Глава 1.

Глава 1

К утру Марта знала уже одно: если судьба решила над ней издеваться, то чувство юмора у судьбы было мерзкое, затейливое и с явной любовью к сквознякам.Она проснулась в узкой холодной постели под тяжёлым шерстяным одеялом, пахнущим старой овчиной, дымом и чем-то ещё — горьким, прогорклым, будто это одеяло до неё укрывало не человека, а мешок с прошлогодним зерном. Голова ныла, плечо после удара сундуком тянуло тупой болью, во рту пересохло так, словно ночью она жевала сукно, а не спала. На миг ей показалось, что всё это — дурной, густой, телесный бред после удара током. Потом она открыла глаза пошире, увидела над собой низкий балдахин из потемневшей ткани, пятна сырости на каменной стене, узкое окно-бойницу, из которого тянуло сырой белёсой мглой, и поняла, что бред никуда не делся. Просто стал интерьером.Комната была маленькая, но не бедная в прямом смысле слова — скорее запущенная до обиды. Когда-то здесь, возможно, висели красивые занавеси, а сундук у стены был натёрт воском, а не покрыт серой пылью. Когда-то кувшин на столике не пах затхлой водой, а лавка у камина не шаталась на одной ножке. Сейчас же всё выглядело так, будто о порядке здесь молились чаще, чем его наводили.Марта медленно поднялась, села на кровати и, шипя сквозь зубы, ощупала себя. Чужое тело всё ещё казалось чужим, но уже не так, как вчера — не как маска, а как неудобно надетая одежда, в которой придётся провести неизвестно сколько. Кости тонкие, запястья узкие, плечи острые, грудь маленькая, живот впалый. На внутренней стороне руки желтоватый старый синяк. На бедре ещё один. На левой ладони заживший порез. Колени в мелких ссадинах. Она осторожно коснулась рёбер и тихо присвистнула.— Да ты, моя хорошая, не девушка, а набор для анатомички, — пробормотала она себе под нос.Голос звучал моложе её настоящего и мягче, но интонация осталась её собственной — сухой, скептической. Это немного успокаивало. Пока у неё оставался сарказм, мир не мог победить окончательно.Память предшественницы всё ещё не открывалась ровной книгой. Она вспыхивала клочками, как мокрая солома, — вспышка, дым, запах, и снова пустота. Холодная часовня. Брат, не глядящий в лицо. Младшая сестра с опущенными ресницами и тем блеском в глазах, который Марта отлично знала по реанимации у родственников, уже мысленно делящих квартиру умершего. Шёпот: «Она рада должна быть, что её взяли». Жёсткая рука служанки, затягивающей шнуровку так, будто хотела удавить. Чтение молитв. Страх. И ещё — ощущение, мерзкое, липкое, как холодный жир: тебя не выдают замуж, тебя сплавляют.Дверь скрипнула.Марта успела только натянуть на лицо то самое выражение, которое ещё вчера в карете показалось ей самым разумным: потупленный взгляд, сжатые губы, покорность. В комнату вошла низенькая женщина лет пятидесяти с круглым лицом, маленькими блестящими глазами и подбородком, который упрямо выдавался вперёд. На ней было тёмное платье хорошей шерсти, тесно облегающее полную фигуру, связка ключей звякала у пояса, а из-под чепца выбивались тусклые сальные волосы. За ней следовала девчонка лет двадцати — крепкая, румяная, с наглым свежим ртом и взглядом человека, который привык не кланяться, а только делать вид.Экономка и её дочь, поняла Марта мгновенно, даже прежде, чем память услужливо подкинула колючее чувство неприязни предшественницы.— Очнулась, — сказала старшая, окинув её взглядом с головы до ног так, будто оценивала невесту не для сына хозяев, а телёнка перед продажей. — Ну и хорошо. Миледи не любит, когда в доме сумятица.Марта опустила глаза ещё ниже.— Благодарю, — тихо сказала она.— Благодарить будешь, когда запомнишь своё место, — вставила молодая, прислоняясь плечом к косяку. — А то по дороге уж больно много с тобой хлопот было.