Глава 24

Глава 24

Марк

Я сижу в машине, курю и смотрю на окна, в которых до сих пор горит свет. Эми ещё не спит. Как и я. Наверное, тоже прокручивает в голове всё, что сегодня произошло.

Мне совсем не хотелось уходить. Я боялся, что стоит мне закрыть за собой дверь — и всё исчезнет. Что это был просто сон. Что утром я проснусь в своей квартире и ничего этого не было.

Сегодня я понял одну вещь: я хочу быть частью жизни сына. Не набегами, не только по выходным. Я хочу быть тем, кто завязывает ему шнурки, когда они развяжутся в третий раз подряд. Я хочу знать, какая каша ему нравится, а какую он тихонько отодвигает, когда я отворачиваюсь. Я хочу быть его отцом. Не по документам. По-настоящему. Чтобы он знал, что я больше никуда не исчезну. И, к собственному огорчению — а может, наоборот, к счастью, — я должен признать: Эми справилась. Одна. Она растит его сильным, внимательным, добрым. Сеня — замечательный. Каждый родитель мечтает о таком ребёнке. Но всё же одна мысль не даёт покоя: а что, если бы тогда… если бы Эми доверилась мне? Рассказала о беременности? Мне не пришлось бы сейчас сидеть в машине, травиться дымом и уезжать от собственного сына, чувствуя себя незнакомцем в его жизни.

Теперь мне придётся учиться быть рядом. Учиться выстраивать отношения с Эми заново — не как с женщиной, которую любил, а как с матерью моего ребёнка. Я не хочу, чтобы Арсений рос среди напряжения и недосказанности, не хочу, чтобы однажды ему пришлось выбирать сторону, между нами.

И есть ещё одно — самое сложное. Мне нужно познакомить его с Миланой.

Я рассказал ей всё. В тот день, когда Эми бежала от меня, как от огня. Рассказал, как есть, без оправданий и попыток смягчить правду.

Милана не обиделась. По крайней мере, так она сказала. Но я видел больше — её сдержанную обиду и неловкость, которая пряталась за спокойствием. Она призналась, что чувствует себя странно, почти нелепо, вспоминая то знакомство с Эми, которое теперь обрело совсем другой смысл.

Она приняла мою правду. Сегодня без колебаний отпустила меня к Арсению, хотя я видел в её взгляде пряталась ревность. И постарался объяснить и убедить — что между мной и Эми давно всё в прошлом. Но почему-то, когда я произносил эти слова, внутри появилось странное необъяснимое чувство. Я давно решил, что она — прошлое. Или просто убедил себя в этом?

Сегодня за ужином меня охватило неожиданное умиротворение. И это не только потому, что рядом был Арсений. Я смотрел на Эми. Её улыбка, мягкая и настоящая, возвращала меня к прошлому, к той, которую я хранил в памяти. И понял, как на самом деле всё это время сильно скучал по ней.

В кафе она была другой, почти незнакомкой, красивой до боли и одновременно недосягаемой. Не моей, и от этого сердце сжималось. Я видел, как она боролась с собой, как каждое слово давалось с усилием. Я должен был кричать, злиться, выяснять, требовать объяснений, но не смог, одна её слеза — и все мои установки превратились в прах. Я принимал всё, что она говорила, без споров, без обвинений, хотелось лишь одного — поддержать, дотронуться, убедить, что она не одна. Я потянулся к ней, и она отдёрнула руку, будто я был её самым настоящим кошмаром. Она ломает меня и с каждым разом всё сильнее.

Дома ждёт невеста, а я остаюсь один в машине, думая о другой женщине. О той, которая, ненавидит меня. И самое страшное — я всё ещё не могу быть к ней равнодушен. И в этот момент на экране появляется сообщение.

Эми: «Хватит курить, моему сыну нужен здоровый отец».

Нужен, цепляюсь за это слово, как за тонкую ниточку, и улыбаюсь. Глаза сами поднимаются к окну — она там, с телефоном в руках, печатает что-то.

Эми: «Можешь забирать его, когда захочешь, я не против. Из тебя выйдет хороший папа.».

Марк: «Спасибо. Ты стала прекрасной мамой».

