Глава 25

Глава 25

Эмилия

Я стою у дверей Марка. Сеня рядом, и сразу чувствую, как его маленький мир сталкивается с этим новым — чужим для нас. Здесь чистота, запах свежей древесины и ванили. На первом этаже — уютные диванчики, на стене плазма. А наш подъезд? Дом вовсе не новый и в лифте всегда стоит затхлый запах, который иногда перебивает перегар от соседа-алкаша сверху.

И тут же в голову лезет мысль, от которой холодеет сердце: что, если этот мир понравится Сене больше? Мы не бедствуем, но и роскошной жизни нет. У него даже комнаты своей пока нет. А Марк наверняка выделит ему отдельную, с кучей игрушек и заполнит холодильник разными сладостями.

Что, если всё это окажется важнее моей любви и заботы? Что, если я стану мамой только на выходные? Я знаю: Марк не будет настраивать сына против меня. Но страх потерять Сеню заглушает разум. И только его сжимающая маленькая ладошка и чистые невинные глаза, заставляют нажать меня на звонок.

Марк открывает почти сразу. Домашний, непринуждённый: свободные спортивные штаны, босые ноги, растрёпанные волосы и слегка мятая футболка.

— Привет, — говорю я, слегка подталкивая Сеню вперёд.

— Привет, папа-а-а! — Сеня бросается вперёд, чуть не сбивая Марка с ног.

— Привет, боец, — Марк щёлкает его по носу и отступает, пропуская внутрь. — Заходите.

Сеня осторожно, почти с вопросительной покорностью, заходит первым, оглядываясь по сторонам.

Квартира не сильно отличается от той, где мы когда-то были счастливы. Такая же светлая, просторная, с панорамными окнами, сквозь которые солнечный свет льётся рекой, переливаясь на паркете. Гостиная открыто переходит в кухню, без лишних перегородок. В центре — большой диван, пара кресел, мягкий ковёр. На стенах — картины, сдержанные, но с современным вкусом. Всё дышит порядком и гармонией, будто каждая вещь здесь на своём законном месте. И всё же… здесь пусто. Будто в этой квартире пока никто по-настоящему не живёт.

— Чай или кофе? — спрашивает Марк, пока я помогаю Сене раздеться.

— Нет, спасибо. У меня ещё много дел.

Ложь. Дел нет. Есть только желание поскорее уйти. Не задерживаться. Не находится с ним в одном помещении. Особенно здесь. В квартире, где для меня нет места. Тем более теперь, когда я вдруг поняла страшную вещь — я всё ещё его люблю. Несмотря на разбитое сердце, на годы тишины, на боль, которая, казалось, должна была убить это чувство. Но оно жило. Просто я не хотела признавать. Я не хотела это чувствовать.

В тот вечер мне было невыносимо трудно сказать ему «нет». Этот случайный поцелуй, который устроил Сеня… То, как мы на мгновение стали похожи на настоящую семью — не ссорящуюся, не ворошащую прошлое, а ту, о которой я могла только мечтать.

Я так хотела попросить его остаться. Хотела, чтобы он поцеловал меня по-настоящему, без маленького свидетеля. Но здравый смысл взял верх. У него есть другая женщина. Другая жизнь. Но меня всё равно мучает вопрос: зачем он тогда потянулся ко мне? Чтобы на секунду вернуться в прошлое? Чтобы зажечь во мне надежду — и снова исчезнуть?

— Иди, только будь послушным мальчиком, — говорю я Сене, чуть подталкивая его в спину.

Он оглядывается, будто попал в другой мир, улыбается — широко, открыто. Мы с Марком стоим и смотрим на него, как на центр вселенной.

— Мам, смотри, какой у папы большой телевизор! — восторженно говорит Сеня, распахнув глаза.

— Сейчас включу тебе мультики, — говорит Марк и переводит взгляд на меня: — А мы с мамой пока поговорим.

