиться — кто раньше, кто позже, оставляя после себя шум, смех и добрые пожелания. Родители тоже довольно быстро разошлись по комнатам и почти сразу уснули. А мы — я, Леся, Алик и Марк — решили не заканчивать вечер так рано. После десяти в деревне обычно стоит полная тишина, и, чтобы никому не мешать, мы направились к реке — туда, где ночь ощущается иначе и разговоры звучат душевнее и честнее.

С детства у нас здесь есть обустроенное место: лавочки вокруг костра, небольшой столик, пирс для рыбалки и даже домик на дереве. Днём здесь носится малышня, а по вечерам собираются подростки и устраивают свои тихие деревенские тусовки. Но сейчас время близилось к полуночи, и место было пустым.

Когда мы пришли, парни быстро разожгли небольшой костёр, достали пиво из переносного холодильника и даже протянули мне одну бутылочку. Хоть мне уже исполнилось восемнадцать, брат не слишком одобряет алкоголь, считая, что я всё ещё недостаточно взрослая для таких вещей.

Вот уже как час мы сидим у костра, болтая о разной ерунде из прошлого. Вспоминаем, как нам здесь жилось, рассказываем Лесе истории, которые когда-то казались целым приключением. Как девчонки бегали за Аликом и Марком, а они делали вид, что их это ужасно раздражает, хотя на самом деле им явно льстило внимание.

Леся удобно устраивается, закинув ноги на брата, и спустя какое-то время тихо спрашивает:

— Алик, можешь сходить со мной домой? Мне нужно в туалет.

— Да тут же никого нет, — лениво отзывается он. — Сходи рядом.

— Я не могу, — она чуть наклоняет голову и понижает голос. — У меня это… ну ты сам понимаешь. И одной идти мне уже страшно.

Она смотрит на него снизу вверх, явно не оставляя ему шансов на отказ.

— Ладно, идём, — вздыхает Алик и сразу поднимается.

Они уходят, держась за руки, растворяясь в темноте тропинки. Костёр потрескивает чуть громче, и вдруг становится заметно тише.

Оставшись наедине с Марком, я на мгновение впадаю в ступор, не зная, о чём с ним говорить. Он тоже не спешит нарушать тишину — медленно выдыхает кольца дыма и смотрит в огонь, будто костёр интересует его куда больше, чем всё остальное вокруг. Треск поленьев заполняет паузу, делая её ещё ощутимее.

Мне становится неловко. Мы не чужие, но и сказать нечего. В прошлом мы были детьми — и как-то глупо ворошить то, что осталось там. А о настоящем я ничего не знаю, да и не привыкла начинать разговор первой.

Чтобы не оставаться в этом молчании, я поднимаюсь с лавочки и иду к пирсу. Снимаю кроссовки вместе с носками, подворачиваю спортивные штаны и усаживаюсь на край, опуская ноги в воду. Она тёплая, почти как парное молоко, такой я её ещё никогда не чувствовала.

Поднимаю голову и смотрю в небо — усыпанное тысячами звёзд, каждая из которых мерцает по-своему. В деревне оно всегда красивое, но сегодня будто особенно. Большая яркая луна заливает всё вокруг мягким светом, на небе нет ни единого облачка, и кажется, что мы сидим под огромным искрящимся куполом.

— Купалась когда-нибудь ночью? — внезапно раздаётся за спиной голос Марка.

Я поворачиваю голову, чтобы ответить, и замираю. На Марке больше нет футболки.

Ответ на вопрос забывается где-то на пол пути, я словно на секунду выпадаю из реальности. Слишком неожиданно. Слишком близко. Я не сразу понимаю, что довольно долго пялюсь на него — с приоткрытыми губами, забыв, что вообще собиралась говорить.

Молния расстёгивается под его пальцами без малейшего колебания. Он снимает обувь, стягивает джинсы, даже не глядя на меня. Он стоит передо мной в чёрных боксерах, совершенно невозмутимый, словно раздеваться при мне для него нечто привычное и естественное.

Я же мгновенно отвожу глаза, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. Сердце почему-то бьётся быстрее, чем должно, и я злюсь на себя за эту внезапную растерянность. Он просто собирается купаться. Ничего больше. Всё это только, потому что, раньше я никогда не видела его таким. И, кажется, мой организм решил, что это событие.

