Глава 20

Глава 20

Я отпрашиваюсь с работы пораньше, еду за сыном и успеваю забрать его до тихого часа. Сегодня я хочу быть рядом. Смотреть, как он бегает, смеётся, трогает моё лицо своими тёплыми ладошками. Мне нужно доказать себе, что мы — это уже целый мир. Что тот выбор, который когда-то казался мне катастрофой, на самом деле был самым верным, что я сделала в жизни.

— Мамочка, — Сеня болтает ногами, размазывая подтаявшее мороженое по вафельному стаканчику. — А когда мы поедем к бабуле с дедулей?

Я улыбаюсь. В детском кафе пахнет ванилью и молочным шоколадом, и мне так хочется, чтобы эта беззаботность осталась с нами подольше.

— Если хочешь, можем доесть мороженое и поехать прямо сейчас. — Хочууу! — он чуть не подпрыгивает на стуле. — А дядя Алик поедет? Он обещал научить меня управлять роботом!

— Сейчас позвоним и узнаем.

Я набираю номер, Сеня замирает, сжимая свой стаканчик, и смотрит на меня с таким нетерпением, будто от звонка зависит, будет ли у него ещё одно мороженое.

— Привет, братишка, — говорю я, и Сеня тут же пододвигается ближе, прижимаясь к моему боку. — Тут Сеня интересуется: не хотите ли на выходные к родителям? Он по вам всем очень соскучился.

— Ого, — в голосе Алика радость. — Мы только за. Как девчонки проснутся, начнём собираться.

Девчонки. Два года назад у Алика и Леси родилась Мария — с мамиными глазами и папиным упрямым подбородком. Алик в дочке души не чает: носит на руках, целует в макушку, смотрит на неё так, будто на свете больше ничего не существует.

Я люблю Марию не меньше Сени. С самого первого дня — с тёплого свёртка, который Леся вложила мне в руки дрожащими пальцами. Я была рядом с ней всю беременность так же, как она — со мной. Мы делили страхи, бессонные ночи, сомнения и надежды, будто материнство стало нашей общей территорией, без права на одиночество.

Мария для меня — не просто племянница. Она — часть меня. Ещё одно сердце, за которое я отвечаю.

Чтобы носить в себе столько любви после всех страданий, нужно иногда напоминать себе: любовь заключается не только в боли и преодолении. И лучшее место, чтобы не забывать об этом, — родное пристанище, где от меня не ждут подвигов. Здесь мои близкие. Те, кто знал меня ещё до всех этих «надо», «должна» и «справляйся сама». Те, кто всегда был рядом — даже когда я сама от себя отворачивалась.

Сеня, едва машина останавливается, выпрыгивает наружу и с визгом несётся к Джесси. Пёс радостно крутится, путаясь под ногами, а папа уже стоит у крыльца — с гордо поднятой рукой и огромным чупа-чупсом.

— Пааап, — я закатываю глаза, — ну я же говорила, не надо столько сладкого. Потом зубы болеть будут.

— Ой, не учи, — отмахивается он и хлопает меня по плечу так, что я невольно качаюсь. — Тебя вырастил — и вон какая красавица получилась. А ты, между прочим, сгущёнку ложками ела.

— Поэтому у меня на всех садиковских фотках зубы чёрные, — бурчу я, закатывая глаза, но уголки губ уже предательски ползут вверх.

— Так это же молочные! — он разводит руками, будто это всё объясняет. — Выпадут, новые вырастут. Ещё красивее будут.

— Тебя всё равно не переубедишь.

Сеня тем временем уже вовсю крутит в руках огромный чупс, не веря своему счастью. А я бросаюсь к маме, обнимаю так крепко, будто она может удержать меня над пропастью. Её ладонь гладит меня по спине, и я будто снова становлюсь маленькой девочкой, которую она может защитить от всего мира.

— Надолго вы? — мама окидывает Сеню взглядом — проверяет, насколько вырос. Она всегда замечает даже мелочи, хотя мы приезжаем довольно часто.

— До воскресенья. Ты же знаешь — работа, садик. И кстати, вечером обещал Алик приехать.