Я внутренне напрягаюсь. «Поговорим» — это не предложение, это распоряжение. И меня это бесит. Но я молчу, потому что при Сене не хочу спорить.

— Разуйся и проходи на кухню, — командует он. — Мне нужна твоя помощь.

— Как прикажете, — отвечаю я с холодной вежливостью, снимая туфли.

Марк включает «Щенячий патруль». Я слышу знакомую мелодию, такую милую и беззаботную — и совсем не подходящая под моё настроение. Он возвращается, садится напротив, сцепляет пальцы.

— Может, воды? Или всё-таки чаю?

— Мне некогда, давай ближе к делу, — бросаю я, не скрывая усталости. — Чем тебе помочь?

Он вздыхает — глубоко, шумно, будто набирается сил. Смотрит на стол, потом на меня.

— В общем… у Миланы с Сеней как-то не сложилось. Он её не принимает. Может, ты поговоришь с ним? Объяснишь, чтобы он хотя бы попытался с ней подружиться. — Он замолкает, трёт переносицу. — Прости, если прошу слишком много. Просто… у нас скоро свадьба. А я сам ещё не до конца нашёл к нему подход.

Он поднимает глаза, и я вижу в них настоящую мольбу:

— Ты же хочешь, чтобы твой сын был счастлив, правда? А счастлив он будет, когда увидит, что у меня всё хорошо. Новая семья, стабильность. Мы даже думаем о детях. Так что, пожалуйста, поговори с ним. Я тебя очень прошу.

Свадьба. Слово, от которого темнеет в глазах. Скоро. Свадьба. Усмешка прорывается наружу — сухая, горькая, невесёлая. Вот так просто: «Мы даже думаем о детях». А я стою и слушаю, как отец моего ребёнка просит меня уговорить этого ребёнка полюбить другую женщину. И это настолько абсурдно, что становится почти смешно. Если бы не было так больно.

Меня накрывает диким, истеричным смехом — я не могу его остановить, не могу сдержать. Слёзы подступают к горлу, смешиваясь со смехом. Марк смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

— Ты сейчас серьёзно? — выдавливаю я сквозь этот безумный смех. — Может, мне ещё попросить его называть её мамой?

— Эми, ты преувеличиваешь, — он морщится, его пальцы нервно сжимают кружку. — Я просто хочу, чтобы ему было комфортно.

— А знаешь, чего хочу я, Марк? — я резко наклоняюсь вперёд, опираясь кулаками о стол, почти касаясь его губ своим дыханием. — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, будто я для тебя всё ещё что-то значу, а потом между делом говорить о свадьбе и детях от другой женщины, как о походе к врачу. Сам разбирайся. И в первую очередь — со своей головой.

Голос срывается на невыносимо злой шёпот. Я чувствую, как пульсирует кровь в висках. Резко выпрямляюсь, отодвигаю стул — он со скрежетом царапает пол.

— Эми, подожди… — его голос звучит где-то за спиной, но я не оборачиваюсь.

Подхожу к Сене. Он сидит, уставившись в экран, его губы шевелятся — повторяет за героями. Я опускаюсь рядом, обнимаю его так крепко, что он слегка упирается. Прячу лицо в его волосах — они пахнут детским шампунем и солнцем. Пусть он не видит, как трясутся мои плечи, как я сжимаю челюсть, чтобы не закричать.

— Не скучай тут, — шепчу. — Люблю тебя.

Целую в щёку, быстро, почти украдкой. Он улыбается, машет рукой, уже не глядя на меня, пока я бегу надевать туфли. Почти уже нажимаю на ручку двери, когда Марк хватает меня за руку — резко, горячо.

— Эми…

Он начинает что-то говорить, но я, даже не пытаясь слушать, резко выдёргиваю руку. Смотрю на него в упор — в глазах, наверное, всё то, что я копила годами.

— Больше. Не. Трогай. Меня, — выплёвываю слова, будто это яд, и вылетаю из квартиры, громко отбивая каблуками пол.

