Глава 28

Глава 28

Марк

Я понял, что мы больше не сможем оставаться разумными наедине, в тот момент, когда заговорил с Эми о примирении Миланы и Арсения. Мне тогда казалось, что я делаю единственно правильное и рациональное решение. Я правда хотел оставить её в покое. Хотел наконец перестать тянуть её в прошлое. Но она сорвалась. Налетела на меня, будто я предложил что-то унизительное, постыдное. И вместе с этим — резко, безжалостно прошлась по Милане. Я стоял между ними, и понимал, что ни одну сторону я уже не мог защитить до конца.

Потом начался долгий, выматывающий разговор с Миланой. Она будто вывернула мне голову наизнанку. И где-то на середине этого разговора мне захотелось просто исчезнуть. Раствориться. Не выбирать больше, кто мне подходит, с кем заслуживаю быть рядом. Я был выжат, но мне даже показалось, что я успокоился. До того момента, как Эми не встретила Мишу.

Внутри проснулся зверь. Резко, слепо, невыносимо. Я уже видел себя за рулём, уже чувствовал, как возвращаюсь и забираю её, пока она не натворила новых глупостей. Пока чьи-то чужие руки не легли туда, куда не должны.

Меня трясло. От ярости, от отчаяния, от того, что я ничего не мог с этим сделать. Какой-то мужик рядом с ней. А я лежу, уставившись в белый потолок, и не имею права даже разозлиться. Не имею права спросить. Не имею права приревновать.

Утром Милана не задала ни одного вопроса. Она снова почувствовала — моё напряжение, мою отстранённость — и ушла на йогу. Так тихо, что я даже не заметил, что она ушла. А вот Эми не повезло. На неё обрушился весь шквал, который я копил в себе слишком долго. Злость, ревность, боль — я больше не умел проживать их иначе. Я говорил слова, которые нельзя было говорить. Грубые, обидные, обжигающие. Мне казалось, что, если я выплюну всё это, мне станет легче. Но легче не стало. Совсем. До того момента, когда она рассказала правду прошлого. В тот момент внутри меня вспыхнула буря. Не от недоверия к ней — от недоверия к миру. К тому, как всё сложилось против нас. Слишком жестоко. Слишком нелепо. Слишком несправедливо, чтобы это можно было вынести. А когда увидел её слёзы, я сдался. Обнял её — крепко, отчаянно, пытаясь забрать себе все её страдания, все обиды и события прошлого, которые никак не хотели отпускать.

Она кричала. Отталкивала. Била меня кулаками по спине, а я стоял, принимая каждый удар, каждое её рыдание, потому что это было единственное, что я заслужил. Каждое воспоминание, каждое движение, каждый взгляд, который я успел поймать, — всё это давит на меня изнутри. И одновременно я люблю её сильнее, чем когда-либо. Я вижу её заплаканное лицо в зеркале своей памяти, и мой разум кричит: «Не отпускай». Она такая хрупкая и одновременно несокрушимая. Она — моя боль и моя слабость, и я не могу ничего с этим сделать. Но поверх всего — вина за обязательства перед другой женщиной к которой я не чувствовал ничего подобного.

Я хочу только Эми, хочу губы на её губах, руки на её теле, но знаю, что это неправильно, почти преступление. Я уже почти переступил черту. Этот шаг — назад, в прошлое, в огонь, который спалит всё, что я пытался сохранить. И всё равно я хочу его сделать. Хочу сгореть дотла, лишь бы ещё раз почувствовать её дыхание на своей шее, её пальцы, сжимающие мою рубашку.

Милана — мой долг, моя спокойная гавань. Но что, если я не хочу гавани? Что, если я хочу шторма? Как быть, когда всё тело, каждый нерв, каждый вдох хочет только Эми. Когда её голос не умолкает у меня в голове, а память о её нежных руках разрывает меня изнутри?

Я хочу кричать, бежать — и одновременно остановиться, чтобы окончательно не разрушить то, что ещё можно спасти. Я знаю, что будет дальше и нужен ли ей я, так как она мне. Но я точно знаю одно: я не смогу отпустить её. Даже если она не захочет меня, даже если это разрушит всё вокруг — часть меня уже навсегда принадлежит ей.

Я стою в дверях, смотрю на Милану. Она сидит на диване, листает что-то в телефоне не поднимая головы. В каждой линии её тела — напряжение.

