Главав 22

Глава 22

Я выхожу на крыльцо с сигаретой. Слишком рано, чтобы Милана выбежала следом и увидела, как я стою у забора, вцепившись в железную сетку и прожигаю дом напротив. Опираюсь локтем о холодный металл. Дым выходит медленно, смешивается с туманом. И только тогда замечаю его.

Мальчик. По ту сторону забора, в старой песочнице. Весь в мокром песке, сосредоточенный, серьёзный. Строит горку, разглаживает края, хмурится, когда что-то идёт не так.

— Дядя, — он говорил, не отрываясь от песочницы, — а ты опять дым пускаешь?

Я чуть не подавился, закашлялся, уронил пепел на рукав.

— Эм… да, — запнулся я. — Плохая привычка.

Он вдруг отрывается от своего занятия и поднимает на меня глаза. Вблизи всё стало слишком отчётливым — я увидел то, что искал и боялся найти. Тот же разрез глаз, та же складка между бровями. Мои черты, отпечатанные на чужом лице. Я смотрел и не мог отвести взгляд.

— Мама говорит, что от этого болеют, — сообщил он серьёзно, отряхивая руки от песка. — Но дедушка тоже курит. И не болеет.

Он сказал это так уверенно, словно разбирается в этом лучше всех. Я хотел улыбнуться, но не смог, выдал лишь слабую ухмылку.

— Значит, дедушка у тебя крепкий.

— Ага, — он кивнул, вернувшись ковыряться в песке. — Он говорит, что я тоже крепкий. Потому что я мужик.

— Правильно говорит.

Арсений поправил сползающую шапку и вдруг, не поднимая головы, спросил:

— А где твоя тётя? Она вчера так громко смеялась.

Так прямо, в лоб, без детской дипломатии — я растерянно моргнул, потушил сигарету о край железной банки, но я даже не успел ответить, как он задумчиво продолжил:

— Мама вчера тёте Лесе сказала, что ей не понравилась твоя тётя. Больше не показывай её маме.

Он поднял голову и посмотрел на меня так пристально, будто ждал, что я что-то объясню. Я стоял, вцепившись пальцами в карманы, и чувствовал себя беспомощным, перед трёхлетним мальчиком.

— Вы с мамой часто здесь играете? — спросил я, надеясь увести разговор в безопасное русло.

— Угу. Она сидит на крылечке. Иногда улыбается, а иногда грустит. — отвечает он, задрав голову к небу.

— Почему?

— Не знаю. — Он провожает взглядом стаю птиц, пока они не скрываются за крышей. — Папа бы, наверное, знал, как её развеселить.

— Папа…а где он?

Мальчик встаёт, отряхивает штаны, подходит к забору, проводит пальцами по ржавому металлу.

— На секретной работе. Мама сказала, что он не приезжает, потому что дядя начальник не отпускает.

Он засовывает руки в карманы куртки, напевает что-то себе под нос.

— А ты хотел бы его увидеть? — я сажусь напротив на корточки, чтобы ближе видеть его лицо.

Он перестаёт напевать. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивает, медленно, не отводя глаз.

— Очень. — Он опускает голову, смотрит на свои ботинки. — Но я не говорю маме, чтобы она не плакала.

Я сжал пальцы в кулаки. В горле пересохло. Мальчик вдруг поднял голову, встретился со мной взглядом.

— Дядя Марк?

— М? — выдохнул я.

Он достал руки из карманов, подошёл вплотную к забору. Смотрит на меня снизу вверх. Потом кивнул, будто принял какое-то важное решение.

— Ты хороший, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем у меня. — Только маму мою больше не пугай.

Я хотел что-то сказать, но язык не повернулся. Потому что из-за его плеча я увидел её. Эмилия стояла на верхней ступеньке крыльца, застыла, глядя на нас.

— Сеня, ну ты весь в песке… — Она быстро спускается по ступенькам, подходит к мальчику и начинает отряхивать с его ладоней и одежды мокрые крупинки. — Я же просила не лезть в песочницу.

Она не смотрит на меня. Даже когда выпрямляется, взгляд скользит мимо, как сквозь пустое место. Будто я — часть забора, дерева, карниза на окне.

— Иди быстрее в дом, — голос становится мягче, почти невесомым, когда она обращается к нему. — Бабуля тебе кашку сварила.

Она наклоняется, целует сына в щёку — и в этот момент лицо её становится другим. Улыбка приходит сама собой, мягкая, тёплая, та, что когда-то была только моей. Она поправляет ему шапку, смеётся чему-то, что он сказал, а я смотрю на неё и чувствую, как остро хочу, чтобы хоть раз она так улыбнулась мне.