Он и правда не понимает, о чём меня попросил. После того, как всколыхнул всё, что ещё оставалось от него в моём сердце — ту крошечную надежду, которую я так старательно прятала.

Почему этот мужчина снова проверяет меня на прочность? Может, это месть? За сына, за Дениса, за моё молчание? Он ведь даже не знает главного: между нами, тогда ничего не было. Ни лжи, ни измены. Только страх. Только недосказанность, которая теперь душит нас обоих.

В лифте меня накрывает с головой. Я смотрю на себя в зеркало — и не узнаю. Вместо взрослой женщины, матери, той, кто научилась держать удар, на меня глядит та самая девочка. Потерянная, запуганная, с дрожащими губами. Та, которую я убедила себя, что похоронила в прошлом. А она никуда не делась, она всё ещё со мной. Она вернулась, как только увидела Марка.

Двери лифта разъезжаются, и я почти вылетаю из подъезда, лихорадочно шаря в сумке в поисках ключей. И тут — она. Милана. Только её не хватало среди этой чёртовой драмы.

— Эмилия, привет, — её голос сладкий, а улыбка такая милая, что хочется закричать. — Я думала, вы позже приедете.

Эта её доброта, святая невинность, будто она сошла с обложки журнала про счастливую семью, становится последней каплей. Я срываюсь на неё, не в силах держать себя в руках.

— Может, мне у тебя надо было спросить, когда мне привозить сына к отцу?

Она не виновата. Абсолютно ни в чем, она просто полюбила мужчину. Я это понимаю. Но разум больше не управляет мной. Осталась только слепая, животная злость.

Её улыбка исчезает мгновенно. Лицо бледнеет.

— Я… я не хочу с тобой ругаться, — она делает шаг назад, будто боится, что я могу ударить.

— А я не хочу видеть тебя рядом с моим сыном, — выплёвываю я, чувствуя, как каждое слово разрывает меня изнутри. — Как жаль, что наши желания не совпадают.

— Ненормальная, — бросает она и резко разворачивается, почти бежит прочь.

— Да, я такая, — кричу ей вслед. — Беги от него, пока он и с тобой не сделал то же самое!

Я стою на пустынной улице, смотрю вслед удаляющейся Милане, и внутри меня борются два человека. Одна — обезумевшая фурия, которая только что выплеснула на постороннюю женщину всю горечь четырёх лет. Другая — уставшая, растоптанная Эми, которая понимает: это была не её война. Я ненавижу себя за эти слова. Но ещё больше — за то, что в глубине души знаю: я кричала не Милане, я хотела сказать их Марку.

За то, что он продолжает жить дальше, а я живу прошлым и думаю о нём. За то, что он строит новую семью, ведёт Милану под руку, планирует свадьбу и детей, а я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, потому что мне приснился аэропорт. За то, что он свободен, а я — до сих пор в его плену.

Долго не думая, набираю Алису. Мне срочно нужен кто-то живой по ту сторону трубки. Кто-то, кто вытащит меня из этого состояния, пока я не взорвалась окончательно. Договариваемся на вечер — клуб, танцы до онемения ног. Мне нужно световое месиво и громкая музыка, чтобы перебить звон в ушах от собственной истерики.

Дома я превращаюсь в чистящий механизм. Швабра, пылесос, скребок для стекол. Я не навожу порядок — я уничтожаю каждый раздражающий пятно, каждый пылевой клещ. Кухня, ванная, зеркальный коридор. Все должно скрипеть. Все должно блестеть. Я устаю руками настолько, что мозг отключается. Это не маниакальность. Это единственная доступная мне анестезия.

Но мысли всё равно возвращаются. Потому что я даже не могу позвонить собственному сыну. Позвонить ему — значит набрать Марка. И снова — каждый раз с замиранием — слушать это «алло». Бесит. Бесит больше собственной беспомощности.

Заправляю свежую постель, вдыхаю запах ткани, пытаясь успокоиться. Но ничего не выходит и я сдаюсь. Пишу короткое сообщение:

«Как Сеня?»

