Глава 27

Глава 27

Эмилия

Я смотрю, как он уходит.

Быстро, не оглядываясь. Только рука взлетает в прощальном жесте — резко, почти зло. Я хочу крикнуть: «Марк, вернись!» — но я больше не могу на него влиять. Я теперь для него всего лишь мать его ребёнка.

— Твой бывший? — голос Миши возвращает меня в реальность.

Он стоит, прислонившись к своему внедорожнику, руки в карманах пальто, и смотрит на меня с лёгким любопытством.

— Да, — выдыхаю я. — То есть нет. Не бывший. Просто… отец моего сына.

— Я понял, у вас всё сложно. Он волнуется за тебя и кажется, приревновал ко мне.

— Нет, — качаю головой. — Он… — я замолкаю, не зная, как объяснить эту странную, изломанную связь, которая держит нас на расстоянии вытянутой руки.

Я смотрю на него, на его спокойное лицо, и вдруг понимаю: у нас ничего не получится. Никогда. Миша — хороший, умный, красивый, успешный. Мы работаем вместе, шутим, иногда пьём кофе после совещаний. Но когда он смотрит на меня, я не чувствую того, что чувствовала сегодня ночью, когда Марк держал меня за руку в такси и я, проснувшись, не сразу поняла, где я.

Потому что мне снился сон. Яркий, стыдный, до боли реальный. Мы с Марком стояли в реке, в деревне, где всё началось. Я обнимала его, а он меня целовал. Снова и снова. Помню, как шептала: «ещё», «пожалуйста», «не останавливайся». И он не останавливался. Бродил своими нежными губами по моей шее, спускаясь к ключицам, оставляя на коже невидимые, но обжигающие следы. Он ласкал меня своими руками и не отпускал.

Я проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Я лежала на его плече, чувствуя тепло его дыхания, и боялась пошевелиться. А потом он сказал: «Ты говорила во сне. „Ещё, пожалуйста“». И я чуть не провалилась сквозь землю. Что ещё я бормотала? Звала ли его по имени? Просила ли не останавливаться? Умоляла ли целовать ещё? Мне хотелось закрыть лицо руками, но я сдержалась. Он сказал, что «ничего важного» я не говорила. Но я не поверила. В его глазах мелькнул лукавый взгляд. Он знал. Точно знал. Я произнесла вслух что-то такое, от чего у него внутри всё перевернулось, — но он решил не дразнить меня, не смущать, а просто улыбнуться и оставить при себе.

— Эмилия? — Миша трогает меня за локоть.

— Извини, Миш. Вечер дурацкий. Я правда устала и наверное, поеду.

— Конечно, — он открывает дверцу моей машины — жестом, который мог бы быть галантным, но я знаю: ему просто хочется помочь. — Удивительно, как мы вообще здесь встретились среди ночи. Я от родителей ехал, и вдруг вижу — знакомое лицо. Решил подъехать, вдруг помощь нужна.

— Спасибо, Миш, — я выдавливаю улыбку, чувствуя, как губы не слушаются. — Помощь уже была рядом. Но приятно, что ты не проехал мимо.

— Ладно, — он отходит на шаг, засовывает руки в карманы пальто. — Тогда счастливого пути. И… если что, звони. В любое время.

— Звякну, — вру я, потому что мы оба знаем: я не позвоню. Не хочу давать ложную надежду.

***

Подъезжаю ровно к обеду, как договаривались. Спала я сегодня от силы часа три — вчерашняя сцена не выходила из головы. Марк, его ревность, этот Миша не кстати… Всё смешалось в бессонный коктейль.

В салоне пахнет Марком — я привезла его джемпер. Свернула его аккуратно, положила на пассажирское сиденье. Хватит коллекционировать его вещи. Одна футболка уже пылится в шкафу, и каждый раз, когда я её надеваю, я разбиваю себя в дребезги, вдыхая давно выветрившийся запах. Не хочу повторения. Не хочу снова просыпаться посреди ночи, прижимая к лицу чужую ткань, и чувствовать, как сердце разрывается от того, что его нет рядом.

Я достаю телефон, смотрю на экран. Пишу коротко:

«Я внизу, спускай его».

