Глава 21

Глава 21

Марк

Я не был здесь целых четыре года. Никогда бы не подумал, что вернусь в место, которое всегда было моим убежищем, с таким тяжёлым сердцем. Этот дом, тропинки, воздух — раньше они лечили. Теперь ранят, потому что девушка, которая меня однажды уничтожила, как назло, живет по соседству.

Вот окно — я помню, как она выглядывала из него, когда я приезжал. Вот скамейка у калитки — мы сидели на ней, считая звёзды, пока не замерзали. Вот сарай — возле которого она лежала в своём крошечном бикини.

Я думал, что время умеет стирать прошлое. Что расстояние лечит. Что новые города и чужие лица вытесняют старые имена, но я ошибался. Эми не ушла. Она просто стала частью меня — тихой, неотвязной, живущей в моём подсознании. И теперь, когда я вернулся, она не просто рядом. Она — в каждом сантиметре этого места, которое теперь стало моей раной.

Я никогда так не тосковал по женщине. По той, что была для меня всем — и в один миг стала ничем. Если бы я знал, чем закончится наша история… Я бы прожил её иначе. Я бы исправил каждую ошибку, каждую секунду, что привела к пропасти. Даже если бы знал, что у нас не будет счастливого финала, я бы всё равно снова и снова выбирал Эми, чтобы узнать, что такое любовь. Чтобы больше никогда не отдаваться этому безумию и не чувствовать эту разрушающую боль, которую я запомнил на всю жизнь.

Первый год без неё я не жил — я существовал. Медленно, мучительно, будто из меня по капле вытекала жизнь. Я не мог поверить, что она способна на предательство. Что она даже не дала мне шанса оправдаться. Значит, не доверяла с самого начала? Или я просто любил её сильнее, чем она меня?

Сначала я пытался. Простить. Её. Себя. Нас. Я почти поверил, что это возможно. А потом этот клоун дотронулся до неё и то немногое, что ещё держало меня на ногах, рухнуло. Окончательно.

Я почти ничего не помню из той драки — только смутные вспышки: его лицо, снег под коленями, собственный хрип. И то, как я месил его. Беспощадно, ослеплённо, выплёскивая всё, что накопилось за эти дни. Я мог бы его убить. Я был близко — так близко, что до сих пор холодею, когда думаю об этом. Но Эми остановила меня. За это я ей благодарен. Всегда буду благодарен. Она спасла не его — она спасла меня. От того, кем я мог стать.

Я уже не помню, что именно она сделала — крикнула или схватила за руку. Знаю только, что её голос пробил ту красную пелену, за которой не было ничего, кроме ненависти. Я замер. Посмотрел на свои руки — и впервые за долгое время ужаснулся себе и понял: прежними нам не быть. Я больше не смогу ей доверять. Не смогу забыть то, что видел и слышал. И даже если люблю её — каждый раз, закрывая глаза, я буду представлять чужие руки на её теле. Руки этого ублюдка.

Дальше в моём списке шла Катя — и вопросы к ней были не менее острыми, чем к Денису. Но как бы ни было противно это признавать — она добилась своего. Аккуратно, по кирпичику, разобрала наши с Эми отношения. Однако в её методах оставалось слишком много вопросов, которые не давали мне покоя.

Я не сразу решился встретиться с ней. Боялся, что не сдержусь. Что покалечу её так же, как Дениса. Или хуже. Но всё же вызвал её в офис — под предлогом подписания последних бумаг перед увольнением. Она примчалась сразу, как по команде. Блузка, которая ничего не скрывает, юбка, еле прикрывающая зад — она словно напоследок хотела мне напомнить, что имеется в её арсенале.

Сделав вид, что повёлся на её провокации, хотя внутри всё сжималось от отвращения, я говорил ей то, что она хотела слышать. Сделал то, ради чего она отправила все эти грязные фотки. Сыграл свою роль. Потому что мне нужно было убедиться, что я прав. Что она — именно та, кем я её теперь видел.