Утром я сильно погорячилась, пошутив про размер XS. Тут и близко не пахло никаким XS — скорее уж уверенный XL. Его тело было проработано до мелочей: чёткие линии, напряжённые мышцы, скрытая мощь в каждом движении. Смотреть на это — верный способ потерять способность соображать.

Внезапно приходит понимание: школьного курса анатомии мне отчаянно не хватило. И сейчас, в самое неподходящее время, организм требует восполнить пробелы. Желательно очень быстро. Я тут же одёргиваю себя, чувствуя, как невыносимо становится жарко, и снова упрямо смотрю на воду, делая вид, что ничего особенного не происходит.

— Эми?

Голос Марка возвращает меня в реальность. Я вспоминаю, что он вообще-то задал мне вопрос, и, судорожно собрав мысли в кучу, всё-таки отвечаю:

— Нет… — тут же запинаюсь. — То есть да. Конечно.

Слова путаются, язык живёт своей жизнью.

— Обожаю купаться ночью, — выдаю я с такой уверенностью, будто делаю это каждый день.

И тут же натягиваю нервную улыбку, надеясь, что она скроет мою растерянность.

Зачем я вообще это сказала? Я же даже по ночам не гуляю, не то, что купаюсь. Чтобы что? Выглядеть крутой? Взрослой? Или просто потому, что в этот момент рядом с Марком мозг решил уйти в отпуск?

Я мысленно закатываю глаза и злюсь на себя за эту нелепую браваду. Что вообще происходит у меня в голове? Почему я так странно реагирую на Марка? Неужели одна бутылка пива могла так подействовать? Да, он красивый. Да, привлекательный. Но это ещё ничего не значит. Меня он не интересует — по крайней мере, так я себя убеждаю.

Марк, будто не придавая значения моим сбивчивым словам, подходит к краю пирса. И мои глаза, вопреки здравому смыслу, следуют за ним сами. Теперь я вижу не кубики пресса, а широкую спину и офигенную зад… Нет, стоп. Говорю себе «хватит» и резко отвожу взгляд, мысленно ругая себя за то, что вообще обратила внимание. Как вдруг, Марк, резко прыгает в воду, а я наконец выдыхаю — словно вместе с воздухом отпускаю странное напряжение, повисшее, между нами. Но ровно до тех пор, пока меня не накрывает дождём из брызг.

Холодные капли попадают на лицо, волосы, футболку. Я морщусь и машинально тяну край сухой ткани к щеке, вытирая воду. Вот и прекрасно. Просто отлично.

Кто вообще так заходит в воду? Почему нельзя было сделать это нормально, без эффектных прыжков и фонтана на мою голову? Хотя… если честно, это меня немного остудило. Но всё равно неприятно быть мокрой с ног до головы. Теперь остаётся только злиться — и на него, и на себя за собственную рассеянность.

— Теперь твоя очередь, ты все равно уже намокла.

Я поднимаю взгляд. Марк стоит в воде, довольный как слон, и откровенно пялится. Ну надо же — взрослый человек, а радуется как пацан, когда девчонку обрызгал.

— А тебе, я смотрю, очень весело, — процеживаю я и, не скрывая раздражения, направляюсь к костру. Нужно немного обсохнуть и заодно прийти в себя.

— Не переживай, мишки на футболке теперь мокрые, но счастливые, — кидает он мне вслед, и я закатываю глаза. Ну, конечно. Теперь мы квиты.

Значит, он сделал это специально. И даже не пытается скрыть. Прекрасно. Несправедливость поднимается из груди горячей волной — хочется не ворчать, а действовать. Но что я могу? Утром мои шутки задели разве что его самолюбие, да и то не факт. А я теперь мокрая с ног до головы, одежда прилипла к телу, настроение испорчено. И зачем только я надела эту футболку? Зачем напомнила ему про этих дурацких мишек?

— Ну давай же, — снова подаёт голос Марк. — Составь компанию. Вода просто чудесная.

Он явно наслаждается моментом. Стоит там, в воде, уверенный, довольный, будто всё идёт ровно так, как он и задумал.

— Как мило, — бросаю я, глядя куда угодно, только не на него. — Только вот купальник я забыла. Такая досада.

— Не смеши, — Марк даже не скрывает усмешки. — Лезь в футболке. Я отвернусь, если стесняешься.

Я отворачиваюсь к костру и делаю вид, что меня происходящее совершенно не касается. Пусть купается сколько хочет — мне и на берегу прекрасно. Хотя, если быть честной хотя бы с собой, вода дико манит. Но нет. Не сейчас и тем более, не после его выходки.