Она что-то пишет, точки останавливаются, потом снова появляются.

Эми: «Я знаю. Ещё раз — доброй ночи, Марк».

Марк: «Сладких снов, Эми».

Всего пара смс, всего несколько слов. Но мне хватает этого, чтобы ощутить надежду — надежду, что мы можем быть нормальными. Что где-то между прошлым и настоящим ещё есть место для будущего.

***

Детский сад был почти пустой, лишь несколько детей бегали по площадке. Я стоял у калитки, держа коробку с игрушкой в руках, и наблюдал за Сеней. Он сидел в песочнице, сосредоточенно строил маленький город из мокрого песка, и казался совершенно погружённым в свои игры.

Я делал шаг за шагом, медленно, почти на цыпочках — будто боялся испортить этот хрупкий миг.

— Привет, Арсений,

Он поднял голову и несколько секунд просто смотрел на меня, потом его глаза загорелись — ярко, так, что у меня остановилось дыхание.

— Папа?.. — произнёс он тихо, осторожно, словно проверяя, что я всё ещё здесь.

Я кивнул. Улыбка вышла неровной, но искренней.

— Я принёс тебе подарок.

Он замер, а потом схватил коробку и открыл её, нетерпеливо и торопливо. Внутри была машинка на пульте управления. Его лицо озарилось детской радостью, такой настоящей и беззащитной.

— Ого! Для меня?!

— Да, надеюсь, тебе понравится.

Он поставил машинку рядом с остальными игрушками и внимательно её осмотрел, будто запоминал всё до последней мелочи. А потом обнял меня всем телом, крепко, заставив меня нервничать ещё сильнее.

— Я боялся, что ты больше не придёшь.

Я присел на корточки, чтобы быть на уровне его глаз.

— Я больше никуда не денусь.

Он расправил плечи, глаза заблестели, и я заметил, как уголки его рта дрогнули.

— Я подумал, что мы никогда и никуда не выбирались вдвоём. И нам нужно это исправить, — продолжил я, осторожно касаясь его руки. — Куда пойдём? Ты выбираешь.

— На батуты! — выкрикнул он и уже через секунду тянул меня за руку к выходу.

Мы смеялись, летали, и я понял, что он выносливее меня. Потом он сказал, что обязательно нужно съесть мороженое. Мы взяли по одному, он ел своё аккуратно, сосредоточенно, как всё в своей жизни. И именно тогда, будто случайно, к нам присоединилась Милана.

— Сын, помнишь Милану? — осторожно спрашиваю я.

— Привет, — улыбается она и машет ему рукой.

— Да, помню, — отвечает он, оценивающе проводя взглядом по Милане. — Весёлая тётя.

Я ухмыляюсь, Милана смеётся — легко, без обиды.

— Мы немного побудем все вместе? — предлагаю я, протягивая руку к Сене.

— Нет, — он вдруг хмурит брови, вжимает голову в плечи.

— Почему? — теряется Милана, её улыбка гаснет, она делает шаг назад, сцепляет пальцы перед собой.

Сеня сжимает губы, плечи напряжены.

— Я думал, ты будешь дружить только с моей мамой, — говорит он, глядя в сторону.

— Но, сынок…Милана тоже хочет дружить с нами.

— А я хочу домой. К маме.

Он складывает руки на груди, отворачивается, демонстративно глядя в стену и идёт к выходу всем своим видом показывая недовольство.

— Прости, — тихо говорю я Милане. — Я не думал, что он так отреагирует.

— Всё нормально, — уверяет меня, слегка склонив голову — Ты только появился в его жизни. А тут ещё я. Ему нужно время.

Мы идём следом за Сеней. Я машинально обнимаю Милану за плечи, прижимаю к себе и целую в щёку — просто по привычке, почти не думая. Я благодарен ей за понимание.

В этот момент Сеня оборачивается. Недовольно топает ногой и ускоряет шаг. Я тут же догоняю его, опускаюсь на корточки, кладу руку ему на спину

— Эй, что случилось?

Он смотрит на меня исподлобья, сжимая руки в кулаки.

— Я видел фотографию, где ты целуешь маму. Ты что… её больше не любишь?