— Ты добилась своего, — я наклонился так близко, что она, наверное, почувствовала моё дыхание. — Но должен сказать тебе спасибо. Я наконец-то избавился от этой маленькой дурочки. А то всё не знал, как её тактично бросить.

Она изобразила растерянность, но я видел, как в её глазах разгорается ликование. Актриса. Когда она поняла, что я всё знаю и… благодарен, её лицо расплылось в победоносной улыбке. Сука.

— Марк… прости, — её голос стал вкрадчивым. — Но я давно тебе намекала, что она тебе не подходит.

Забавно. Отчество она забыла удивительно быстро.

— Признаюсь ты была права, — говорю я, позволяя уголкам губ медленно растянуться в ленивую, чуть порочную ухмылку. — Знаешь, я постоянно боролся с собой при виде тебя. На самом деле ты всегда мне нравилась. Твоя улыбка, твой голос, то, как ты смеёшься. Ты — единственная, кто меня по-настоящему понимал. Ты такая невероятная, Кать.

Я наклонился ближе — чувствую её тяжёлое дыхание, вижу, как она ловит каждое моё слово. По коже бегут мурашки, ноги сами собой напрягаются, бёдра сжимаются.

— Жаль, что ты не говорил этого раньше. Из-за твоей нерешительности, мне пришлось разбить сердце той девчонке, хотя я совсем не такая, ты же знаешь.

— Знаю, Кать. Ты добрая, чуткая… ты хотела как лучше. — Мой голос — мёд, хотя внутри всё кипит. — Просто… те фото, которые ты тогда сделала, — я смотрю ей прямо в глаза, ловя мгновенную тень в зрачках, — они были лишними. Не надо было их никому показывать. Ты же хотела просто… помочь мне открыть глаза, да?

Я выпрямился, всё ещё удерживая, между нами, опасно короткую дистанцию, чтобы она чувствовала мой запах, моё дыхание, мой контроль. Пальцы сами нашли её волосы — медленно, уверенно, будто я всегда имел на это право, я массировал её голову. Она судорожно вдохнула. Я услышал этот звук и понял: она моя.

— Я понимаю, — продолжаю я мягко. — Ты старалась. Но в следующий раз давай без документалки. Договорились?

Она кивает и шумно выдыхает, когда моя ладонь скользит ниже, к вырезу блузки. Она не отстраняется. Глупая. Верит в каждое касание, в каждую ложь, которую я выплёвываю как конфету. Я наклоняюсь к её уху, почти касаясь губами мочки:

— Знаешь… я до сих пор не помню, как уснул тогда. Ты меня чем-то напоила? — В моём голосе притворная растерянность, на грани шутки. — Ладно, шучу. Я даже не помню, что ты ко мне ночью заходила. Надеюсь, я тебя тогда не обидел?

Она молчит. Слишком долго. Её пальцы, которые до этого гладили мою грудь, замирают.

— Ты… ничего такого не делал, — её голос становится тише, почти мурлыкающим. — Я просто пришла тебя проверить, хотела спросить помогла ли таблетка, а ты уже спал.

— А ты помнишь название? — Мои пальцы нашли первую пуговицу на блузке и медленно расстегнули её. Потом вторую. — Таблетка мне правда помогла, хотел купить упаковку.

Она расслабленно выдыхает, прикрывая глаза, когда я касаюсь третьей пуговицы, едва-едва.

— Драмина, — мурлычет она, подаваясь вперёд. — Ты же сам жаловался, что тебя укачивает в дороге. — Она улыбается, не открывая глаз.

Даже не знаю кто из нас полный идиот, я, что слепо доверял ей или она, которая ведётся на мои уловки. Но я не останавливаюсь, продолжаю игру — расстёгиваю четвёртую пуговицу, провожу пальцем по краю кружева. Она должна рассказать мне всё.

