Глава третья

— Вина? Шампанского? Виски? — спросил Марк, когда мы вошли в номер отеля, а если быть точной, в номер люкс.

Я подняла бровь, оглядывая роскошное пространство вокруг.

— Виски — ответила я, чувствуя как меня всю подтряхивает, но не от холода. — Ты что, решил произвести впечатление? — спросила когда пауза затянулась.

Он пожал плечами, подходя к мини-бару.

— Ну, знаешь… У меня был удачный день.

— И ты решил отметить его, забронировав люкс вместо обычного номера? — спросила я, опуская сумочку на столик у двери.

— Можно и так сказать, — улыбнулся он, доставая «Синглтон 12 лет». — К тому же, я слышал, что в люксах обычно лучше звукоизоляция.

Я не смогла сдержать смешок.

— Какой ты… предусмотрительный.

— Просто стараюсь сделать вечер особенным, — ответил он, открывая бутылку.

Я подошла к панорамному окну, из которого открывался вид на город.

— А знаешь, у тебя получается.

— Вот и хорошо, — сказал он, подходя ко мне с двумя бокалами. — За особенный вечер.

Я взяла бокал и посмотрела на него через стекло.

— За особенный вечер, — повторила я, поднимая бокал.

Сделав первый глоток, я почувствовала, как обжигающая волна прокатилась по горлу. Виски оказался гораздо крепче, чем я ожидала. Глаза непроизвольно прищурились, а на языке разлилось теплое, терпкое послевкусие. Я закашлялась и поставила бокал на столик.

— Ого, — выдохнула я, — он… довольно выразительный.

Он улыбнулся, наблюдая за моей реакцией: — Да, Синглтон 12 лет — это не то, к чему привыкаешь с первого глотка. Но если дать ему немного «подышать», вкус становится мягче.

Я снова подняла бокал, рассматривая янтарную жидкость в приглушенном свете комнаты. Второй глоток дался уже легче, и я уловила нотки дуба и специй, которые раньше не заметила.

— Ну всё, — вдруг сказал он и посмотрел на меня, — иначе напьешься и уснешь, а я противник некрофилии.

Я удивленно подняла брови: — Интересное предупреждение. Ты всегда так прямолинейно выражаешься?

Он пожал плечами: — Только когда дело касается важных вещей. К тому же, я не хочу, чтобы этот вечер закончился не так, как мы оба планируем.

Я сделала последний глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по телу: — А как мы оба планируем?

Его взгляд стал серьезным: — Я думаю, ты знаешь ответ. И ближайшие пять часов, я буду делать все, чтобы ты меня запомнила на всю жизнь, — сказав это, он двинулся ко мне, и тут всё моё самообладание рухнуло.

Я открыла глаза и несколько секунд просто лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Вокруг было непривычно тихо, а мягкий свет, проникающий сквозь неплотно закрытые шторы, создавал причудливые узоры на полу.

Постепенно память начала возвращаться, и вместе с ней пришло осознание происходящего. Я медленно села, ощущая легкую головную боль, и только потом увидела записку на белоснежной подушке.

Пальцы дрожали, когда я разворачивала сложенный пополам лист дорогой бумаги.

«Очень хотел попрощаться с тобой, но не смог разбудить, моя прекрасная соня. Когда ты проснешься, я, скорее всего, буду уже в самолете. За это прости, что было так мало времени побыть вместе. Буду безумно скучать.»

Слова расплывались перед глазами, а сердце билось где-то в горле.

На тумбочке рядом с кроватью лежал телефон. Экран показывал полдень. Семь пропущенных от подруги, десяток сообщений в мессенджере — всё это могло подождать.

Я уронила записку на постель и закрыла лицо руками. События прошлой ночи нахлынули волной: его голос, прикосновения, поцелуи...

В ванной комнате я нашла следы своего вчерашнего хаоса: полупустая бутылка виски, разрозненные предметы гардероба, и зеркало, в котором отражалась женщина с растрёпанными волосами и растерянным взглядом.

Опустившись на край ванны, я закрыла глаза, пытаясь собрать воедино осколки вчерашнего вечера. Он обещал, что следующие пять часов я запомню на всю жизнь. И он не солгал.

Но почему? Почему он просто не разбудил меня? Почему оставил эту записку, словно какую-то дешевую отговорку?

Нет, я не злюсь. Знала на что шла, знала что уедет, что это всего лишь одна ночь.

Жалею ли я?

Снова посмотрела в зеркало, где увидела свое до ушей улыбающееся лицо.

Ни капли.

Телефон снова зазвонил. И я помчалась к нему, не обращая на болезненый гул в голове.