— Хорошо, мамочка, — кивнул он, потом вдруг обернулся ко мне. — А можно этого дядю тоже кашей угостить?

Он смотрел так искренне. Ладошкой погладил живот и добавил шёпотом, заговорщически:

— Она такая вкусная…

Эмилия бросила на меня быстрый взгляд, отвела глаза.

— Сынок, дядя уже кушал кашу, — отрезала она. — В следующий раз угостишь.

— Ладно, — легко согласился Арсений и, не оглядываясь, побежал в дом.

Дверь захлопнулась. Эмилия развернулась ко мне, и в её глазах не было ничего, кроме злости. Между нами — забор, но ощущение такое, будто она воздвигла стену.

— Что тебе надо от моего сына? — говорит с ходу. Ни приветствия. Ни тени той улыбки, что минуту назад согревала воздух.

— Я просто говорил с ним, ничего больше, — цежу сквозь зубы, не поднимая рук из карманов.

— Не надо с ним говорить, — почти выкрикивает. — Вдруг ты…

Осекается, кусает губу.

— Вдруг я что, Эми? — я делаю шаг ближе к забору, вцепившись пальцами в холодный металл. — Вдруг узнаю то, что ты от меня скрываешь?

Её глаза вспыхивают. Она отступает от забора, словно я могу её коснуться.

— Я от тебя ничего не скрываю, — отрезает она. — Я просто не хочу видеть тебя в своей жизни.

Я сглатываю. Эти слова жгут. Сжимаю пальцы, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу.

— Кто его отец, Эми? — говорю уже без вызова, почти неслышно.

— Тебя это не касается, — говорит в пустоту, и я слышу, как она старается сохранить спокойствие.

— Тогда почему не говоришь, если скрывать нечего?

Она смотрит в землю, кусает губу. Потом резко поднимает глаза.

— Денис, — бросает она. — Доволен?

— Не ври мне, — голос срывается, я чувствую, как забор дрожит под моими пальцами. — Он же моя копия, ты сама это знаешь.

Она отступает ещё на шаг, качает головой, говорит глухо:

— Ты просто хочешь верить в то, чего на самом деле нет.

— Воу, воу, — из окна высовывается Милана, заспанная, кутается в халат, щурится на свет. — А вы чего тут ругаетесь с утра пораньше? Не поделили что-то?

Эми поднимает голову и выдавливает искусственную улыбку.

— И тебе доброго утра.

Она разворачивается и исчезает за дверью, оставляя после себя хаос в моей голове. Я стою, не двигаясь, смотрю на пустое крыльцо — и только спустя несколько секунд до меня доходит, что Милана всё ещё наблюдает за мной из окна.

— Я сейчас приду, — говорю, поджигая очередную сигарету — Закрой окно, а то простынешь.

Дым уходит вверх. А вместе с ним — последние сомнения. Потому что, если он не мой сын — почему внутри такая пустота? Почему я чувствую себя так, будто у меня только что отняли то, что я даже не успел назвать своим?

«Ты просто хочешь верить в то, чего на самом деле нет».

Она сказала это слишком быстро. Без запинки. Без сомнения. Как заученную фразу. Если бы он был не мой — она бы не боялась. Не смотрела так, будто я держу в руках гранату без чеки. Не закрывала собой ребёнка — даже стоя по другую сторону забора.

Я с силой давлю окурок в металлическую банку. Хочется разбить что-нибудь, заорать, броситься за ней, схватить за плечи и трясти, пока не вытрясу правду. Но я стою. Потому что я — разумный, всё контролирующий Марк. Потому что я поклялся себе, что больше никогда не позволю чувствам управлять мной. Даже сейчас. Даже когда чувствую, что она врёт.

Представляю её одну. Беременную. Испуганную. Сидит на краю кровати, обхватив руками живот, смотрит в потолок. Никого рядом. И принимает решение — не говорить, справиться самой. Я закрываю глаза, и картинка становится острее. Я чувствую, как ей страшно. Как тяжело. Как она, наверное, плакала в подушку, чтобы никто не слышал.

Если он мой… если всё это время у меня был сын, о котором я даже не знал… Если я пропустил его первые шаги, первые слова, первую улыбку … Я прислоняюсь лбом к холодному металлу забора.

— Чёрт, Эми… — выдыхаю в никуда. — Что же мы наделали.

Потому что правда в том, что я уехал не только из-за боли. Я уехал, потому что не выдержал бы, если бы она смотрела на меня так, как сегодня. Со страхом. С ненавистью. С защитой. Я и сейчас не выдерживаю. Но и делать вид, что ничего не происходит, — больше не в моих силах.