Не хочу подниматься. Не хочу видеть эту квартиру, где меня не ждут. И уж тем более — его Милану с её вежливой улыбкой, от которой меня тошнит.

Марк: «Сеня полчаса назад уснул под мультик. Поднимись. Он обрадуется, когда проснётся»

Я сжимаю телефон. Он прав, чёрт возьми. Сеня проснётся — и будет спрашивать, где мама. А я буду торчать в машине, как идиотка, потому что не могу переступить через свою гордость.

«Милана ушла на тренировку»

Ещё одно сообщение. Будто он прочитал мои мысли — или просто знает меня лучше, чем я хотела бы.

Ладно. Уговорил. Тем более мне нужно в уборную — утро прошло под слишком большим количеством кофе. Я не выспалась, ворочалась всю ночь. И если честно, сидеть в машине в неудобной позе и ждать, когда проснётся Сеня, у меня совсем нет сил.

Лифт медленно тащит меня наверх. В зеркале — чужая женщина: синие джинсы, кроссовки, серая толстовка, хвост на затылке. Ни тона, ни туши. Только круги под глазами. И, чёрт возьми, мне уже всё равно, что подумает Марк. Кажется, я настолько заигралась в «сильную и независимую», что перестала замечать, как это разрушает меня изнутри.

Дверь распахивается до того, как я успеваю нажать на звонок. Марк смотрит на меня — небритый, в растянутой футболке, с красными глазами. Он тоже не спал. Молча отступает в сторону, жестом приглашая войти. Я снимаю кроссовки, ставлю их аккуратно рядом с пуфом. Только собираюсь спросить, где здесь туалет, но Марк опережает меня — и его слова меня просто поражают.

— Как там твой новый ухажёр? Уже успел оценить, как быстро ты меняешь мужчин?

У меня перехватывает дыхание. Я делаю резкий шаг вперёд, почти касаясь его грудью.

— Ты невыносим. Ты сам выдумал себе драму, потому что не знаешь, как справиться с ревностью. Но ты больше не имеешь право меня ревновать.

— Права? А у тебя есть право прыгать от одного к другому? Сначала кричишь моё имя во сне, просишь поцеловать, а потом бежишь к Мише и чёрт знает кому ещё.

Я усмехаюсь — криво, без тени веселья. Скрещиваю руки на груди и делаю шаг к Марку. Он не просто оскорбляет — он обесценивает меня. Сводит всё к дешёвому намёку.

— Да какое тебе дело? Ты живёшь с Миланой, планируешь свадьбу, а мне предъявляешь претензии? Да если я буду хоть каждый день мужиков менять — тебя это не касается. Ты мне никто. Не муж, не жених, не любовник. Ты даже не друг. Так что иди и занимайся своей жизнью.

— Да плевать, кем ты меня считаешь, — цедит он, сверля меня взглядом. Его зрачки сужены, голос низкий, почти шёпот, от которого мурашки бегут по коже. Он медленно наклоняется ко мне почти вплотную, и я чувствую запах табака. — Но, когда ты в очередной раз раздвинешь ноги перед первым встречным, не забудь спросить его имя. Чтобы потом не гадать, от кого у тебя ещё один ребёнок.

Звук пощёчины — резкий, громкий, беспощадный. Я даже не успеваю понять, когда рука взлетела. Ладонь обжигает, отдавая болью в запястье.

Марк медленно поворачивает голову обратно. Его щека горит, на ней проступают красные следы от моих пальцев. Он проводит по ним кончиками пальцев, будто проверяя, не течёт ли кровь.

— Эми… — он делает вдох, хочет что-то сказать.

— Не смей, — перебиваю я, и мой голос дрожит от злости и обиды. — Ты нихрена не знаешь, Марк. Абсолютно ничего. Так что закрой свой рот.

Я тычу пальцем в его грудь, с силой, от которой он отступает. Всё. Хватит. Это была ошибка — подниматься сюда, слушать то, чего я не заслуживаю.

— Так расскажи! — почти кричит он, но в его голосе уже не злость, а отчаяние. — Расскажи то, чего я не знаю! Ты вечно молчишь и убегаешь!