— Люблю, — отвечаю сразу, даже не думая над ответом.

Он моргает, глаза сужены, в них смешались недоумение и тревога.

— Тогда зачем тебе эта тётя? — кивает в сторону Миланы, которая стоит чуть поодаль, притворяясь, что разглядывает витрину.

Я глубоко вдыхаю, сердце стучит сильнее. Не знаю, что сказать, и не хочу его огорчать. Сеня ещё сильнее хмурится, плечи напряжены, взгляд острый.

— Воспитательница сказала, что целуются только мама и папа. А она… — он кивает на Милану, — она не моя мама.

Я на секунду теряюсь и придумываю какую-то ерунду на ходу.

— Иногда взрослые целуют друг друга по дружбе.

— Не верю… — бурчит он. — Мама никогда не целовала другого дядю.

Фраза бьёт прямо в сердце. Я сглатываю, чувствуя, как внутри всё напрягается.

— Потому что у твоей мамы есть ты.

Он молчит, глаза опущены, потом слегка пожимает плечами, словно решает оставить этот разговор.

— Всё равно хочу домой. К маме.

— Хорошо, — киваю я. — Поехали домой.

Милана подходит сама, неловко, будто боясь сделать лишний шаг.

— Мне, наверное, пора. Было приятно с тобой познакомиться, Сеня.

Он смотрит на неё настороженно, но всё же кивает.

— Пока.

— Пока, — улыбается она и переводит взгляд на меня. — Жду дома.

— Конечно, — отвечаю я.

Она садится в такси, машет рукой и уезжает. Я остаюсь на месте, ощущая странное облегчение — и тут же корю себя за это.

Сеня молчит почти всю дорогу, болтает ногами, смотрит в окно. Уже во дворе он вдруг оживает.

— Пап… — осторожно произносит он.

Я напрягаюсь. Запомнил эту интонацию: за ней всегда следует вопрос, на который у меня нет готового ответа.

— Да?

— А ты маму поцелуешь?

Внутри всё переворачивается. Я даже по тормозам давлю сильнее, заставляя машину дергаться. Как объяснить трёхлетнему человеку, что, между нами, с его мамой больше нет поцелуев? Что один поцелуй — это не просто прикосновение, а невидимая нить, которая связывала нас, когда мы верили друг другу. А теперь эта нить порвалась и зашить её одним движением губ нельзя. Для этого нужно простить. По-настоящему, глубоко, до дна. А мы пока даже стоять рядом нормально не можем. Она смотрит на меня так, будто я предатель. Я на неё — будто она скрывала от меня целую жизнь. Между нами, не поцелуй — между нами пропасть. Я провожу рукой по лицу, оборачиваюсь к сыну и ловлю его невинный взгляд.

— Понимаешь, Сень… Мама и я, мы пока не знаем, как нам быть. Мы давно не виделись, и нам нужно привыкнуть друг к другу. Поцелуи — это когда люди уверены, что хотят быть вместе.

Он хмурится, не совсем понимая.

— Но ты ведь папа, а папы целуют мамочек.

Я сглатываю. Кажется, этот маленький человек знает о жизни больше, чем я. В его мире всё просто: папа целует маму, мама улыбается, и все счастливы. Я смотрю на него, на этот серьёзный взгляд, и чувствую, как рушатся мои взрослые оправдания.

— Это не так просто, Сеня, но ты прав. Папы целуются с мамами. Просто… я боюсь, что мама не захочет. И тогда мы все расстроимся.

— А ты попробуй. Мама обрадуется. она вчера так долго смотрела на ту фотографию и грустила — он огорчённо вздыхает. — А когда ты был в гостях она улыбалась.

— Пап, — добавляет он уже шёпотом, — если ты её поцелуешь, значит ты правда мой папа.

Я закрываю глаза на секунду и не знаю, как ему отказать — наша связь только начинает складываться. Но внутри всё сжимается от одной мысли: как отреагирует Эми, если я вот так, начну её целовать?

Достаю телефон и, почти не глядя на экран, набираю сообщение — с нервной усмешкой, чтобы хоть как-то разрядить себя:

«Сеня убеждает меня поцеловать тебя. В его мире мама с папой должны целоваться. Пожалуйста, подыграй. Не хочу его расстроить»

Отправляю и смотрю на экран. Сейчас она прочитает. И мне почему-то кажется, что я снова, как мальчишка, жду ответа на первое признание.