Одно я знаю точно: если сейчас отступлю — себе этого не прощу. Пусть ненавидит, пусть прогоняет, пусть повторяет, что это не мой сын. Я всё равно узнаю правду. Потому что, если этот мальчик — мой, я и так потерял слишком много времени. И я хочу его наверстать. Я хочу быть его отцом. Даже если Эми этого не хочет.

Милана заходит на кухню бесшумно, но я чувствую её присутствие. Она обнимает меня со спины, кладёт голову на плечо.

— Ты опять не спал, — шепчет она. — Я чувствую, когда ты не спишь.

Я молчу. Киваю, чтобы она не видела моего лица. Но она разворачивает меня к себе, встаёт на носочки, целует — тепло, искренне, по-настоящему. А я стою и чувствую, как внутри всё разрывается от того, что не могу ответить тем же. По крайней мере сейчас.

— Ты стал каким-то…отстранённым, — шепчет она, и в её голосе дрожь. — Я не понравилась твоим?

Я смотрю на неё — на её доверчивое лицо, на глаза, которые ждут ответа. Она ни в чём не виновата. Она просто не знает, что я только что понял: у меня есть сын.

— Нет, — говорю я, и ложь выходит слишком гладко. Я на мгновение касаюсь пальцами её щеки . — Всё нормально. Ты чудесная.

Она улыбается, но в глазах мелькает сомнение. Милана чувствует моё напряжение — просто не понимает, откуда оно идёт.

— Ладно, я пойду родным позвоню. Они там за меня переживают.

Милана уходит, закрывая за собой дверь, а я остаюсь стоять посреди кухни, не понимая, что делать дальше.

— Маркуш, — зовёт бабушка из комнаты. — Иди сюда.

Она сидит у старого серванта, на коленях — коробка с фотографиями. Её пальцы медленно перебирают снимки, к которым не прикасались годами.

— Я всегда сомневалась в словах Эмилии, но сейчас, когда увидела тебя и этого мальчика рядом… — Она протягивает мне старую фотографию. На ней — я. Лет четырёх. Сижу на заднем дворе в песочнице, такой же сосредоточенный, как Арсений. — Ты тоже всегда так играл. Мог сидеть часами и лепить куличики.

Я молча достаю телефон, делаю фото снимка, на всякий случай.

— Ба… Почему ты мне раньше не говорила?

— Потому что они убедили меня, что он от какого-то парня из института. Эмилия тоже с тёмными волосами, карими глазами. Я думала, может, я просто хочу видеть то, чего нет.

Бабушка мнёт край платка, поднимает на меня глаза, и в них — глубокая боль.

— Однажды я сказала ей, что он похож на тебя. В шутку, а она так накричала… Я её такой никогда не видела. Испугалась. И больше не заговаривала, — она смотрит на дверь, за которой Милана, и говорит совсем тихо. — Ты уехал с разбитым сердцем. Я не хотела тебя тревожить. Не хотела напоминать о ней. Думала, ты её уже давно забыл, а оказывается, ты всё ещё любишь её, Маркуш.

— Ба… Я скоро женюсь на Милане, не говори глупости.

Бабушка кладёт руку мне на плечо, сжимая его своей маленькой ладонью.

— Жениться можно на ком угодно, дорогой. А любовь она одна и навсегда. Подумай, та ли женщина с тобой, когда у тебя сын растёт от другой.

Я закрываю глаза. Всё понимаю. Слишком хорошо, чтобы отрицать. Но сейчас я не хочу копаться в том, что чувствую к Эми. Я хочу только узнать сына.

Открываю телефон, нахожу контакт Эми. Пальцы зависают на секунду — я делаю вдох и нажимаю «отправить». Фото и сообщение уходит.

«Прошу, больше не делай из меня дурака.»

Я смотрю на телефон. Минута. Вторая. Тишина. Она не отвечает. И вдруг слышу шум с улицы. Резкие шаги, хлопок двери, голос Эми. Я подхожу к окну и вижу, как она усаживает Арсения в машину, поправляет ремень, что-то быстро говорит ему, целует в висок. Всё делает торопливо, собранно, будто боится куда-то опоздать. Только она не опаздывает, а бежит. От меня и своей правды.

Меня будто током прошибает. Я хватаю первые попавшиеся галоши, натягиваю их прямо на босые ноги и вылетаю во двор.

— Эми! — голос срывается, когда она дёргает ручку водительской двери. — Ты не можешь просто уехать. Не можешь сбежать, оставив меня с вопросами, на которые должна ответить.

— Я уже всё сказала, Марк.

— Нет, — я подхожу почти вплотную. — Я больше не намерен ходить в дураках.