«А ты, видимо, местная королева бурдюка и подложенной подушки», — подумала Марта, но вслух ничего не сказала.Старшая поставила на стол миску и откинула крышку. В миске оказалась каша. Серая. Плотная. С комками. Без запаха, если не считать слабого духа подгоревшего молока и прогорклой крупы.Марта посмотрела на это молча, потом подняла взгляд на женщину.— Ешь, — велела та. — Сегодня тебе понадобятся силы.— Для чего? — спросила Марта так тихо, будто боялась собственного голоса.Экономка и её дочь переглянулись. В этом коротком взгляде было столько ехидного удовольствия, что у Марты внутри что-то холодно щёлкнуло.— Для того, ради чего ты здесь, — произнесла старшая сладковато. — Ты теперь жена лорда.Вот так просто. Без вздоха, без предисловия, без попытки обмануть.«Капец, — подумала Марта. — Даже не завтрак, а сразу новости с элементами уголовщины».Она не позволила себе ни вздрогнуть, ни побледнеть. Только опустила голову.— Как будет угодно.Дочь экономки тихо фыркнула. Явно ожидала если не слёз, то хотя бы испуга. Марта зачерпнула ложкой кашу и едва не скривилась. Она была не просто невкусной — она была оскорбительной. Крупа недоварена, молоко на грани скисания, соли почти нет, масла нет вовсе. Такой едой человека не кормят, такого человека медленно наказывают.— Воду принесу, — сказала младшая и вышла.Старшая задержалась ещё на мгновение.— Миледи велела после трапезы спуститься в малую часовню. Одежду тебе уже подадут. И не задерживайся. Господь не любит ленивых дев.«А людей, которые кормят умирающих этой дрянью, видимо, просто обожает», — отстранённо подумала Марта.Когда дверь за ней закрылась, она поставила миску обратно и поднесла ложку к носу. Нет, ей не показалось. Прогорклый жир. Вчерашняя или позавчерашняя каша, разогретая кое-как. Так можно держать в полуживом состоянии слуг, но не человека после ранения. И уж точно не женщину, от которой зачем-то хотят ребёнка.Она съела половину — через силу, медленно, почти не жуя, потому что желудок в этом теле был пустой и болезненно тянуло под ложечкой. Потом встала и подошла к маленькому мутному зеркалу, висящему у стены.На неё смотрела девушка. Лет девятнадцати, может, двадцати. Худенькая до прозрачности. Большие глаза — тёмные, почти чёрные, на пол-лица. Волосы тусклые, тёмно-русые, густые, но запущенные, спутанные после дороги. Нос тонкий. Губы бледные. Щёки впалые. И при этом в чертах была та хрупкая, незаметная миловидность, которую в одном доме назовут «скромной», а в другом — «серой мышью».— Ну здравствуй, — сказала Марта отражению. — Будем выживать, красавица.Её одели в тёмное платье из грубой шерсти, чистое, но без всякой изысканности, словно в этом доме заранее решили, что новой леди роскошь не потребуется. Поверх накинули плащ и почти насильно сунули в руки молитвенник. Тяжёлый, потёртый, пахнущий старой кожей и ладаном. Марта едва не рассмеялась. Идеальный аксессуар для удобной дурочки.Она шла по коридорам замка, будто по чужому телу: камень под ногами, холод, сырость, то и дело ударяющая в нос смесь дыма, мочи, кислого пива, старого жира и мокрой шерсти. Стены были толстые, узкие окна почти не давали света, факелы коптили, от чего на потолке ползли чёрные разводы. Здесь не просто не хватало хозяйки. Здесь не хватало мыла, щётки, проветривания, горячей воды и человека с характером.По пути ей попадались слуги. Мужчины в грубой одежде, бледные, сутулые. Женщины — усталые, с красными от стирки руками. Кто-то кланялся. Кто-то отводил взгляд. Кто-то смотрел с любопытством и тем особым осторожным цинизмом, с каким в таких местах, наверное, встречают всё новое: доживёт — хорошо, нет — меньше хлопот.