Приходит сухое: «Ок.»

Я усмехаюсь. Ну да, чего я ждал? Она всё сделает ради сына.

Прячу телефон, открываю дверь. Мы с Сеней заходим в подъезд. Я стою на пороге, пока Эми помогает ему раздеться. Аккуратно расстёгивает молнию, сразу замечает пятно на футболке от мороженого. Она не ругает, только качает головой — с мягкой укоризной, которая больше похожа на ласку.

— Мам, — вдруг говорит Сеня, втягивая носом воздух. — Ты что, мой любимый пирог пекла?

— Да, — улыбается она. — А у тебя что, новая машинка?

— Да! — Сеня тут же оживляется и прижимает её к груди, будто это сокровище. — Это мне папа подарил.

«Папа». Каждый раз, когда он произносит это слово, я чувствую, как внутри что-то переворачивается. Он говорит это с таким восхищением, будто я не просто купил ему игрушку, а совершил нечто великое.

— Пап, — не унимается он, — ты любишь сметанный пирог? У мамы такой вкусный. Пошли чай пить? Только сначала поцелуй маму.

Улыбка на лице Эми тает. Я вижу, как её глаза на секунду расширяются — в них мелькает что-то, похожее на панику. Или растерянность. Сеня переводит взгляд с меня на неё, и я понимаю: он не отступит

Я делаю шаг к ней и быстро целую в щёку — осторожно, почти не касаясь её.

— Не-е-ет! — возмущается Сеня. — Так нечестно. Ты обещал в губы!

— Я такого не обещал, маленький жулик, — улыбаюсь я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Он хмурит брови и складывает руки на груди.

— Если вы не поцелуетесь в губы, значит, вы меня не любите. И я обижусь на вас.

У Эми дёргается уголок губ. Она смотрит на Сеню, и я вижу, как она борется с желанием рассмеяться. Потом она смотрит на меня, и в её взгляде я читаю: робкое «давай», которое она не решается произнести вслух. Словно мы снова стоим у машины, и я целую её в первый раз.

Моё сердце безумно бьется, наверное, как и её сейчас. Кажется, я даже слышу его. Я наклоняюсь и целую её в губы — мягко, бережно, словно она фарфоровая кукла, которую можно разбить одним неловким движением.

Эми на секунду закрывает глаза. И в этом коротком мгновении я чувствую, как она позволяет себе расслабиться.

— Доволен? — спрашивает она у Сени, растерянно поправляя и без того идеальную прическу.

— Да! — бодро объявляет сын, уже теряя интерес. — Теперь пошли есть пирог!

Мы оба мнёмся, неловко переглядываясь, как подростки. Я смотрю на Эми и понимаю, что этот вечер я запомню навсегда. Даже если ничего подобного больше не случится.

Мы всё-таки добрались до кухни. Сметанник пах детством и ванилью. Сеня съел два куска, вымазался в сметане, и Эми, смеясь, вытирала его салфеткой. Разговоры были простыми, ни о чём, но я слушал их голоса и не мог поверить, что это происходит на самом деле.

Потом мы вместе укладывали его. Он уснул почти сразу, прижав к себе машинку, и я долго стоял в дверях, слушая его сопение. Вдруг я почувствовал, как Эми встала рядом — так близко, что я слышал каждый её вздох. Я бы мог простоять так всю жизнь, но она зевнула, прикрыв рот, и я понял: мне пора.

Мы вышли в коридор. Я накинул куртку, застегнул молнию. Эми прикрыла дверь в комнату и прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.

— С этой воспитательницей надо поговорить, — казала она, и я заметил, как её пальцы теребят край воротника. — Иначе дети скоро и родителей целовать перестанут.

Я усмехнулся, засунув руки в карманы.

— Мир стал слишком строгим к нежности, — сказал я, глядя на неё.

Она протянула руку и машинально расправила край куртки, который постоянно загибается. Я сглотнул, чувствуя мимолётное тепло её пальцев на шее.