— Ура! — Сеня, услышав знакомое имя, уже рвётся вперёд, к калитке. — Сеня, стой! Он приедет только вечером. — Перехватываю его за капюшон, пока он не удрал в сад ковыряться в песочнице. — Бегом переодеваться!

Сеня, путая пуговицы, уже вываливает маме всё, что случилось в саду за неделю — тараторит, не замолкая, пока я меняю его одежду. Как только последняя пуговица встаёт на место, мама ловко подхватывает его на руки.

— А пойдём, мой хороший, — звенит её голос, — я тебе новую кормушку для птиц покажу. Мы с дедом Сашей смастерили, столько скворцов прилетело!

Сеня тут же забывает про садик и пускается в расспросы про пернатых. Мама выходит с ним в коридор, оборачивается ко мне на миг, подмигивает — мол, отдыхай — и дверь за ними мягко закрывается.

Я остаюсь одна и первым делом собираю волосы в небрежную гульку — укладка, над которой я старалась утром, летит к чёрту, и это такое блаженство для волос. Рубашка и юбка отправляются на спинку стула, на смену им приходят растянутые спортивные штаны. Осталось чем-то прикрыть верх.

Открываю шкаф, где осталась только старая одежда — выцветшие свитера, пижамные штаны. На дне нахожу серую застиранную худи и чёрную футболку. Слишком знакомую, чтобы не вздрогнуть.

Четыре года прошло, а я так и не смогла от неё избавиться — рука не поднимается. Она помнит всё: как мы с Марком впервые остались наедине, как я плакала, когда потеряла его. Я почти не выпускала её из рук, когда лежала с большим животом. Прижимала её к лицу и вдыхала его запах — пока он не выветрился окончательно.

Сегодня слишком много воспоминаний о прошлом. Пора занять свои руки землей. Копание в грядках стало моей любимой медитацией ещё когда Сене не было и года. Я выдёргиваю сорняки, и каждый корень, вырванный из земли, забирает с собой частичку тревоги, которая копилась во мне.

Сеня возится рядом — изучает бабушкины растения, трогает листья, задаёт бесконечные вопросы: «А это что? А это можно есть? А почему у этого цветка такие колючки?». Я отвечаю на ходу, не поднимая головы, и улыбаюсь его любопытству. Он наклоняется к кусту смородины, принюхивается, морщит нос, потом поворачивает голову — и в ту же секунду срывается с места, как маленькая ракета. Его ножки мелькают по траве, он бежит вприпрыжку, выкрикивая что-то радостное, но совершенно неразборчивое. Глаза горят, волосы развеваются, и даже на расстоянии я чувствую его восторг.

Из калитки заходят двое — Алик с маленькой Машенькой на руках. А следом, придерживая дверцу, Леся — с улыбкой до ушей, с лёгкой походкой.

— Дя-дя-а! — вопит Сеня, повисая у Алика на ноге. — Мы вас уже заждались!

— Ох, боец, — смеётся Алик, взъерошивая Сене волосы. — Ты нас чуть с ног не сбил.

Машенька хихикает, глядя на Сенины прыжки, и тоже начинает выбираться из отцовских рук — тянется к нему.

— Вы вовремя, — говорю я, подходя к Лесе. Она обнимает меня одной рукой, второй придерживая объёмную детскую сумку.

— Мы не могли пропустить твою медитацию на грядках, — подмигивает она. — Ты, говорят, тут третий час копаешься. Всё выкопала?

— Почти. Осталось немного. Но теперь, кажется, у меня появились помощники.

— Ой, только не я, — Леся выставляет вперёд ладони, будто защищаясь. — Я с землёй на «вы». Моя стихия — это асфальт и кофейни. Самое большое растение, которое я не убила, — кактус, и то он, кажется, только на жалости ко мне держится.

Алик усмехается, потрепав её по плечу:

— Это правда, она у нас даже петрушку от укропа не отличает.

— Зато я умею заказывать пиццу и делать вид, что сама испекла, — парирует Леся.