— Поговорим? — я подхожу ближе.

— Да, конечно, — она медленно откладывает телефон и поднимает голову закинув ногу на ногу.

— Милан… я хочу быть честным.

Она чуть приподнимает брови. В её взгляде появляется настороженность — которая возникает за секунду до боли.

— Ты меня пугаешь, но говори. Я слушаю.

Я сажусь рядом. Не слишком близко, так, чтобы было удобно смотреть на неё.

— Я долго пытался убедить себя, что могу быть здесь… с тобой и при этом оставить прошлое в прошлом. Что если буду достаточно стараться, оно перестанет меня преследовать. Но это неправда. Я всё ещё там. И чем дольше, тем яснее понимаю: я не имею права оставаться с тобой, пока думаю о другой. Я больше не могу делать вид, что, между нами, всё в порядке.

— Подожди, — медленно, почти по слогам, говорит она. — Ты сейчас говоришь, что любишь её?

Я качаю головой.

— Я говорю, что я запутался. А значит, не честен. Ни с тобой, ни с собой. Я не хочу, чтобы ты была запасным вариантом. Не хочу строить что-то с тобой, зная, что в любой момент могу тебя предать.

— То есть все мои страхи оказались не паранойей?

Милана медленно поднимается с кресла. Лицо каменное, но я замечаю, как дёргается уголок губ. Она делает пару шагов по комнате, касается пальцами спинки кресла — небрежно, будто случайно, но потом пальцы сжимаются, обхватывая дерево слишком крепко.

— Знаешь, что самое обидное? — говорит она, не оборачиваясь. — Я ведь всё это чувствовала. Просто надеялась, что ты выберешь меня. Думала, если я буду идеальной, если я не буду устраивать скандалов, если я… — она замолкает, проводит рукой по волосам. — Глупо, да?

Я молчу. Потому что любое слово сейчас — оправдание.

— И что дальше? Ты уходишь к ней? — она не смотрит на меня, только чуть поворачивает голову, и я вижу её профиль — напряжённый, сжатые челюсти.

— Я ухожу от тебя. А дальше… я не знаю.

— Спасибо, что рассказал сейчас, а не после того, как оказался в её постели, — говорит она, и в этом «спасибо» столько горечи, что меня передёргивает. — Знаешь, я могла бы тебя ненавидеть. Но мне почему-то просто… пусто.

— Прости, — и это всё, что я могу сказать.

— Не надо. Просто оставь меня. Пока я ещё могу сохранить к тебе хоть какое-то уважение.

— Милан…

— Молчи, Марк. Ты уже сделал свой выбор и теперь не надо меня жалеть. Я соберу вещи и уйду.

— Куда ты пойдёшь? Ты же здесь ничего не знаешь.

— Теперь это не твоя забота. К вечеру меня уже не будет. Не переживай.

И в этот момент я чувствую странное, почти стыдное облегчение. Без криков, без истерик, без битой посуды — ничего из того, что я накручивал в голове последние часы не было. Всё произошло слишком спокойно. Будто она уже давно отпустила и только ждала момента. Но что, если она не любила меня так, как я себе представлял? Что, если всё это время мы оба играли роли, удобные нам обоим? Может, это расставание было неизбежным с самого начала, просто мы слишком долго делали вид, что всё в порядке.

Я прохожу в детскую, не зная, что сказать ещё. Слова больше не нужны — они только ухудшат всё. Я мечусь по комнате, взад-вперёд, пытаясь понять, как теперь подступиться к Эми. И тут я замечаю это.

На полке у раковины — детская зубная щётка. На стуле, небрежно брошенная, — пижама с весёлым принтом. Беру щётку в руки, и в голову приходит мысль. Это не просто забытые вещи. Это возможность переступить черту, к которой я давно подошёл, но не решался сделать шаг.

«Я просто отвезу», — говорю себе, понимая, что с Эми просто ничего не будет. Нужно поставить точку — или многоточие, но окончательное. Потому что после признания самому себе, после признания Милане, я больше не могу оставаться в подвешенном состоянии.

Аккуратно складываю пижаму, кладу щётку в небольшой пакет. Выхожу из квартиры уже с чётким ощущением: назад дороги нет. И всё, что будет дальше — боль, надежда, отказ или прощение — я приму.