Мы замерли у двери. Пауза затянулась, но никому не хотелось её прерывать.

— Спасибо, — сказала она вдруг. — За то, что он улыбается.

— Это мне спасибо? Это ты… невероятная мама.

Она опустила взгляд, и её пальцы заскользили по рукаву моей куртки. Медленно, будто она тоже хотела быть ближе. Я сделал шаг. Не знаю зачем. Просто захотелось увидеть, что будет, если я перестану бояться.

— Знаешь… — голос предал меня, стал ниже. — Я думал у нас не получится быть снова нормальными.

— Я тоже, — выдохнула она, и я услышал, как ей трудно дались эти слова.

Весь вечер я смотрел на неё украдкой. На то, как она смеётся, больше не прикрывая улыбку. Как машинально убирает волосы, как становится той, кого я помнил. Той, с кем всё начиналось. А сейчас, в этой тишине, на расстоянии одного дыхания, я чувствую её запах — он не изменился. И на секунду мне показалось, что не было этих четырёх лет. Что мы прежние.

Я наклонился. Ближе. Ещё ближе. Её ресницы дрогнули. Она ждала. Боже, как же она ждала — я чувствовал это каждой клеткой. Её дыхание уже путалось с моим. Ещё секунда — и я бы забыл, что мы расстались, что я ушёл, что тосковал и ненавидел её четыре года. Я почти коснулся её приоткрывшихся губ.

— Марк, не надо… — она открыла глаза, и в них был не холод — страх. — Твоя девушка не заслуживает того, через что прошла я. Это всего лишь минутная слабость, поверь она того не стоит.

Секунда, другая — я всё ещё был рядом, всё ещё мог переступить эту черту. Губы — в миллиметре от её губ. Я надеялся, что она передумает. Но она была права, ведь в минутных слабостях она разбиралась лучше меня. И я сделал шаг назад.

— Прости, — всё что смог сказать, уже не надеясь, что это что-то меняет. Она кивнула, рассматривая свои руки. — Мне действительно пора.

Я вышел, не раздумывая, не оглядываясь. В подъезде — ни звука. Только мои шаги, как удары метронома, отсчитывают время до того, как я снова останусь один.

Чёрт. Я должен был уйти раньше. Не должен был разглядывать ту Эми, которая была моей. Что я творю? Дома ждёт женщина, которая всецело верит мне. А я? Я стоял на пороге бывшей, чувствовал её дыхание на своих губах — и едва не переступил грань. Ещё секунда — и я стал бы тем, кого сам всегда презирал.

Я завёл двигатель. Машина вырулила со двора, но внутри — будто всё сжалось в комок. Перед глазами — её лицо, когда она сказала «не надо». Я уважаю её за эту грань, которую она сама удерживает из последних сил. Эми сильнее меня сейчас. Потому что думает не о нас — о сыне. А я думаю обо всём сразу — и от этого разрываюсь.

Захожу домой тихо, почти не дыша. В квартире темно, только из спальни под дверью пробивается узкая полоска света. Снимаю обувь, прохожу в комнату, стараясь двигаться так, будто ничего не произошло. Будто всё по-прежнему. Будто я не задерживаюсь у Эми уже не в первый раз.

Милана лежит на кровати, телефон тускло светится в её руках. Она ждёт мужчину, который должен быть уверен в своём выборе. А вместо него приходит тот, внутри которого шторм. С каждым днём он набирает силу. И я боюсь, что однажды не смогу его удержать.

— Ты долго, — говорит она без упрёка. Просто констатирует факт.

— Арсений попросил уложить его. Я не мог отказать.

Она садится, подтягивает плед к груди. В комнате полумрак — единственный свет падает с её стороны, и он не столько освещает, сколько отделяет её от меня, очерчивая невидимую линию.

— Ты в порядке?

Я киваю. Легче солгать жестом, чем ртом. Молча стягиваю джинсы, ложусь рядом. Не касаюсь её. Не обнимаю. Даже не поворачиваюсь в её сторону. Потому что боюсь, что она почувствует чужой запах. Сможет прочитать мои спутанные, виноватые мысли.