Я улыбаюсь, забираю у неё из рук сумку и киваю в сторону дома:

— Пойдёмте все в дом. Мама там, кажется, весь стол заставила: и картошка с укропом, и пироги, и её фирменный салат.

Сеня, услышав команду, что-то напевая под нос про трактор, почти бегом, поднимается по лестнице.

— Осторожно, тут ступеньки! — предупреждает он важно и забегает в дом.

Мы идём следом, не торопясь. На входе нас встречает Джесси. Она радостно виляет хвостом, трётся о наши ноги, тычется мокрым носом в ладони, а потом срывается с места и бежит к столу — там уже сидит Сеня, болтая ногами и нетерпеливо оглядывая тарелки.

— Сеня, руки мыл? — спрашиваю я.

— Ага! — показывает ладошки, слишком чистые для того, кто копался в песочнице.

Мама ставит на стол огромную миску с картошкой, я расставляю тарелки. Алик и Леся усаживаются напротив.

— Мамочка, а где мой робот? — шепчет Сеня, потянувшись к моему уху.

— В машине. Я же говорила, он рядом с твоим креслом лежал.

— А можно его забрать? — он уже сползает со стула, ноги ищут пол.

— Сначала поешь, — я возвращаю его на место.

— Ну ма-амочка, можно сейчас? Ну пожалуйста-пожалуйста!

— Ладно, только подожди минутку, я тебе куртку принесу.

Он кивает, сжимает губы и замирает на стуле, старательно изображая послушание. Я быстро поднимаюсь на второй этаж и на ходу достаю из шкафа его куртку. Спускаюсь — стул пуст. Сени нет.

— Сеню не видели? — спрашиваю у домашних, поглощённых беседой.

— Он же тут сидел, — мама растерянно смотрит на пустое место.

Я даже не дослушиваю маму. Разворачиваюсь и бегу к выходу. Этот непоседа вечно пользуется тем, что я отвлеклась на секунду. Вылетаю на крыльцо, чуть не споткнувшись о Джесси и кричу:

— Сеня, ты куда без меня… — голос звучит зло, но тут же застревает в горле.

За воротами, у припаркованной машины, на корточках сидят двое взрослых и мой сын между ними.

Я узнаю одного из них раньше, чем успеваю подумать. Спина, плечи, идеальная линия челюсти — всё как в тумане, но я помню каждую деталь. Будто и не было четырёх лет. Будто я всё ещё та растерянная девчонка, которая ждала его в аэропорту, а он не прилетел.

Рядом с ним девушка. Слишком яркая для нашей улицы: длинные ногти, блестящая куртка, губы — будто нарисованные. И волосы — светлые, почти белые, спадают на плечи гладкими прядями.

Но взгляд мой скользит мимо неё, потому что там, на корточках, прямо у их ног, стоит моё солнце. Сеня. Он что-то горячо объясняет, размахивает руками, не замолкая ни на секунду. А Марк слушает, склонив голову, словно не замечает ничего вокруг — кроме этого маленького мальчика.

— … и этот робот настоящий, представляешь? — Сеня говорит взахлёб, почти не дышит. — Он умеет ходить и стрелять!

— Серьёзно? — Марк наклоняет голову, улыбается. — Прямо стрелять?

— Ага! — в Сенином голосе восторг. — Мне дядя Алик обещал показать, как им управлять!

Ноги становятся ватными, и я на секунду забываю, зачем вышла на улицу. Но мой самый большой секрет, который висит сейчас на волоске, заставляет меня двигаться.

— Арсений, — мой голос звучит резче, чем я хотела.

Сеня оборачивается, и его лицо озаряется улыбкой.

— Мамочка! А мы тут с дядей разговариваем!

С дядей.

Марк поднимает голову. Наши взгляды сталкиваются. Я смотрю на него и жду. Сама не знаю, чего — может, хоть тени удивления, может, растерянности, может, того, что он тоже почувствует этот удар под дых. Но ничего. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.

— Привет — говорит он первым, выпрямляясь и его голос такой спокойный, словно, между нами, ничего не было. Никогда.