— Эми, — предупреждающе тянет он, и по интонации я понимаю: он уже решил. — Я сейчас выйду и закину тебя сам. Считаю до трёх.

— Даже не думай, — резко отвечаю.

— Раз.

Внутри две силы тянут в разные стороны: упрямство, которое шепчет «не сдавайся», и что-то другое, похожее на усталость от этой дурацкой войны.

— Два.

Его голос спокойный, даже ленивый, но в нём железная уверенность. Я представляю, как он сейчас выйдет из воды — мокрый, решительный, не оставляющий мне выбора. И от этой картины снова становится жарко.

— Два с половиной, — добавляет он насмешливо, и я понимаю: он знает, что я сдамся.

— Три, — произносит он уже твёрже, и я слышу шум воды — он делает шаг к берегу.

— Да иду я, иду! — кричу я, сама от себя не ожидая.

Снимаю штаны, складываю их на лавку и остаюсь в широкой розовой футболке. Ночная прохлада сразу пробирается под ткань, и мне становится немного не по себе — не от холода, а от его взгляда. Иду к воде медленно, но уже без надежды на побег. Потому что, если уж выбирать между позором добровольного захода и позором быть закинутой на плечо как мешок картошки… лучше уж так. Подхожу к воде и осторожно погружаю ноги по щиколотку.

— И долго ты так будешь? — Марк прищуривается, стоя по пояс в воде. — До рассвета?

— А что, есть разница? — я скрещиваю руки на груди и делаю вид, что меня совершенно не тянет в эту воду.

— Разница в том, что вода теплее воздуха. И ты замёрзнешь быстрее, чем дойдешь хотя бы до середины.

— А может я закаляюсь? Между прочим, полезно для здоровья.

— Можешь закаляться, но у меня есть способ согреть тебя гораздо быстрее.

Он идёт ко мне медленно, но уверенно, как будто у меня уже нет другого выхода.

— Не подходи, — предупреждаю я, но голос звучит жалко, почти беспомощно.

— Или что? — он почти смеётся, и в его глазах пляшут искры. — Убежишь в лес? Позовёшь на помощь? Кричать придётся долго, тебя никто не услышит. Здесь только мы.

Я открываю рот, но не успеваю придумать ответ. Он оказывается рядом в одно мгновение, его руки ложатся мне на талию, и земля уходит из-под ног.

— Марк! — только и успеваю крикнуть.

— Поздно кричать, — шепчет он мне в ухо, и его дыхание щекочет кожу. — Трусиха.

Он не даёт мне опомниться. С лёгкостью закидывает на руки и прижимает к себе — так, что я слышу, как бьётся его сердце где-то у моего виска. Я вскрикиваю, вцепляюсь в его плечи, зажмуриваюсь. Ветер свистит в ушах, мир переворачивается. Он отталкивается от пирса — и земля уходит из-под ног. Мы летим. Я даже не успеваю закричать снова, прежде чем нас накрывает тёплая тёмная вода.

На секунду я теряюсь, перестаю понимать, где верх, где низ, и страх берёт верх. Я вцепляюсь в Марка изо всех сил, почти рефлекторно — прижимаюсь к нему, обвиваю ногами его талию, будто он единственное, что удерживает меня от паники.

Он реагирует сразу. Чувствую, как его рука крепко поддерживает меня, и в следующее мгновение уже тянет нас вверх. Я вырываюсь на поверхность с кашлем и всхлипом, хватая ртом воздух. Вода заливает глаза, я ничего не вижу, только тёмные силуэты. Сердце колотится где-то в горле, ноги не находят дна, и я снова вцепляюсь в Марка, как утопающий в спасательный круг.

— Тише, тише, — его голос звучит прямо у моего уха, — Здесь по пояс, не бойся. Опусти ноги.

— Я не чувствую дна! — выкрикиваю я панически, брыкаясь.

— Потому что ты висишь на мне и болтаешь ногами. Отпусти меня хотя бы на секунду.

— Не могу!

Он вздыхает — я чувствую это по движению его груди. Потом его рука скользит по моей спине, придерживает, и он мягко, но настойчиво опускает меня вниз. Мои ступни наконец касаются чего-то твёрдого — песчаного дна. Вода доходит мне до груди. Он всё ещё слишком близко. Его рука невольно удерживает меня за талию, и от этого становится только сложнее собраться.

— В следующий раз, когда захочешь меня утопить, — цежу я, — предупреждай. Хотя бы за секунду.