— Что?! — Делаю резкий шаг к нему, смахивая слезу. — Что тебе рассказать?! Что всё, что сказал Денис, было ложью? Что я никогда не изменяла тебе?

Марк сглатывает, и я вижу, как дёргается его кадык. Его лицо меняется — в глазах мелькает что-то нечитаемое. Он не верит. Или боится поверить.

— Ты сама убедила меня, что переспала с ним. А теперь сдаёшь назад?

— Да! — я развожу руками с притворным удивлением. — Я так думала! И узнала правду совсем недавно. Случайно встретила его на работе, и он признался, что солгал. Что, между нами, ничего не было. Слышишь? Ничего! И теперь больше не смей делать из меня ту, кем я не являюсь. Понял?

Слёзы текут ручьём. Я не отвожу взгляда. Внутри — пустота, которую заполняет только злость. Злость на него, на Дениса, на себя.

Марк стоит ошарашенный. Его лицо серое, глаза растерянные. Будто всё, во что он верил четыре года, только что рухнуло и рассыпалось в прах. Он делает шаг. Один. Медленный, почти неуверенный. Между нами остаётся всего пара сантиметров. Я чувствую его дыхание на своих мокрых щеках.

— Эми… — голос надломленный.

Марк тянет руку и большим пальцем стирает слёзы с моего лица. Бесполезно. Они не заканчиваются. Только текут сильнее.

— Моя малышка…

Он притягивает меня к себе. Крепко. Отчаянно. Так, будто я сейчас исчезну навсегда. Но я вырываюсь. Со всей силы упираюсь ладонями ему в грудь, отталкиваю. Потому что я не хочу, чтобы он жалел и так касался меня. Не хочу снова чувствовать, что у нас есть какой-то шанс.

— Не смей, — шепчу сквозь слёзы.

Бью его кулаками по спине, по плечам. Пытаюсь оттолкнуть, но он как скала. Стоит, не двигаясь. Только прижимает меня всё сильнее, пока я не задыхаюсь от его запаха, от тепла, от всего, что я так долго запрещала себе чувствовать.

Руки падают. Плечи обмякают. Я утыкаюсь ему в плечо и плачу так, как давно себе не позволяла. Всхлипы раздирают горло, слёзы заливают его футболку. Он гладит меня по голове, по спине, и я чувствую, как дрожат его пальцы.

— Почему с нами всё так? — шепчет он куда-то в мои волосы. Голос глухой, с хрипотцой. — За что?

— Если бы ты знал, сколько раз я задавала себе этот вопрос.

Но я не успеваю сказать больше ни слова. Потому что внезапно раздаётся испуганный голос Сени.

— Мамочка, почему ты плачешь?

Из приоткрытой двери показывается его голова. Он выходит не сразу: сначала просовывает только нос и один глаз, потом, убедившись, что взрослые не дерутся, делает шаг. Маленький, босой, в пижаме с динозаврами, которая задралась на животе. Волосы торчат в разные стороны, глаза заспанные.

У меня внутри всё переворачивается. Потому что меньше всего на свете я хотела, чтобы это слышал Сеня. И, наверное, впервые за долгое время я пошла на поводу у своих эмоций и совсем забыла, что он за тонкой стенкой. Материнский стыд обжигает щёки сильнее, чем слёзы. Я резко выдыхаю, провожу ладонями по лицу, стирая влагу, и тут же присаживаюсь перед ним на корточки.

— Иди ко мне, — говорю тихо, протягивая руки.

Он подходит, неуверенно переступая с ноги на ногу, а потом кидается вперёд, утыкаясь мне в грудь, вжимаясь всем своим маленьким тёплым телом. Я обнимаю его — аккуратно, чтобы не испугать, но крепко, чтобы он чувствовал, что я здесь, что я рядом.

— Мамочка немножко устала, — говорю я, целуя его в макушку.

— Это папа тебя обидел? — спрашивает он шёпотом, — Я слышал, как вы кричали. Я испугался.

Сердце пропускает удар. Спиной чувствую, как Марк напрягается позади меня — он даже дышать перестаёт.