Милана сама прижимается ко мне, кладёт голову на плечо, и её волосы щекочут шею. Раньше я бы обнял сразу, не думая. Но сейчас я медлю дольше, чем должен. Доля секунды, и она выдает меня с головой.

— Ты с самого приезда будто отдаляешься, — её голос тихий, почти сонный, но в нём слышится то, что она не договаривает. — Я тебя почти не чувствую.

Я сглатываю, смотрю в потолок.

— Просто устал. Слишком много всего.

— Ты так говоришь, когда не хочешь говорить правду, — она улыбается, но улыбка выходит горькой. И я понимаю: она давно всё чувствует. Просто молчит.

Она проводит пальцами по моей груди, останавливается у ключицы. Лёгкое, почти невесомое движение.

— Ты жалеешь? — спрашивает она, и я чувствую, как она задерживает дыхание.

— О чём? — я поворачиваюсь к ней, но не смотрю в глаза. Не могу.

— О том, что сделал предложение. О том, что выбрал меня.

Я должен ответить сразу. Уверенно. Как мужчина, который знает правильный ответ. Но в горле пересыхает, и я молчу. Тишина длится несколько ударов сердца. Слишком много для неё и слишком мало для меня, чтобы дать чёткий ответ.

Милана убирает руку, откидывается на спину. Её лицо в темноте кажется бледным, отстранённым.

— Я не прошу клятв, Марк. Я просто хочу, чтобы ты мне не врал и был здесь. Со мной. А не где-то ещё.

— Я здесь, — отвечаю я, и сам слышу, как фальшиво это звучит.

Она поворачивается спиной. Я смотрю на её затылок, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Надо что-то сделать, чтобы она поверила мне. Снова.

Протягиваю руку, кладу ладонь ей на талию. Она не убирает мою руку, но и не прижимается как раньше. Наклоняюсь, целую её в плечо — в то место, где кожа особенно мягкая.

— Если ты всё ещё её любишь, отпусти меня.

— Она в прошлом, — отвечаю я, хотя сам в это уже не верю. — Я здесь. С тобой. — губы касаются её лопатки — там, где когда-то я оставлял засосы, чтобы она улыбалась.

— Но это не значит, что твои мысли не с ней.

Она тянется к светильнику. Щелчок — и комнату поглощает темнота. И в этой темноте чувствую, как расстояние между нами становится осязаемым. Потому что она права. И я не знаю, как это исправить.

Я лежу, смотрю в темноту, ясно понимая: сегодня я не принадлежу ни одной из этих женщин полностью. И, возможно, именно это — самое страшное.

Просыпаюсь от того, что рядом никого. Милана уже на кухне. Я знаю это по запаху жасминового чая — он доносится даже в спальню. Иду босиком по холодному полу, пытаясь упорядочить свои мысли. Сейчас мне не нужна ещё одна катастрофа.

Милана сидит за кухонным столом, медленно ковыряет яичницу вилкой. Даже не ест — просто двигает кусочки по тарелке. Её плечи чуть опущены, взгляд сосредоточен, но расстроен, и это видно сразу.

— Доброе утро, — говорю я, подходя ближе, пытаясь заглушить ту пустоту, что висит, между нами.

Наклоняюсь, нежно целую её. Она мгновенно становится мягкой, податливой, тянется ко мне, словно не было вчерашнего разговора. Она снова поверила мне, а в голове всё равно вдруг всплывает Эми. Та, что вчера снова отказалась от меня.

— Прости, что расстраивал тебя, — тихо говорю я, проводя рукой по её длинным светлым волосам. — Обещаю, я всё исправлю.

— Не нужно ничего исправлять, — отвечает она, глядя на меня снизу вверх, глазами, полными доверия. — Просто скажи, что ты всё ещё любишь меня.

Сейчас эти слова даются мне тяжелее, чем когда-либо. Где угодно — в любом другом городе, в любой другой стране. Но не здесь.

— Люблю, — говорю я и целую тыльную сторону её ладони.