— У вас такой общительный мальчик! Просто чудо! — девушка подаётся вперёд, её улыбка слишком широкая, голос слишком звонкий. — Марк мне столько рассказывал про здешние места! Говорил, соседи такие милые, как уютно здесь. И правда — очаровательно. Я, кстати, Милана. — Она ждёт, что я назову себя, но я молчу и лишь накидываю куртку на плечи сына.

Я не смотрю на неё. Потому что чувствую, как её присутствие раздражает каждую клетку. Не потому, что она мне не нравится. А потому что она рядом с ним. Потому что он приехал не один. Потому что у него есть кто-то, а у меня — только этот, ком, который не проглатывается.

— Спасибо, — отвечаю я сухо, подходя ближе и инстинктивно кладя руку Сене на плечо. Он тут же прижимается ко мне боком. И я замечаю, как Марк внимательно смотрит на это движение.

— Так это твой сын? — он дёргает бровью, и я вижу, как его лицо становится серьёзнее.

— Да, — отвечаю коротко. Без объяснений. Смотрю ему в глаза и не отвожу взгляд. Пусть видит, что меня не пугают эти вопросы.

— А сколько тебе лет, Арсений? — переводит он взгляд на сына, засовывая руки в карманы.

— Тли! — Сеня показывает три пальца и тут же, не давая мне опомниться, выпаливает: — А ты мамин друг?

— Да, — выдыхает он, и я чувствую, как он подбирает слова. — Мы с твоей мамой… давно знакомы. Мы раньше дружили.

Марк вытаскивает руки из карманов, и разводит их в стороны, как фокусник, у которого ничего нет. Потом щёлкает пальцами и «находит» за ухом Сени маленькую конфету, которые обычно стоят на ресепшене.

— Это тебе от дяди Марка! — серьёзно говорит он. Сеня в шоке трогает своё ухо, а потом хохочет.

— Как ты это сделал? Покажи ещё! — он тянется к Марку, хватает Марка за палец. — Мам, ты видела? Он волшебник!

Марк смеётся — мягко, чуть хрипловато, и в этом смехе я слышу то, чего боялась услышать: искренность. Он позволяет Сене крутить свою руку, рассматривать ладонь, заглядывать в пустые карманы.

— Ничего нет, — бормочет Сеня разочарованно. — А леденец где был?

— Это магия, — подмигивая отвечает Марк.

Сеня замирает, поднимает голову, смотрит ему в лицо. Долго. Прищуривается, будто видит впервые. Или, наоборот, будто всегда его знал и пытается разглядеть что-то новое.

— А ты… — он наклоняет голову, хмурится, потом вдруг улыбается во весь рот. — Ты добрый, дядя Марк и похож на моего папу.

У меня на миг подкашиваются колени — еле удерживаюсь на ногах. Глубокий вдох — и я слишком резко открываю дверь машины, хватаю робота, лишь бы занять руки и выиграть пару секунд, чтобы прийти в чувство. Нужно уходить. Срочно. Пока Сеня не сказал ещё что-нибудь — по-детски невинное и потому особенно опасное.

— Сеня, пойдём. Робот уже у меня.

Я крепко беру сына за руку и почти тяну за собой, стараясь не смотреть назад. Сеня упирается, оборачивается через плечо, машет леденцом и кричит:

— Пока, дядя! Приезжай ещё!

Марк остаётся позади, но мне не становится легче. Мне больно так, что хочется закричать, остановиться, развернуться, сказать правду. Но я иду. Потому что он не заслужил. Не после четырёх лет тишины. Не после того, как посмотрел на меня, будто я для него — пустое место.

Как только дверь закрывается за мной, слёзы вырываются наружу. Я их пытаюсь сдержать — дышу рвано, сглатываю, но они всё равно текут.

— Сеня, иди к бабушке. И больше никогда… никогда не выходи на улицу один. Слышишь меня? Никогда.

— Мамочка… ты что плачешь? — его голос становится испуганным, он тянет руку к моему лицу.

Я перехватываю его ладошку, целую в пальцы и улыбаюсь — сквозь слёзы, как умею.

— Нет, солнышко. Это аллергия на цветение. Ты же знаешь, мамочка никогда не плачет.