Ответ приходит не сразу. Я успеваю проклясть себя десять раз, когда телефон вибрирует.

Фото. Сеня спит. Маленький, свернувшийся калачиком на огромной двуспальной кровати. Одеяло сбилось, рука зажата под щекой, рот чуть приоткрыт. Он кажется таким крошечным в этом слишком большом пространстве.

Мне вдруг становится легче. Совсем немного — но этого хватает, чтобы взять себя в руки. Он спокоен. Он… счастлив. Он … улыбается во сне? Этого достаточно. Пока достаточно.

К вечеру собираюсь быстро, почти механически. Молодые, красивые — кто посмеет нас осудить? Хватит. Хватит думать о мужчине, который уже давно поставил точку. И скоро женится. Не на мне.

Высокие сапоги на каблуке. Чёрное платье чуть выше колен, облегающее, как вторая кожа, без единой пуговицы, на одной лишь молнии сзади. Это я сама — жесткая снаружи, уязвимая внутри. Стрелки на глазах чёткие, как границы, которые клянусь себе не переступать. Красные губы — как вызов.

В клубе громко, тесно, жарко. Пот смешивается с чужими духами. Один коктейль — развязывает язык. Второй — отпускает тормоза. Ровно столько, чтобы стать легче, но не потерять себя.

Мужчины появляются почти сразу. Взгляды, улыбки, попытки заговорить дежурными фразами. Я пью их внимание, как третий коктейль. Потому что ни один из них меня по-настоящему не зацепил. Или я просто каждый раз нахожу новую причину, чтобы отказать себе в праве на чужое тепло.

Вот у него причёска не та. У этого — парфюм, от которого болит голова. У третьего голос… голос, который не дрожит, когда он произносит моё имя.

Их внимание льстит. Это правда. Но внутри, в тёмном углу души, маленький палач шепчет: «Смотри. Смотри, что ты потерял». Я позволяю себе эту маленькую месть. Детскую. Глупую. Но такую сладкую. Даже несмотря на то, что он никогда этого не узнает.

И тут же, на секунду, я представляю, что он стоит в толпе. Смотрит. Прожигает взглядом. А потом просто подходит и забирает меня — из рук этих чужих, ненужных мужчин. Уводит, ни у кого не спрашивая. А потом я возвращаюсь. В реальность, где его нет. Где его никогда уже не будет.

Телефон дрожит в ладони. Марк. Видеозвонок. «Вспомнишь солнце…» — шепчу в пустоту.

Сбрасываю. Быстро печатаю: «Перезвоню». Толкаю дверь, выхожу. Улица встречает тишиной и холодом. Здесь — только асфальт, фары редких машин и небо без звёзд. Ночной холод забирается под платье, целует оголённые ключицы. Очень отрезвляюще.

Нажимаю на номер Марка, даже не дав себе секунду на вдох.

— Что случилось? Что-то с Сеней?

Сердце сжимается раньше, чем Марк успевает ответить.

— Нет. — Марк отвечает так спокойно, будто утром мы не осыпали друг друга словами, как осколками. — Он просто хотел пожелать тебе спокойной ночи. По видео. Попросил позвонить.

Я молчу секунду. Нажимаю кнопку видеосвязи. И чувствую, как ледяной воздух становится вдруг невыносимо горячим.

На экране появляется Арсений. Он в той же огромной кровати, что и днём, в своей любимой пижаме с машинками. Волосы взъерошены, глаза сонные, но счастливые.

— Ма-а-амочка, — тянет Сеня, улыбаясь во весь рот. — Я соскучился.

— Я тоже, родной, — увидев довольного сына, голос сразу же смягчается. — Рассказывай, чем занимался целый день?

— Мы с папой и Миланой смотрели мультики, — говорит он важно. — Потом играли в прятки.

Я присаживаюсь на лавочку у входа в клуб, сжимая мальцы в сапогах, чтобы не выдавать недовольство.