Часовня оказалась крошечной. Холодной. Каменной, как гробница. Там уже ждали. Священник с лицом человека, который давно научился не удивляться ничему, кроме хорошего вина. Свекровь — высокая, сухая женщина в тёмном платье и меховой накидке. Лицо у неё было красивое когда-то, сейчас же на нём застыло выражение холодной благочестивой усталости. Серые глаза — умные, сухие, цепкие. Она не выглядела самодуркой. Она выглядела женщиной, которая привыкла держать дом, людей и себя в железной руке — и теперь эта рука дрожала от того, что жизнь уходит из-под контроля.Возле стены, чуть позади, стояла всё та же экономка, а рядом с ней — её дочь, уже переодетая в платье получше и даже с лентой в волосах. Девица смотрела на Марту так, будто та явилась невестой не к лорду, а к её собственному кошельку.И только потом Марта увидела его.Мужа.Он сидел в высоком кресле на колёсах — грубая местная попытка заменить носилки чем-то более достойным. На нём был тёмный дублет, слишком свободный в плечах. Ноги укрыты пледом. Руки — длинные, худые, с заметными суставами. Волосы тёмные, отросшие, тяжёлые, падают на воротник. Борода неровная, запущенная. Лицо — не старое, лет тридцать с небольшим, может, чуть больше. Резкие скулы. Тёмные брови. И глаза.Господи, какие у него были глаза.Не больные. Не бессильные. Не жалкие.Голодные до ненависти.Он смотрел на неё так, словно перед ним поставили ещё одно унижение, завернули в женское платье и потребовали расписаться в получении.Марта едва не сбилась с шага. Он не был умирающим стариком. Он был опасным мужчиной, которого жизнь, боль и чужая власть догрызли почти до костей, но не лишили самой худшей силы — злой ясности.Священник начал читать. Латынь, шотландский акцент, треск факела, запах воска. Марта механически отвечала, когда к ней обращались. Кто-то вложил её руку в холодные пальцы этого мужчины. Пальцы были сухие, ледяные, напряжённые, как натянутая тетива.— Да капец, — выдохнула она почти неслышно, наклоняя голову, будто для молитвы.Он услышал.Марта поняла это по тому, как едва заметно дёрнулся угол его рта. Не улыбка. Нет. Скорее нервный, неверящий отклик человека, который уже забыл, что рядом могут звучать не только плачи и псалмы.Свадьба закончилась так же быстро, как началась. Свекровь перекрестилась. Священник благословил. Экономка просияла лицом добропорядочной жабы. Дочь её прикусила губу — видно было, что ей хочется то ли плюнуть, то ли расплакаться.— Отведите леди в её комнату, — сказала свекровь.Голос был спокоен, ровен. И именно поэтому Марта насторожилась. Кричащих и истеричных она знала, с ними проще. А вот такие, тихие и точные, режут аккуратнее.— Благодарю, миледи, — сказала Марта и опустила глаза.— Благодари Бога, дитя, — ответила свекровь. — Он дал тебе судьбу лучше той, которой ты заслуживала.Марта почувствовала, как внутри холодно разжимается что-то тяжёлое. Так. Понятно. Здесь будут не баталии на сковородках. Здесь будут медленные удушения шелковым шнуром из благочестивых фраз.Её отвели обратно наверх. По дороге она шла медленно, с молитвенником в руках, стараясь запомнить повороты, лестницы, запахи, окна, двери. Где кухня. Где хозяйственные помещения. Где, вероятно, комнаты свекрови. Где могла быть его спальня.Замок дышал запустением. В одном месте на стене выступила зелёная плесень. В другом половица у очага была насквозь чёрной от въевшегося жира. Из-за угла тянуло испорченной капустой. Где-то наверху ревел сквозняк, будто в щели застрял зверь. И всё это при явном наличии людей, денег, земли, титула и хозяйства. Значит, дело не в бедности. Дело в безрукости, равнодушии и в том, что здесь слишком долго занимались только выживанием положения, а не дома.В своей комнате Марта не задержалась. Оставив молитвенник на виду, она постояла у двери, прислушалась и, убедившись, что коридор пуст, снова вышла.