Она резко поворачивается. Лицо бледное, глаза напряжённые.

— Марк, прекрати! — Эми отступает на шаг, кивает в сторону машины. — Сеня всё слышит. Я не хочу, чтобы он был свидетелем какого-то глупого и выдуманного скандала.

Я перевожу взгляд на мальчика в салоне. Он сидит смирно, прижавшись к окну, его глаза — большие, испуганные — смотрят на меня, на маму, не понимая, что происходит. А потом я снова смотрю на Эми — и вижу, как она врёт. Она не просто бледная — её левая рука дрожит, пальцы вцепились в край куртки так, что побелели костяшки.

— Ты не хочешь скандала? — тихо спрашиваю я, шагая к ней вплотную. — Или не хочешь, чтобы я узнал правду? Потому что, когда ты врёшь, у тебя всегда дрожат пальцы. И сейчас они трясутся. Так о чём ты молчишь на самом деле? Или ты хочешь, чтобы я всё выяснил какими-нибудь другими методами? Просто расскажи, что он мой Эми, потому что я схожу с ума от этих догадок.

— Марк, отойди от неё.

Вдруг между нами встревает Алик, загораживая Эми собой. Будто я опасность. Будто я могу навредить ей. Мне хочется сказать ему: «Ты же мой друг. Ты знаешь меня». Но я молча делаю шаг назад и медленно, демонстративно поднимаю ладони — сдаюсь. Не потому, что испугался, а потому что хочу дать понять ему, что у меня нет плохих намерений.

— Алик, я не трону её. Я просто хочу…

— Просто уйди, ей нечего тебе рассказывать. Ты уже один раз заставил её страдать. И я не дам этому повториться.

— Я? — усмехаюсь я криво, чувствуя, как внутри всё закипает. Провожу рукой по подбородку — сдерживаюсь, но с трудом. — То есть это я один виноват во всём?

— А кто ещё? — бросает он, сверля меня взглядом. — Или это я развлекался с какой-то ассистенткой, пока моя сестра ждала тебя из этих долбанных командировок?

— А-а, — медленно тяну, и в голосе прорезается злость, которую я больше не могу сдерживать. — Значит, она тебе не рассказала всю правду того грёбаного вечера. — Я тычу пальцем в сторону Эми, но смотрю только на Алика. — Тогда спроси у неё. Спроси, кто на самом деле предатель. Может, тогда ты перестанешь делать из меня чудовище.

На секунду все замолкают. Даже ветер, кажется, стихает. Я смотрю на Эми. Она стоит, не двигаясь. Её губы дрожат — мелко, не переставая. Глаза наполняются слезами, но она не моргает, не отводит взгляд. Она смотрит на меня, и в её глазах — такое опустошение, будто я только что добил то, что в ней ещё теплилось все эти годы.

Я не хотел этого. Не хотел, чтобы она снова плакала. Я хотел лишь правды — но не такой ценой. Сейчас — не время. Здесь, при всех, у меня нет шансов. Алик прав: я уже причинил ей боль. Но больше я не буду тем, кто уходит. Я не отступлюсь. Потому что в этот раз я борюсь не за себя, не за неё, а за мальчика, который, кажется, ждал меня все эти годы.

Может быть, Эми просто нужно время. Как раньше. Время, чтобы смириться с тем, что я снова здесь. Поэтому я разворачиваюсь, чтобы дать им время, и сразу встречаю взгляд Миланы.

Она стоит чуть поодаль, не двигаясь, будто приросла к месту. В её глазах — растерянность и разочарование. Они смотрят на меня так открыто, так чисто, что мне становится стыдно. Стыдно за всё, что она видела. За всё, что она, наверное, уже поняла.

— Пойдём, — говорю глухо, беру её под локоть.

Она не сопротивляется, послушно идёт рядом. Я чувствую её дрожь, но она не говорит ни слова.

За спиной слышен шорох резины по гравию — машина трогается. Я не оборачиваюсь, но кожей чувствую: уезжает он. Мой сын. Я почти уверен в этом — всем нутром, каждой клеткой, которая помнит, как он сжал мой палец и назвал волшебником. Никто не произносит этого вслух, никто не подтверждает, но мне и не нужно. Отцовство не доказывают тестами — его чувствуют. А я чувствую.

И Эми обязательно мне расскажет. Не сегодня, не завтра, но скажет. Потому что правда имеет привычку просачиваться сквозь любые замки. Эми не сможет вечно молчать — я видел её глаза, когда Сеня тянул ко мне руки. В них была не только боль. Там была надежда, которую она сама душит, но не может убить. И скоро она обязательно сдастся, а я пока подожду. Я умею ждать. Теперь — умею.