Она закусывает губу, стараясь не издавать лишних звуков — такая паинька, прилежная девочка. Но я чувствую, как её дыхание учащается и она теряет контроль.

— Кать, — шепчу я, касаясь губами её уха. — Ты же тогда ещё смс Эми отправляла. От моего имени. Помнишь? Она не получила.

Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Я написала, что ты задерживаешься… Что не успеваешь на рейс, как ты и просил.

— И что потом? Почему Эми ничего не пришло?

Она молчит. Я провожу пальцами по её щеке, спускаюсь к шее — легко, почти нежно.

— Ты же хочешь, чтобы между нами не было тайн, правда? Расскажи. Я не злюсь. Я просто хочу понять.

Она сглатывает, прижимается ко мне лбом. Чувствую, как она колеблется, как страх потерять то, что она так долго строила, борется в ней с последним остатком осторожности.

— Хорошо…У меня был второй телефон. Я записала его под именем Эмилии, — она поднимает глаза, в них влажный блеск. — Я всего лишь хотела, чтобы ты остался со мной. Прости.

— Какая ты у меня умная, — сказал я тихо, почти с усмешкой. А затем резко переменился. Пальцы, ещё минуту назад ласково скользившие по её телу, впились в скулы, сжимая их железной хваткой. Я рывком приподнял её лицо к своему, заставляя смотреть в глаза.

— Умная, но недалёкая, — процедил я, чувствуя, как под пальцами бьётся испуганный пульс. — Решила, что сможешь играть со мной в кукловода? Подменила контакт, удалила сообщение, дала снотворного?

Она захрипела, пытаясь отстраниться, но я только сильнее её сжимаю, впечатывая в спинку кресла.

— А теперь слушай, — произнёс я, нависая над ней. — Ещё раз решишь поиграть со мной в игры — ты окажешься в таких местах, что пожалеешь, что родилась. Как именно — я придумаю. Не сомневайся. Не только у тебя фантазия хорошо развита.

Её глаза, ещё секунду назад сверкавшие победой, наполнились ужасом. Всё её торжество рассыпалось в одно мгновение.

— Ты испортила мне жизнь. А теперь исчезни. Чтобы я больше никогда тебя не видел.

Я резко отпускаю её и отталкиваю от себя — с такой силой, что она не удерживается на ногах. Каблуки скользят по полу, она падает на колени, ударяясь о край кресла. Всхлипывает. Пытается что-то сказать — неразборчиво, сквозь слёзы, комкая слова в мольбе, которую я даже не хочу разбирать.

Смотрю на неё сверху вниз. Расстёгнутая блузка висит, обнажая кружево. Юбка задралась, оголяя задницу, — она даже не пытается прикрыться, только закрывает лицо руками и трясётся. Жалкая. Мерзкая. От неё пахнет духами, которые минуту назад казались сладкими, а теперь — приторной гнилью.

Мне противно. Противно на неё смотреть, противно от того, что я вообще до неё дотрагивался.

— Прикрой это, — бросаю я, кивком указывая на её одежду. — И проваливай.

Я отвернулся, не в силах больше наблюдать за этим цирком. Потому что в голове была только одна мысль: если бы тогда Эми получила моё сообщение — всё было бы иначе.

Признание Кати лишь подтвердило мои догадки и неоспоримый факт: я был дураком. Достаточно большим, чтобы позволить ей быть рядом. Ведь именно эти крошечные, продуманные ссоры, посеянные её руками, стали началом конца.

Теперь я знал правду, но это не принесло облегчения. Чувство вины разъедало меня изнутри. Тень Эми жила во мне, она следовала за мной повсюду: в пустой квартире, на людных улицах, в запахе дождя, который напоминал о ней. Она проникла в моё сердце так глубоко, что я решил уехать. Стереть хотя бы малую память её присутствия, пытаясь хоть немного вернуть себе покой.