— Прости, солнышко, — отвечаю сразу, выдавливая из себя улыбку. Улыбка выходит натянутой, но Сеня не должен видеть мою боль. — Папа тут ни при чём.

Я провожу пальцем по его щеке, глажу эту бархатную кожу, чувствуя, как он прижимается к моей ладони.

— Просто мы с папой много всего вспоминали. А воспоминания иногда заставляют глаза становиться мокрыми. Это не страшно. Это иногда даже хорошо. А ты не бойся, родной. Мы больше не будем кричать.

Сеня тяжело вздыхает, обдумывая мои слова.

— Тогда больше не плачь. — Он замолкает на секунду и будто находит единственно верное решение выдаёт: — Давайте лучше вместе обниматься.

Он переводит взгляд на отца — и в этом взгляде столько надежды, что Марк молниеносно подхватывает сына, смыкая руки у него под мышками, поднимает и прижимает к груди. А потом, не говоря ни слова, подходит ко мне и протягивает свободную руку — ладонью вверх. Я смотрю на морщинки у его запястья, на шрам от ожога, оставшийся ещё с той зимы, когда он проводил бессонные ночи в офисе и пролил на себя кофе. Кладу свою ладонь в его и поднимаюсь. Сеня тут же перехватывает инициативу: выпускает отцовскую шею, разводит руки в стороны и обнимает нас обоих сразу. Его маленькие ладошки гладят меня по спине, цепляются за ворот Марка, путаются в моих волосах. Ему плевать, что было «до» или «после». Для него мы просто «мама и папа», два куска одного пазла, которые должны быть вместе.

Марк притягивает меня ближе. Я упираюсь лбом в его плечо, чувствую, как он кладет руку мне на талию, прожигая ткань толстовки своим теплом. И мы стоим так — втроём, посреди прихожей, где ещё пахнет нашей ссорой. Я знаю, что это лишь мгновение, что скоро всё вернется на свои места. Его невеста, моя гордость, наши взаимные обиды. Но сейчас, в этом круге из трёх тесно прижатых друг к другу тел, я чувствую то, что когда-то называла любовью.

Вдруг в замочной скважине слышится шорох. Металлический щелчок — кто-то вставляет ключ. И мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Та, что не нарочно — но неизбежно — спугнёт наше минутное счастье.

Я делаю шаг назад, отстраняясь от Марка и Сени. Марк не отпускает мою руку сразу — держит до последнего, словно пытается удержать не только меня, но и этот миг.

— Одень его, пожалуйста, а я пока в уборную.

Марк молча кивает. Его взгляд скользит на входную дверь. Мы оба знаем, что она сейчас откроется, но кажется мы оба этого не хотим.

На пороге появляется Милана.

— Привет, — говорит она с лёгкой, почти незащищённой улыбкой. Будто не было ни напряжения, ни моего срыва в прошлый раз.

Я киваю ей в ответ и мне становится стыдно, потому что я вспоминаю свои слова, свой крик, свою несправедливую ненависть. Она не заслужила этого. Она просто оказалась ни в то время, ни в том месте. И сейчас стоит с этой улыбкой, и в её глазах — не злость, а только усталость и, кажется, желание мира. Мира, который мне, видимо, пора принять. Как бы сильно я этому ни сопротивлялась.

— Извини за прошлый раз. Я не должна была срываться на тебе.

Милана смотрит на меня с лёгкой растерянностью — её брови приподнимаются, но она молчит. Затем кивает, принимая извинения. Я не жду большего. Разворачиваюсь и наконец-то ухожу в уборную. Оставляя за спиной Марка, Сеню и то чувство, которое ещё минуту назад казалось таким настоящим.

Разве я хотела себе такую жизнь? Я всего лишь хотела воспитывать маленького мальчика. Водить его в парк, читать на ночь сказки. А теперь снова плачу, думая о мужчине, который вроде бы уже не мой, но всё ещё держит меня в плену своих чувств.

А если между мной и Марком ещё не всё закончено? Если мы не просто осколки прошлого, а недосказанная история, которую нельзя оставить в покое? Может, за него стоит бороться…Но что, если из нас двоих, только я всё ещё застряла где-то по середине?