— Ты сама вцепилась в меня, как клещ, — он смеётся, и его смех звучит совсем рядом. — Я даже не успел нырнуть нормально.

— Потому что я думала, что мы тонем!

— Мы прыгнули с пирса, Эми. Не с Эвереста. Глубина — метра два.

Я замираю, осознавая, насколько глупо прозвучала моя паника. И от этого становится ещё обиднее.

— Заткнись, — бормочу я.

— Просто скажи честно, — добавляет он с едва заметной усмешкой, глядя прямо на меня, — адреналин ведь был.

В детстве я сотни раз прыгала в воду — с пристани, с тарзанки, с ивы, что нависала над рекой. Но то, что произошло сейчас, было совсем другим. Эта резкость, эта внезапность будто взорвали меня изнутри. Тело всё ещё слегка дрожит, хотя дыхание уже почти выровнялось. И сколько бы я ни пыталась себя убедить, отрицать бессмысленно — мне понравилось. Чёрт возьми, я бы даже повторила.

— Вы вообще с головой дружите?! — орёт Алик, явно на эмоциях. — Ночью в реку лезть! В темноте! А если ты заболеешь, Эмилия? Или налетишь на что-нибудь? Ты иногда вообще думаешь?!

Я слишком увлеклась Марком, чтобы сразу заметить их возвращение. Вглядывалась в его лицо — в тёмные глаза, обрамлённые длинными ресницами, в чёткую линию бровей, в мокрые волосы, с которых медленно стекала вода. Каждая капля, казалось, падала в замедленной съемке: срывалась с темной пряди, на мгновение зависала в воздухе, вспыхивая бликом, и разбивалась о его кожу, чтобы тут же исчезнуть в дорожке, бегущей вниз по шее. Следила за этим движением, забывая дышать. За тем, как вода огибает кадык, когда он сглатывает. Как теряется в ямочке над ключицей. Мир, будто сузился до этого момента. Но резкий, повышенный голос брата мгновенно выдернул меня обратно в реальность. Я вздрогнула и почти рефлекторно отплыла от Марка, увеличивая расстояние, между нами.

— Ой, перестань, — тут же начинает Леся, прижимаясь к брату и успокаивающе поглаживая по плечу. — Тепло же. Лето. Она не из сахара.

— Правда, — спокойно добавляет Марк, будто происходящее его совсем не напрягает. — Вода отличная. Залезай, сам убедишься.

Брат, ничего не сказав, с явным раздражением отмахивается и отворачивается к переносному холодильнику, доставая себе ещё пиво. Леся тут же тянется к нему, что-то тихо говорит ему на ухо и поглаживает по спине, будто сглаживая острые углы и уговаривая выдохнуть.

Я стою в воде и искренне не понимаю, что на него нашло. Весь вечер Алик был расслабленным, смеялся, подкалывал нас — и вдруг сорвался так резко, будто я сделала что-то по-настоящему страшное.

Иногда он слишком увлекается своей заботой. Будто вокруг меня постоянно скрывается опасность, а он единственный, кто обязан меня от неё уберечь. Я понимаю: для него я всегда буду младшей сестрой, и обычно меня это даже умиляет. Но сегодня он перегнул. Не просто сделал замечание — он буквально поставил меня на место, жёстко и при всех. И почему-то от этого стало особенно неприятно.

Обида накрывает сразу же, и я понимаю: ещё немного — и слёзы всё-таки прорвутся. Этого я точно не хочу. Поэтому молча плыву к берегу, стараясь не думать о том, как глупо сейчас выгляжу.

Марк выходит из воды раньше меня. Я даже не успеваю сообразить, как он оказывается рядом и протягивает мне свою футболку.

— Надень, — говорит негромко. — Она сухая. Так Алик меньше будет заводиться.

Я медлю секунду, потом принимаю футболку.

— Спасибо.

Он прав. Сидеть в мокрой — значит добровольно отдаться на растерзание брату и снова ловить на себе его недовольный взгляд.

Я ухожу за кусты, быстро стягиваю мокрую футболку и вешаю её на ветку. Надеваю его и она оказывается удивительно удобной, просторной, пахнет дымом, ночным воздухом и его приятным парфюмом. Она на несколько размеров больше, почти как платье, но зато сухая. И почему-то в ней дышится легче.

Возвращаюсь к костру, сажусь рядом с ребятами, но разговор проходит мимо меня. Я почти не слушаю, отвечаю односложно, ловлю себя на том, что всё больше смотрю на огонь и роюсь в своих мыслях.