Когда Эми сказала, что Сени нет дома, меня на секунду накрыло тревогой. Вдруг я не вовремя? Вдруг она не одна? Вдруг всё это время у неё действительно кто-то был, а она просто молчала, не считая нужным посвящать меня в свою жизнь? Но дверь открылась — и все страхи развеялись.

Она стояла в лёгком халате, который едва прикрывал колени. Мокрые волосы были рассыпанными по плечам. На её лице не было ни грамма косметики, только немного розовые щёки и влажные ресницы, слипшиеся от воды.

Я не помню, как оказался рядом. Помню только, как мои пальцы сжали её плечи, как я прижал её к стене и впился в губы. Мне нужно было почувствовать, что она живая. Что я живой. Что, между нами, ещё не всё сгорело.

В голове пусто. Никаких мыслей. Только она. Только её дыхание, её запах, её руки, которые сначала слегка упираются мне в грудь, а потом — сдаются. Наши губы сталкиваются резко, безумно. В этом поцелуе вся неугасимая тоска, копившаяся годами.

— Остановись, слышишь? — её голос едва различим, будто она не меня просит, а себя уговаривает.

Я медленно отстраняюсь, лишь бы не спугнуть её. Ладони скользят по её рукам, пальцы находят плечи, и я чувствую, как её тело реагирует на мои прикосновения.

— Только не говори, что не хочешь этого, — шепчу я, и мои губы почти касаются её. — я не поверю снова в твой маленький спектакль.

Её дыхание сбито, грудь вздымается. Ветер из открытого окна доносит свежесть вечера, путается в её волосах, и я слежу за этим движением как заворожённый.

— Хочу, но только если ты потом не уйдёшь к другой женщине.

Я осторожно наклоняюсь, касаюсь пальцами её подбородка, приподнимаю, заставляю взглянуть мне в глаза. Вижу там страх, сомнение, но сквозь них пробивается тонкая, отчаянная нить надежды.

— Эми… она уже собирает вещи. Больше мы её не увидим.

Она морщит брови, кусает губу, и её глаза мечутся — от моего лица к моим рукам, от рук к лицу, словно ищут подвох. Я вижу, как внутренне она взвешивает каждое слово, и мне становится страшно, вдруг я ей не нужен?

— Если позволишь. Я хочу быть с тобой и с Сеней. Мы должны попробовать стать настоящей семьёй.

— Только пообещай одно…

Я провожу ладонью по её щеке, задерживаюсь на мягкой линии подбородка, чувствую, как под пальцами пульсирует её тепло.

— Всё, что угодно, — обещаю я, почти беззвучно.

— Больше никогда не оставляй нас, — выдыхает она и в тот же миг её руки обхватывают мою шею, она прижимается ко мне всем телом, и наши губы сталкиваются в жадном, чувственном поцелуе. Я подхватываю её на руки, она обвивает ногами мою талию, не разъединяя губы. Мы движемся в комнату — слепо, на ощупь, оставляя за собой беспорядок из нашей одежды. Она падает на постель, я накрываю её собой, и в этот момент время останавливается. Всё, что было за четыре года — чужие кровати, пустые ночи, боль, которую мы носили в себе, — рассыпается в прах.

Я целую её везде, куда могу дотянуться, и чувствую, как она дрожит под моими губами. Она впивается ногтями в мою спину, выгибается и сладко шепчет моё имя. Её дыхание сбивается, путается с моим, и я теряю себя в ней — снова, снова и снова.

Когда мы успокаиваемся, обессиленные и насытившиеся друг другом, она укладывает голову на мою грудь туда, где колотится сердце. Я целую её в макушку, провожу пальцами по спутанным волосам.

— Я так боялся, что ты меня снова прогонишь. Но теперь ты от меня не отделаешься. — Шепчу, пока она водит пальцами по моему животу. — Никогда.

Мне плевать, что я выгляжу перед ней слабым. Мне плевать на всё, кроме неё. После стольких лет разлуки и боли, которую мы причинили друг другу только потому, что боялись сказать что-то важное, я наконец выучил урок. Молчание убивает. Гордость разрушает. А любовь — это не битва, где нужно победить. Это выбор быть рядом несмотря на страх. И сегодня я выбираю её. И сделаю всё, что угодно, лишь бы её глаза сияли так же, как в эту минуту.