— А ещё папа заказал нашу любимую пиццу с ананасами. Мы даже тебе кусочек оставили!

Я улыбаюсь. Он не забыл обо мне. И это почему-то безумно важно.

— Девушка, вы не против, если мы рядом присядем? — раздаётся мужской голос рядом.

Я поднимаю взгляд, растерянная, не сразу понимая, что происходит. И в этот момент в кадре появляется Марк. Он стоит за спиной Сени, руки скрещены на груди, взгляд — не на сына. На меня. Потом переводит взгляд куда-то мимо — туда, где стоят эти двое. Их не видно — зато прекрасно слышно.

Зачем он смотрит? Какая ему разница, кто рядом со мной? Что за контроль, на который не имеет права?

Я встаю, молча уступаю место шумной компании. Отхожу к фонарю, подальше от чужих ушей.

— Мамочка, а ты где?

— Мы с тётей Алисой вышли погулять, — говорю мягко, хотя внутри всё кипит.

Сеня кивает. Потом его лицо меняется — губы поджаты, бровки сдвинуты.

— А где тётя Алиса? — не унимается он. — Тебе не страшно одной?

— Мне не страшно, солнышко.

И в кого он такой любопытный? Особенно когда не надо.

— Если тебя кто-то обидит, мы с папой тебя спасём! — Сеня аж подпрыгивает на кровати. — Как супергерои! Да, пап?

— Да. Всегда.

Голос Марка — низкий, твёрдый. Это «всегда» звучит как правда. И на секунду хочется в это верить.

— Мам, — тянет Сеня, — а ты помнишь, что завтра? Ты же обещала подарок. Самый главный. Я жду не дождусь!

День рождения. Уже завтра. Я готовилась к этому дню несколько недель: забронировала детский зал с лабиринтом и батутами, наняла аниматоров в костюмах супергероев, составила список гостей, заказала огромный торт с клубникой и мастичными машинками. Всё продумала до мелочей — даже салфетки выбрала с рисунком роботов. Сеня должен был увидеть, что его праздник — самый лучший.

Но среди свадебных планов, среди Миланиной приторной святости, среди собственной истерики у подъезда — я совсем забыла сказать об этом Марку. Забыла, что отец моего сына имеет право знать, когда у ребёнка день рождения.

— Помню, солнышко, конечно, — мягко отвечаю я, стараясь не выдать растерянность. — Всё будет, как обещала.

— А папа тоже придёт? — Сеня поворачивается к Марку, потом снова ко мне. — Он же тоже хочет мне что-то подарить, правда?

Марк за кадром молчит. Я вижу, как он отводит взгляд, как дёргается его кадык — он удивлён. Или в бешенстве. Но при Сене он ничего не говорит.

— Конечно, — говорю я. — Папа обязательно придёт.

Сеня довольно кивает, начинает пересказывать, кого ещё хочет позвать, но Марк мягко перебивает:

— Всё, супергерой, пора спать. Давай пожелаем маме спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мам! — Сеня целует экран, и Марк забирает телефон.

Экран гаснет. Я смотрю на проспект, на неон вывесок. Толкаю дверь клуба — и меня снова накрывает волной шума. Заказываю ещё один коктейль. Просто чтобы занять руки. Алиса уже успела завести разговор с кем-то — высоким, кажется, в джинсовой куртке. Она смеётся, откидывает волосы, весёлая и такая очаровательная.

А я… я стою у барной стойки, и пустота внутри меня больше, чем эта комната. После разговора по телефону исчезло всё настроение, музыка кажется дурацкой. Свет режет глаза. Всё, что казалось драйвовым час назад, сейчас раздражает до тошноты. Я не хочу танцевать. Не хочу улыбаться. Не хочу, чтобы меня спасали. Я просто хочу домой.

Я пишу Алисе, чтобы не отрывать её от вполне симпатичного парня:

«Вызываю такси».

Она ловит мой взгляд, кидает мне воздушный поцелуй — и снова исчезает в танце.