— Ладно, я, пожалуй, пойду, — говорю я, медленно поднимаясь с лавочки. — Завтра с утра маме надо помочь, так что лучше лечь пораньше.

Отмазка вылетает сама собой — лишь бы не оставаться здесь. Сидеть здесь с этой обидой на душе, совсем не хочется. Делаю шаг, другой, уже сворачиваю к тропинке, что ведёт к дому.

— Эми, подожди.

Я оборачиваюсь. Марк останавливается в шаге, смотрит на меня без привычной насмешки, а как-то… внимательно. Будто сканирует, насколько я на самом деле вымотана.

— Поздно уже, — говорит он негромко. — Я провожу.

Я могла бы отказаться. Сказать, что знаю дорогу, что Алик бы и сам проводил, если бы я попросила. Но почему-то не хочется и я быстро соглашаюсь.

Мы идём рядом, почти плечом к плечу. Тропинка узкая, лунный свет едва разгоняет темноту. Мы молчим, и тишину заполняет только стрекот кузнечиков.

— Ты слишком сурова к нему, — голос Марка звучит мягко, почти примирительно.

— К кому? — я делаю вид, что не понимаю.

— К Алику. Он же не со зла.

Я фыркаю, но он не даёт мне вставить слово.

— Он просто боится за тебя. Всю жизнь боится. Это у него в крови — быть старшим, защищать, предугадывать опасность. Даже там, где её нет.

— Он вёл себя как… — начинаю я, но Марк меня перебивает.

— Как тот, кто однажды не уберёг себя и теперь с тобой перестраховывается на сто шагов вперёд. — Он останавливается, смотрит на меня. — Ты для него не взрослая девушка. Ты — та девчонка, которую он учил кататься на велосипеде и которую защищал от глупых мальчишек.

Я молчу. Потому что это правда. Однажды в детстве Алик провалился под лёд на речке в начале зимы — лёд был ещё тонкий, а ему захотелось доказать друзьям, что он смелый. Его вытащили, откачали, но теперь у него до сих пор есть страх воды.

— Он не хотел тебя задеть, — продолжает Марк, трогая меня за локоть. — Он просто увидел, как ты в темноте в воде, и у него в голове всё перемкнуло. У него в такие моменты включается режим «спасти любой ценой».

— Я знаю, — наконец выдыхаю я. — Просто иногда его забота душит.

— Это потому, что он тебя любит. Настоящей, неудобной любовью, которую невозможно не заметить и трудно принять.

Мы делаем несколько шагов в тишине. В голове постепенно проясняется, обида почти сходит на нет.

— Ты прав, спасибо, — говорю спустя пару секунд.

— Обращайся, — он пожимает плечами и на этом замолкает.

Дорога до дома заняла меньше времени, чем я думала. Или мне просто не хотелось, чтобы она заканчивалась? Возможно, я должна признать: мне было приятно идти с ним рядом и слушать его голос.

— Ну, я пошёл обратно, — говорит Марк, пряча руки в карманы.

— Да, — киваю я. — Спасибо, что проводил.

— Не за что, — он улыбается краешком губ. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты грустишь.

Я не знаю, что ответить. Он смотрит на меня несколько секунд, потом делает шаг назад.

— Ладно. Спокойной ночи. Завтра увидимся.

— Увидимся, — повторяю я.

Он разворачивается и уходит, не оборачиваясь. Шаги быстро растворяются в темноте — будто этого вечера и не было. Костёр, вода, резкие слова, странные эмоции. Всё осталось там, позади.

Я прокрадываюсь в дом. Внутри — тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов на кухне. Все уже спят. Я на цыпочках поднимаюсь по лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками.

В комнате темно. Я не включаю свет — луна и так пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы. Стягиваю с себя его футболку, не глядя вешаю на спинку стула. Ложусь в постель, кутаюсь в одеяло и долго смотрю в потолок.

Сегодня было слишком много всего — гнев, обиды, смех, неловкость. И почему-то именно разговор с Марком всплывает в голове снова и снова, хотя я упорно убеждаю себя, что в этом нет ничего особенного. Что всего лишь был вежлив и добр ко мне, потому что знает меня с детства.

С этими мыслями я наконец закрываю глаза, не замечая, как сон медленно накрывает меня, оставляя внутри тихое, ещё неоформленное ощущение, которому я пока не даю имени.