Ходить с молитвенником оказалось удобно. Никто не приставал к женщине, которая смотрела в пол и будто бы спешила к очередной святой иконе. Один пожилой слуга даже отступил в сторону и перекрестился. Марта мысленно извинилась перед всеми святыми, которых сейчас использовала в качестве прикрытия, и свернула туда, откуда тянуло тёплым жирным воздухом.Кухня нашлась быстро.Вернее, сначала нашёлся запах. Старого дыма, лука, мокрой золы, кипящей крупы, немытых досок, прокисшего теста и чего-то мясного, варившегося слишком долго и без всякой надежды стать вкусным. Потом — шум. Лязг котлов. Бормотание. Шлепки теста по доске. Женский голос, ругающий кого-то за опрокинутую миску.Марта спряталась за дверным косяком и осторожно заглянула.Кухня была большой, тёмной, с закопчённым потолком и двумя огромными очагами. На крюках висели котлы. У стены стояли бочки. На столах — мука, мешки, ножи, потемневшие от времени доски. И всё это могло бы быть прекрасным царством еды, если бы не грязь. Толстый слой жира на камне возле огня. Липкие ручки ковшей. Мокрые тряпки в углу. Огрызки лука на полу. И выражения лиц у людей — не кухарок, а каторжан.Главная кухарка — широкая женщина с красным лицом — как раз приказала девчонке спуститься в подвал за крупой и сама отвернулась к котлу. Марта проскользнула внутрь тихо, как тень.На большом столе стояла миска с варёным мясом, серым, переваренным до волокон. Рядом — горшок с овсяной или пшённой кашей, такой густой, что ложка стояла. Ни масла, ни трав, ни даже нормально обжаренного лука. На отдельной деревянной тарелке лежали два куска хлеба — один явно для господ, второй, поплоше, для слуг.Марта наклонилась к маленькому котлу, прикрытому крышкой. Под крышкой булькало что-то водянистое. Она понюхала и зажмурилась. Бульон для больного. На костях, почти без соли, с переваренным луком и, кажется, подгнившей репой.— Господи, — прошептала она. — Да вы его не лечите, вы его добиваете.В памяти сразу встала её собственная работа. Пациенты после тяжёлых травм. Белок, жиры, режим, чистота, вода, нормальная еда, массаж, перевязки. А тут? Холод, вонь, грязь, каша для могильщика и молитва вместо ухода.Из коридора послышались шаги и голоса.Марта метнулась за подвешенные связки сушёных трав — жалких, пыльных, используемых, кажется, больше для красоты, чем по делу.Голоса приближались.— …я вам говорю, миледи, недолго осталось, — это шептала экономка тем липким тоном, которым люди шепчут самые подлые вещи. — Он уже ест плохо. Ночью опять кашлял.— Тем лучше, — ответила свекровь холодно. — Но не настолько быстро, чтобы разрушить мои планы.Марта замерла.— Девчонка, — продолжила экономка, — выглядит тихой. Слишком худенькая, правда.— Откормят, — отрезала свекровь. — Она здесь не для пиршеств. Она должна зачать.Марта почувствовала, как кровь приливает к лицу.— А потом? — спросила экономка.Пауза.Такая маленькая, почти благочестивая пауза.— Потом Господь распорядится, — произнесла свекровь. — Если дитя родится живым, этого достаточно. Молодые женщины часто умирают в муках. Особенно слабые. Особенно те, к кому в доме нет привязанности.Экономка тихо хихикнула.— Кровь не остановилась — кто поспорит?— Следите за языком, — сухо сказала свекровь. — Я не люблю грубости. Но мысль вы поняли правильно.Марта вцепилась пальцами в край деревянной полки так, что ногти побелели.Суррогатная мать. Инкубатор с молитвенником. Родить — и сдохнуть. Очень по-христиански, конечно. Прямо хоть икону им подари: «Святая покровительница лицемерного убийства».— А если он откажется? — осторожно спросила экономка.— Он не откажется, — ответила свекровь. — Он слишком хорошо воспитан, чтобы опозорить мой дом открытым неповиновением. И слишком слаб, чтобы бороться со мной.