Я улетел в Дубай. Там я пил — много, бездумно, заливая пустоту, которая разрасталась внутри. Днём сидел в номере, ночью выходил на балкон, дышал свежим воздухом и возвращался к бутылке. Смотрел наши старые фотографии, где мы улыбались, и набирал её номер, чтобы сбросить, едва услышав первый гудок. Я не знал, чего искал. Наверное, просто хотел услышать её голос. Хоть что-то, что вернуло бы меня к жизни. Но на самом деле, это убило бы меня ещё больше.

Прошёл месяц. Второй. Третий. Я уехал на Бали, надеясь, что смена картинки что-то изменит. Не изменилось. Начал работать — удалённо, лишь бы чувствовать, что я ещё существую. Купил квартиру в Дубае, маленькую, на одного. Мне хватало себя. Работал, пил, курил — заглушал тишину, как мог. Иногда мне казалось, что я уже привык, что научился жить без неё. Но стоило остаться на минуту без дела — и она снова была в моей голове.

На второй год до меня дошло: алкоголь и самоуничтожение не лечит. Он только разрушает. Курить стал ещё больше — ей бы точно не понравилось. Я не давал обета безбрачия, но и не бросался в постель к каждой, кто смотрел в мою сторону. Вокруг были девушки — красивые, разные, на любой вкус. С некоторыми из них мы проводили ночи, но ни одна из них не могла сравниться с Эми.

Потом вдруг появилась Милана. Я встретил её скептически: кричащие волосы, накаченные губы, спортзал как вторая жизнь. Но она была смешной. Её смех, лёгкость, умение шутить в самый мрачный день — это было редкостью. Она не просила у меня денег, была самостоятельной, обеспеченной, с характером. И как-то… завертелось.

Я не любил её. Даже не влюбился. Но с ней было спокойно, безопасно, удобно. Она могла говорить чепуху и через минуту обсуждать великих классиков. Странно, как в одном человеке умещается столько разных миров.

Всё-таки я не молодею. Пора задуматься о семье, о детях — о том, что должно наполнять жизнь смыслом. Мне показалось, что она не против разделить со мной это. Два месяца назад я сделал ей предложение. Она согласилась, не раздумывая, с такой искренней улыбкой, которая на мгновение показалась мне спасением.

И вот, спустя четыре года, я снова здесь. Приехал знакомить Милану с семьёй, вплетать её в мой старый мир, который теперь кажется чужим. Но почему-то, глядя в спину этого маленького мальчика, я почувствовал странное и мучительное беспокойство. Как будто я приехал не зря. Как будто судьба специально привела меня именно сюда, именно в этот момент.

Весь вечер Арсений не выходит у меня из головы. Я вспоминаю, как он прижимается к матери, как она инстинктивно кладёт руку ему на плечо. И эти слова, которые до сих пор звучат в ушах: «Ты похож на папу».

Я слушаю разговоры родных вполуха, смеюсь не к месту, отвечаю машинально. Мысли снова и снова возвращаются к ним двоим. К этому мальчику, к странному чувству, которое не могу объяснить. Что-то в той встрече было не так. Что-то важное ускользнуло от меня. Или я сам не захотел этого замечать.

— Ба, я встретил сына Эми. Она что замуж вышла?

— Какой там, — бабушка пожимает плечами. — Сама растит. От какого-то парня из института родила.

Я киваю, делаю вид, что мне всё равно. Но внутри уже всё кричит: нет. Это не от Дениса. У Дениса лицо мягкое, расплывчатое — нос картошкой, вечно растерянный, чуть глуповатый взгляд. А у этого мальчика черты чёткие, выточенные. Упрямый подбородок. И взгляд… не по годам взрослый. Слишком знакомый, чтобы не обратить внимания.

Я гоню от себя эту мысль. У Эми мог быть кто угодно. Она не обязана мне отчитываться. Я не имею права задавать вопросы. Не имею права даже думать об этом.