Я хоть и написала подруге не волноваться, что я следую ее совету, но она видимо все же сходила с ума. Раз столько раз звонила и писала.

Взяла телефон и сразу же ответила.

— Я тебя убью сука ты такая — раздалось в трубке и я улыбнулась.

— Марин — потянула я — написала же не волноваться.

— Где ты мать твою? Говори, я приеду тебя убивать. — рычала та, а я все как дура улыбалась.

— В отеле, только проснулась.

— В каком нахрен отеле? — орала та, да так что я отвела трубку от уха, что бы не оглохнуть.

— Очевидно очень дорогом. — подруга что то хотела снова сказать, но я не дала ей шанса — Скоро приеду к тебе.

Спускаясь по мраморной лестнице отеля, я всё ещё была погружена в свои мысли, когда меня остановил элегантный сотрудник в униформе.

— Мисс, для вас, — он протянул мне огромный букет белоснежных роз, перевязанных атласной лентой. От цветов исходил нежный аромат, наполняющий воздух вокруг.

— Что это? — спросила я, принимая букет, который, казалось, был размером с меня саму.

— От мужчины, который был с вами. Машина ожидает вас у входа и готова доставить в любую точку города, — ответил сотрудник и удалился.

Я застыла, разглядывая роскошные розы. Их белоснежные лепестки словно шептали о том, что произошло между нами этой ночью. Аромат цветов окутал меня, вызывая приятную дрожь.

Опустив взгляд на карточку, прикрепленную к букету, я прочитала всего два слова, написанные от руки: «Для тебя». Просто и без лишних слов, как и всё, что было между нами.

Сев в машину, водитель мне вручил небольшую коробочку, со словами: «Это вам.»

«Ну это уже слишком,» — подумала я и открыла её.

Внутри на бархатной подложке лежала изысканная подвеска на золотой цепочке — изящная капелька из белого золота с крошечными бриллиантами, рассыпавшимися по её поверхности, словно роса. Цепочка была тонкой работы, с плетением «бисмарк», которое переливалось при каждом движении.

Я осторожно достала украшение и поднесла к свету. Бриллианты заиграли всеми гранями, создавая вокруг подвески маленькое северное сияние. Капелька словно ожила, переливаясь от белого до розового и голубого оттенков.

Мысли кружились в голове, словно водоворот эмоций затягивал меня всё глубже. Я и злилась, и радовалась одновременно — противоречивые чувства разрывали на части.

Как он посмел? Эта подвеска… Она прекрасна, бесспорно, но от этого становилось только хуже. Злость закипала внутри, поднимаясь горячей волной к самому горлу.

Но вместе с тем… радость. Странная, необъяснимая радость...

Бриллианты продолжали играть всеми оттенками северного сияния, словно насмехаясь над моими попытками разобраться в собственных чувствах.

«Как какой-то шлюхе, заплатил за ночь» — пронеслось у меня в голове, и я сморщилась от собственного отвращения к себе.

Внутри разгорелось ощущение стыда, словно я предала свои принципы и потеряла уважение к самой себе.

Вспомнила, как мечтала о настоящей любви, о взаимопонимании и тепле, а теперь оказалась в ситуации, которая казалась мне чуждой и унизительной.

— Приехали — голос водителя выдернул меня из водоворота мыслей.

Я вышла из машины, всё ещё сжимая в руке коробочку с подвеской.

Подруга ждала у подъезда, притопывая ногой в раздражении. Её поза и скрещенные на груди руки красноречиво говорили о том, что она готова устроить мне хорошую взбучку.

— Ну нихрена себе — воскликнула она, разглядывая украшение. — Мне даже завидно. Мой первый раз был в какой то задрипанной машине, и подарков мне не дарили. Тем более такие.

— Только почему-то мне так противно, — сказала я и закрыла лицо руками.

— Почему? Все так плохо было? — подруга обеспокоенно посмотрела на меня.

— Наоборот, — покачала головой, не поднимая рук от лица. — Все было просто супер, и не так больно, как ты описывала.

— Повезло, — вздохнула она, но в её голосе слышалось явное облегчение. — Вижу он и правда был прав, ты запомнишь эту ночь на всю жизнь.

— Это точно — улыбнулась я и вздрогнула, от неожиданно зазвонившего телефона.

Неизвестный мне номер. Сердце дрогнуло, и необъяснимая тревога сжала грудь ледяными пальцами. Я замерла, глядя на светящийся экран телефона, словно тот мог сам собой исчезнуть.

«Может, не отвечать?» — промелькнула мысль, но пальцы уже сами нажимали на кнопку принятия вызова.

— Алло?

В трубке тишина, но я чувствовала — там кто-то есть.