Её лицо сразу расцветает. А мне становится стыдно. За ложь, которая так похожа на правду. За то, что я дарю ей надежду, которую не чувствую. Я никогда не любил Милану и не полюблю. Я понял это с первой встречи. Я не способен любить её так, как она хочет, — я дал себе обещание больше никогда не любить так безумно. Потому что однажды я уже любил по-настоящему: то чувство жгло, выворачивало наизнанку, заставляло дышать через раз. С Миланой — комфортно, спокойно, уютно. Но это не любовь. Я говорю ей эти слова, потому что ей важно их слышать, потому что она заслуживает хотя бы этого. Знаю, это нечестно. Но иначе я просто не выживу.

Ставлю стакан в кофемашину, упираюсь ладонями в столешницу — так, будто пытаюсь не дать себе сорваться и не сделать того, о чём пожалею. Но здравый смысл в голове говорит обратное.

— Я тут подумал… — произношу как бы между делом, заставляя себя улыбнуться. — Пора выбрать дату свадьбы. Что скажешь?

— Что? — переспрашивает она, не веря, широко раскрыв глаза. — Ты же говорил, что не хочешь торопиться.

Я знаю: этот шаг уберёт сомнения. Он зафиксирует мой выбор. Наконец-то я перестану метаться. И окажусь ещё на шаг ближе к тому, чтобы оставить Эми позади — так и должно быть.

— Я согласна! — Милана вскрикивает, запрыгивает на меня, обхватывает руками за шею. Её смех звенит в ушах, а я стою и чувствую, как тяжелеют руки, которые её обнимают.

Последующие дни мы проводим только вдвоём: кино, рестораны, прогулки. Она даже уговорила меня пойти на йогу. Я стараюсь быть вовлечённым, внимательным — таким, каким она привыкла меня видеть. Тем Марком, которого она выбрала.

Я регулярно звоню Арсению. Он говорит, что скучает. И это греет — и в то же время жжёт изнутри. Потому что всё это время меня не отпускает чувство: я не там, где должен быть. Стоит мне на секунду выпасть из реальности — и её лицо уже здесь. Моя Эми. Я не думаю о ней, не вспоминаю нарочно. Просто она всегда на границе сознания.

Однажды вечером, на кухне, Милана смотрит на меня изучающим взглядом.

— Ты так стараешься последние дни. Это пугает. — Говорит Милана, не отводя взгляда от моего лица. — Будто ты боишься ошибиться. Или, может, ты уже ошибся и хочешь загладить вину?

— Милан, — я беру её за руку, смотрю в глаза с максимально возможной искренностью. — С чего ты взяла? Я просто… я стараюсь, потому что хочу, чтобы нам было хорошо. Всё. Никаких ошибок, никакой вины. Ты ревнуешь, вот и всё.

Она качает головой, но я не даю ей сказать:

— Ты знаешь, что между мной и Эми теперь только ребёнок. Я общаюсь с Сеней, но это не имеет к нам отношения. Ты — моя невеста, я с тобой. А то, что я задумчивый последнее время… работа, усталость. Поверь, ничего больше.

Она молчит, но я вижу, как в её глазах гаснет последняя искра сомнения. Милана кивает, прижимается ко мне, и я обнимаю её, чувствуя, как внутри разрывается от собственной лжи.

А в голове — её же слова: «Ты боишься ошибиться». Она права. Я боюсь потерять себя. Боюсь потерять всё, что у меня есть, сделав хоть одно неправильное решение. Я могу быть верным, заботливым, но не могу перестать чувствовать. И это хуже всего.

— Я люблю тебя, — шепчет Милана, не поднимая головы.

— И я тебя, — отвечаю автоматически, и мне становится мерзко от того, как легко они вылетают.

В полночь я лежу в кровати, смотрю в телефон, пока Милана принимает душ. И набираю сообщение Эми. Я хочу написать: «Приезжай, я соскучился», — но стираю. Вместо этого печатаю официально, холодно:

«Можешь привезти Сеню к нам на выходные? Милана хочет провести с ним время. Думаю, им стоит попробовать подружиться ещё раз».

Я убеждаю себя, что делаю это ради сына. Что так правильно для всех. Но где-то глубоко внутри я знаю правду: я панически боюсь остаться с Эми наедине, пока Сеня спит. Потому что тогда вся моя уверенность рухнет. Или хуже — я пойму, что уверенности не было с самого начала. Что выбора никогда не существовало.