Выхожу на крыльцо, закуриваю. Горло обжигает — почти приятно. В доме тишина, старшие уже спят. Где-то наверху плещется вода, Милана что-то напевает, не замечая, как я ушёл.

Сажусь на старую лавку у забора на заднем дворе. Откидываюсь назад и выпускаю дым в холодный ночной воздух. Он рассыпается белыми кольцами, тает, и в этой пустоте я остаюсь один на один с тем, что не могу объяснить. И вдруг — звуки с соседнего участка. Я не собирался подслушивать, они сами донеслись из темноты.

Эми. И мальчик. Выходят из бани — скрип двери, хлопок дверцы. Я замираю на лавке, даже дышать перестаю. Бежать уже поздно — они рядом, услышат. Остаётся только сидеть и надеяться, что не заметят.

— Мамочка… — его голос сонный, усталый, он трёт глаза, зевает. — Сегодня даже какой-то дядя из соседнего дома приехал. А когда приедет мой папа?

Я вижу, как её рука, которая только что гладила его по голове, застывает в воздухе. Потом она резко наклоняется, подхватывает его на руки и поправляет ему капюшон.

— Сынок, сейчас не время обсуждать такие темы. Смотри как на улице холодно. Бежим скорее в дом, а то простудишься!

Она не отвечает на его вопрос. Не лжёт. Но и правды не говорит. А мне становится всё больше интересно, где отец этого мальчика. Если это Денис, то почему он не с ними?

Они идут дальше, я пытаюсь отодвинуться в тень, и случайно задеваю рукой грабли. Инструмент с лязгом падает на жесткую землю, звук разносится по всему двору.

— Чёрт! — шиплю я, хватаясь за них, но уже поздно.

Эми резко оборачивается на звук. Смотрит прямо на меня, и в её глазах испуг. Я сижу как вкопанный, будто это поможет мне стать незамеченным. Почти потухшая сигарета обжигает пальцы, но я не обращаю на неё внимания, глядя на Эми. Мальчик что-то говорит, тянет её за рукав, но она не отвечает. Её лицо напряжено, губы плотно сжаты, она прижимает к себе сына, будто я могу его отнять. Она боится не меня. Она боится, что я слышал. Что я понял кто этот мальчик. И в этот момент я понимаю всё.

Я не смыкаю глаз всю ночь. Лежу, глядя в потолок, считаю трещины, но мысли всё равно возвращаются к одному. Они накатывают снова и снова, не давая ни минуты тишины.

А если это правда? Если то, что я боюсь предположить, — не игра моего больного воображения? А если нет? Если я спрошу Эми — и окажусь просто жалким, брошенным мужчиной, который не может отпустить прошлое и ищет смыслы там, где их нет?

Мне уже нечего терять. И уж точно не стоит думать о том, что подумает обо мне бывшая. У меня есть невеста, я скоро женюсь — мне должно быть всё равно. Но почему-то при виде Эми, даже спустя столько лет, даже после того, как я почти убедил себя, что забыл, мне до сих пор тяжело находиться рядом с ней. Это как идти босиком по осколкам и улыбаться.

Беременность не изменила её. Она осталась той же — хрупкой, но несгибаемой. Той, кто когда-то заставил меня поверить, что можно любить без оглядки.

Я думаю о ней так, как не имею права. Не после всего, что мы пережили. Не после лжи, не после боли, не после четырёх лет, в которых я учился жить без неё. И уж точно не тогда, когда рядом со мной спит моя невеста, доверчиво прижавшись к моему плечу.

Милана переворачивается во сне, кладёт руку мне на грудь. Её дыхание ровное, доверчивое. Она уверена в завтрашнем дне. В нас. Во мне. А я лежу и думаю о другой женщине. О её сыне. О взгляде, к которому у меня слишком много вопросов. И впервые за долгое время мне по-настоящему стыдно.

Утро серое, сырое. Небо будто специально — под стать тому, что у меня внутри.