— Катя, — ответил незнакомый мужской голос, и в этом голосе было столько боли, что необъяснимым образом на глазах появились слезы.

— Кто это? — мой голос дрожал, хотя я пыталась говорить спокойно.

— Твоя мама… — голос мужчины дрогнул, и я услышала, как тот шмыгнул носом и сделал глубокий вздох.

Эти слова ударили меня словно молнией. Я почувствовала, как воздух застрял в горле, а лёгкие отказывались дышать. Перед глазами всё поплыло, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Нет, — прошептала я, но мой голос прозвучал так тихо, что я едва его услышала. — Нет, этого не может быть.

В трубке раздались тихие всхлипывания, но я уже не слышала их. Всё моё сознание заполнила одна мысль — мама… мамочка.

Я опустилась на пол, всё ещё сжимая телефон в руке. Слезы хлынули неудержимым потоком, размывая окружающий мир. Каждая клеточка моего тела кричала от боли, словно кто-то вырывал из меня часть души.

— Катя? — где то вдалеке слышался голос подруги, но я едва его расслышала сквозь пелену своей боли.

— Кать, что происходит? — её голос стал ближе, и я почувствовала, как чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.

Внезапно меня словно прорвало. Я вскочила так резко, что комната на мгновение закружилась перед глазами. Не обращая внимания на подругу, я бросилась к выходу, расталкивая мебель на своём пути.

Воздух свистел в лёгких, а ноги сами несли меня вперёд. Через две улицы был наш дом — тот самый, где мама всегда ждала меня с улыбкой и горячим чаем. Теперь эта мысль жгла сердце раскалённым железом.

Я бежала, не разбирая дороги, расталкивая прохожих. Машины сигналили мне вслед, но я не замечала этого. В голове пульсировала только одна мысль: «Домой, скорее домой!»

На скользком повороте я не удержалась на ногах. Ледяная боль пронзила колени, но я даже не заметила её. Вскочив, я продолжила бежать, оставляя на асфальте следы крови от разбитой кожи.

Люди оборачивались мне вслед, но мне было всё равно. Я не чувствовала ни холода, ни боли, ни страха. Только пустоту и боль в груди, которая становилась всё сильнее с каждым шагом.

Когда я наконец добралась до подъезда, силы начали покидать меня. Дрожащими руками я нащупала ключи в сумке и, спотыкаясь, поднялась на нужный этаж.

Дверь оказалась заперта. Я забарабанила в неё кулаками, крича что-то бессвязное. Соседи выглянули из своих квартир, но я не замечала их.

И тут дверь открылась, а на пороге стоял пожилой незнакомый мужчина в дорогом костюме с опухшим от слёз лицом. Не говоря ни слова, я толкнула его плечом и бросилась внутрь квартиры.

Мои ноги сами несли меня в комнату, где на кровати лежала мама. Её лицо было неестественно бледным, а глаза закрыты. Растёгнутая рубашка на груди свидетельствовала о том, что здесь недавно работали врачи скорой помощи..

— Мама! — закричала я, падая на колени рядом с кроватью.

Её кожа была холодной.

— Нет! — закричала я, прижимаясь к её груди. — Нет, мама, не оставляй меня!

Я чувствовала, как что-то внутри меня надломилось. Это было похоже на медленное умирание — будто кто-то высасывал из меня все силы, всю радость, всю жизнь. Моё собственное дыхание стало прерывистым, а в горле застрял ком, мешающий дышать.

— Пожалуйста! — мой голос перешёл в надрывный крик. — Пожалуйста, вернись! Я не могу без тебя!

Моё тело содрогалось от беззвучных рыданий, а душа разрывалась на части. Я чувствовала, как медленно умираю изнутри, как каждая клеточка моего существа наполняется невыносимой болью.

— МАМА! — мой крик перешёл в надрывный вой, эхом отражающийся от стен, когда кто то пытался меня от нее оттащить — МА-А-А-МА!

Я снова прижалась к её груди, когда получилось вырваться, чувствуя, как моё собственное сердце разрывается от боли. Каждая клеточка моего тела кричала от отчаяния, когда я прижимала её к себе.

— Пожалуйста, вернись! — шептала я, — Пожалуйста, вернись!

Но она молчала, и эта тишина была громче любого крика. Она уносила с собой часть моей души, оставляя меня пустой оболочкой, в которой медленно угасал свет жизни.

— Катя, давай, милая, вставай, — незнакомый мужской голос доносился словно сквозь вату.

Кто-то осторожно взял меня на руки, оторвав от маминого тела. Я слабо сопротивлялась, цепляясь за её одежду, но чьи-то сильные руки все таки унесли меня прочь.