Я вытираю руки, возвращаюсь в прихожую. Сеня уже в куртке, Марк застёгивает последнюю кнопку. Миланы не видно — видимо тоже не хочет лишний раз со мной контактировать.

— Мамочка, мы домой? — спрашивает сын, сидя у Марка на руках, пока я одеваю обувь.

— Да, солнышко.

Марк поднимает на меня глаза. Молча передаёт Сеню, и наши пальцы на секунду соприкасаются. Это длится не дольше удара сердца. Я одергиваю руку первой, потому что не хочу быть застигнутыми с поличным. Потому что я не могу себе этого позволить. Я просто ухожу, даже не взгляну на его лицо. Слышу только, как он выдыхает — то ли облегчённо, то ли, наоборот, разочарованно. Неважно.

Дома я позволяю себе расслабиться в ванной с пеной. Горячая вода обволакивает тело, убаюкивает нервы. Я закрываю глаза и позволяю себе не думать ни о чём. Почти получается.

Сеню забрал Алик — на детскую площадку. Он ворчал, что с появлением Марка совсем перестал видеть племянника. Я отпустила не сопротивляясь. И вдруг осознала, что в последнее время, всё чаще стала оставаться одна. Раньше я мечтала об этом не могла, а теперь мне становится слишком одиноко.

Телефон вибрирует. На экране имя, из-за которого вспыхивает сразу слишком много эмоций. Марк.

— Привет ещё раз. Вы дома?

— Я дома. Сеня с Аликом гуляет, а что?

— Сеня забыл зубную щётку и пижаму. Подумал, вдруг ему понадобится.

Я усмехаюсь. Пижама и зубная щётка, конечно, понадобится. Только Сеня о них даже не вспомнит.

— Можешь оставить у себя. Я куплю ему новую щётку, ничего страшного.

— Я уже внизу.

— Марк, не…

Он, как всегда, не даёт мне договорить и тут же перебивает.

— Я уже поднимаюсь.

После этих слов, я буквально вылетаю из ванны, наспех вытираюсь полотенцем, накидываю халат. Сердце колотится слишком быстро. Звонок в дверь раздаётся, когда я ещё не успеваю отдышаться.

Открываю дверь. В руке — маленький пакет. Взгляд тёмный, сосредоточенный. Такой, от которого у меня всегда подкашивались колени. Он заходит, не дожидаясь приглашения. Дверь захлопывается, пакет летит на пол — и он врезается в мои губы. Резко. Жадно. Без предупреждения. Словно он боялся, что я передумаю, если даст мне хотя бы секунду на размышления. Я чувствую, как стена впивается в лопатки, как его пальцы сжимают мои скулы, не давая отстраниться, не давая даже шанса на побег. Поцелуй становится настойчивым, почти жестоким. Наше дыхание сбивается, языки переплетаются и не успевают за чувствами. Мы уже не контролируем себя. Мы — словно вспыхнувший огонь, который погасить уже невозможно.

— Я мечтал об этом… — шепчет он хрипло, давая нам сделать вдох. — Все чёртовы четыре года.

Он снова тянется ко мне, губы скользят по щеке, к шее, обнажая плечо. Внутри всё кричит «да». Я хочу сдаться, хочу провалиться в это забытьё, но страх подкрадывается бесшумно: а что потом? Что останется, когда погаснет этот пожар?

— Марк, остановись — шепчу я, но пытаюсь быть убедительной.

Он не слушает. Халат сползает с плеча, холод его металлических пуговиц касается кожи. Я отталкиваю его, пытаясь восстановить дистанцию, которая всё ещё должна быть, между нами.

— Остановись, слышишь?

— Только не говори, что ты не хочешь этого, — его глаза горят лихорадочным блеском, — я не поверю снова в твой маленький спектакль.

Глубоко вздыхаю и заставляю себя произнести вслух то, что даётся мне сложнее всего — правду.

— Я хочу. Безумно. Но только если ты потом не уйдёшь к другой женщине.

Никакой лжи, никаких спектаклей. Только правда — какая бы горькая ни была. Её страшно произносить, но молчать о ней — страшнее. Игры закончились.