Сеня задумывается, потом кивает, видимо, вспоминая, что аллергия у мамы действительно бывает. Я разуваю его, снимаю маленькие ботиночки, ставлю в угол.

— Бабушка, — звучу я как можно ровнее, поднимаясь с колен. — Вы присмотрите за ним? Мне нужно… мне нужно на минуту в комнату.

Мама поднимает на меня глаза, и что-то в её взгляде меняется. Она видит мои слёзы, но не спрашивает ни о чём — только откладывает полотенце и кивает.

— Иди, конечно. Сеня, пойдём, я там такой суп вкусный приготовила.

Сын уже забыл про мои слёзы, тянет бабушку за руку к столу. А я разворачиваюсь и почти бегу по коридору, на ходу сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться раньше времени.

Дверь за спиной захлопывается с глухим стуком. И всё, что я сдерживала весь день, рвётся наружу. Сначала Денис, который перечеркнул четыре года самобичевания. Теперь Марк, вдруг заявился и делает вид, что мы старые знакомые. Они что, все сговорились? Решили добить меня аккуратно, по очереди? Вселенная, пожалуйста… хватит. Моё сердце скоро не выдержит.

В дверь тихо стучат.

— Эм… можно? — раздаётся осторожный голос Леси.

Я отвечаю, чтобы она входила и тут же ухожу к окну. Слышу, как она проходит, садится на край кровати, как Маша что-то лепечет у неё на руках.

— Я тут посижу, ладно? Покормлю Машулю.

— Конечно, — киваю, не оборачиваясь.

— Эми, что случилось? Ты так резко убежала… — она пытается улыбнуться, я слышу это в голосе. — Будто привидение увидела.

Я бы хотела улыбнуться в ответ, но это слишком похоже на правду. Он и есть моё привидение. Только призраки не появляются при свете дня и не раздают конфеты детям.

— Марк здесь.

Леся замирает. Я вижу в отражении окна, как она перестаёт гладить Машу. Как она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня огромными ошарашенными глазами.

— Как здесь? Он же теперь в Дубае живёт. Или, где он там был?

— Был. Теперь, как видишь, нет. Он прямо в соседнем доме и не один.

Я стараюсь отвечать равнодушно, чтобы убедить себя и Лесю, что мне плевать на него. Что я давно забыла этого человека и он меня больше не интересует, но почему тогда я всё ещё лью слёзы и размазываю их по своим щекам?

— Боже… — Леся вдруг начинает говорить тише, и я чувствую, как она боится следующего вопроса. — Он уже видел Сеню?

— Да, они даже поговорили, — я отворачиваюсь от окна и смотрю прямо в глаза Леси. — Знаешь, что сказал Сеня? Что он похож на папу. Как думаешь, сколько времени понадобится Марку, чтобы сложить два плюс два? Арсений чёрт возьми его копия и чем чаще он будет мелькать перед Марком, тем быстрее он это поймёт. Поэтому, мы завтра же должны уехать, пока никто ничего не заподозрил. Так будет безопаснее и лучше для всех.

— Подожди, — Лёся хмурится. — Откуда Сеня вообще знает, как выглядит его отец? Он же его никогда не видел.

— Он видел фотографию с вашей свадьбы. Там Марк обнимает меня. Целует. Я сказала, что это мамин друг, но Сеня…ты же его знаешь, если он что-то придумает его не переубедить. При виде фотографии он постоянно твердит, что только мама и папа могут целоваться в губы.

Это единственная фотография, которую я оставила на память о Марке и, кажется, это была ошибка.

— Если уедете — он точно что-то заподозрит. — Может лучше остаться и продолжать делать вид, что Сеня от Дениса? Если вдруг ты не передумала рассказать…

— Нет. Никогда. Ты бы видела, кто с ним, — я прижимаю ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце. — Я не отдам своего сына в жизнь, где его будет воспитывать такая… Сеня — мой. Я его родила, вырастила, отвечаю за него. И защищу, даже если придётся снова бежать.

Я понимаю: это только начало. И прошлое не просто вернулось. Оно собирается потребовать ответ.