Такси везёт меня сквозь ночной город, а я смотрю в окно и не вижу ничего. Только мысли — Марк, Сеня, Сеня, Марк. Завтра он будет дома. Осталась одна ночь. Одна ночь терпеть эту пустоту.

Только падаю на кровать, не раздеваясь. Телефон вибрирует. Я смотрю на экран — Марк. Вздыхаю, принимаю вызов, но не успеваю сказать и слова.

— Ты специально меня подставила? — его голос резкий, с хрипотцой. На фоне — шум улицы, ветер, и характерный щелчок зажигалки.

Я нажимаю громкую связь, швыряю телефон на подушку и начинаю стаскивать с себя чулки — сначала один, потом второй.

— Привет, я тоже рада тебя слышать, — цежу я, тянусь к молнии на платье. — Не ори, я не глухая.

— Какого хрена ты мне не сказала заранее о его дне рождении? Почему я, бл*ть, должен узнавать об этом последним? — его голос срывается, и я слышу, как он выпускает дым — протяжно, нервно.

Дёргаю молнию — она застревает на середине. Пытаюсь снова, пальцы скользят, не слушаются. Чёрт. Дёргаю сильнее — бесполезно. Платье душит, в комнате душно, а этот ещё орёт в трубку.

— Забыла, — цежу я, одновременно борясь с тканью. — У меня голова другим забита.

— Чем? Мужиками и клубами? — он почти смеётся, но смех этот горький, злой. — И как часто ты Сеню так оставляла и шлялась неизвестно где?

— Ты сейчас серьёзно? — голос дрожит от злости. — Я впервые за долгое время выбралась, и ты мне никто, чтобы отчитывать. Я же не спрашиваю, кого ты тр*хал и где пропадал, пока я одна растила ребёнка!

Молния не поддаётся. Я встаю, кручусь, пытаюсь залезть рукой сзади — пальцы немеют от напряжения. Платье застряло намертво, будто смеётся надо мной.

— А давай, спроси, — бросает он с ледяной усмешкой. — Только тебе не понравится ответ. Потому что я, в отличие от тебя, не прыгал в постель к первому встречному.

— Чёрт! — рявкаю я, дёргая изо всех сил. Раздаётся треск — молния ломается, металлический бегунок отлетает, впивается в палец

— Что там у тебя опять? — в его голосе проскальзывает раздражённое беспокойство.

— Да ничего, — выплёвываю я, выдёргивая бегунок из пальца, — снова случайно упала на чей-то первый попавшийся член. Ты же знаешь, это моё хобби.

— Утешительно, — хмыкает он. — Хоть на этот раз не на мой. А то ты опять про ребенка мне только через четыре года расскажешь.

— Не дождешься, — я бросаю платье на пол и ложусь на кровать, чувствуя, как простыня холодит спину. — Ты мне больше не интересен и твой член тоже. И вообще ты ещё долго будешь мне нотации читать? Я раздета, зла и хочу спать. Всё, что ты хотел сказать, уже сказал. Отвали Марк.

— Отвали? — его голос становится ледяным. — Это ты мне говоришь? После того как забыла про день рождения, прооралась на мою невесту, а теперь еще и жалуешься?

— Я не жалуюсь! Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое!

— В покое? — он усмехается. — Ты когда-нибудь была в покое, Эми? Вечно ты создаёшь драму на пустом месте. Может, тебе просто нравится чувствовать себя жертвой?

— Заткнись! — кричу я. — Ты ничего не знаешь!

— Знаю одно: ты невыносима. И я начинаю понимать, почему сбежал тогда.

— Да пошел ты! — ору я.

— Уже, — говорит он и сбрасывает вызов.

Телефон летит в стену. Я падаю на подушку, сжимаю ее зубами, чтобы не завыть. В тишине только мое дыхание — рваное, злое. А в мыслях:

Я должна быть сильной. Завтра день рождения сына. Но сейчас я просто хочу исчезнуть.