После этого шаги удалились.Марта ещё несколько секунд стояла неподвижно. В голове было удивительно ясно. Страха почти не осталось. Гадливость — да. Холодная злость — да. Но не страх.— Так, — пробормотала она себе под нос. — Значит, я тут не жена. Я тут расходный материал с функцией матки. Отлично. Просто замечательно. Вот же везение. Некоторые попаданки, наверное, в принцев попадают, в шёлк, в сады, в ванны с розовыми лепестками. А я — в шотландскую дыру к умирающему лорду, сумасшедшей мамаше и жирной жабе с планом меня похоронить после родов. Ну, Марта, поздравляю. Повышение.Она выскользнула из кухни и пошла дальше, медленно, будто продолжала богомольный обход. На этот раз под ноги смотрела уже не для вида. Она думала.Если свекровь врёт себе, что действует ради рода, то её не прошибёшь слезой. Если экономка и дочь рассчитывали закрепиться через больного хозяина, то новая жена — угроза. Если муж действительно при смерти, у неё очень мало времени. А если он не при смерти, а просто загнан и неправильно лечен… тогда всё ещё интереснее.Частичная память предшественницы шевелилась. Всплыла лестница. Поворот налево. Большая дверь с железными полосами. Комната, куда молодую госпожу не пускали даже раньше, когда она только приехала. Вспыхнуло ещё одно: чья-то фраза — «не тревожьте милорда, ему нужен покой». Да, конечно. Лучшее лекарство от пролежней, истощения и депрессии — покой, холод и жидкая помойка на костях.Она дошла до внутреннего двора. Серое небо висело низко, будто пригнулось к башням. Ветер тянул по камням мокрый запах земли, конского навоза и реки где-то внизу. У стены лежали опрокинутые сундуки, ещё не до конца разобранные после вчерашнего приезда. Один раскрыт. Из него выглядывал кусок дешёвого полотна, молитвенник, гребень и свернутая сорочка. Вот и всё приданое проданной девки.Марта задержалась на крыльце и впервые как следует оглядела замок.Он мог быть красивым. Высокие серые стены, две башни, деревянные галереи, внутренний двор, ворота, над которыми чернела решётка. За стеной, дальше, виднелись облетевшие деревья и полоска воды — река или широкий ручей. Где-то вдали, за зубцами, серели холмы. Ветер был не просто холодный — пронизывающий, северный, с влажной злобой. Камень под ним стыл насквозь. Если здесь не утеплить комнаты, не наладить очаги, не перекрыть щели, зимой они будут жить внутри огромного каменного гроба.Во дворе несколько мальчишек-слуг возились у конюшни. Лошадь была плохо вычищена. У колодца стояла бочка, возле которой уже образовалась жирная лужа. Куры копались почти у самого входа в хозяйственную пристройку. Всё говорило одно и то же: никто не управляет. Никто не связывает мелочи в систему. Дом живёт по привычке, но хозяина у него нет.— Ага, — пробормотала Марта. — Значит, будем оживлять и дом, и лорда. Главное — самой не сдохнуть по дороге.Она ещё немного походила, изображая смиренную прогулку, потом, когда день начал тянуться к серому раннему вечеру, вернулась в свою комнату. Там её ждал ужин. Та же каша, только гуще. Кусок хлеба. Чашка жидкого эля. Она смотрела на это с таким презрением, будто миска лично оскорбила её медицинское образование.— На таком питании вы хотите от меня наследника? — тихо спросила она у пустой комнаты. — Гениально. Вы бы ещё меня палкой по почкам били для улучшения фертильности.Есть всё равно пришлось. Она заставила себя. Слабому телу нужен был хоть какой-то ресурс. Потом села у камина — еле тёплого, дымящего — и сделала то, что умела лучше всего, когда не понимала, как жить дальше: разложила внутри себя задачу на части.Первое. Не показывать ум, характер и зубы раньше времени. Пусть считают покорной. Второе. Найти способ нормально есть. Третье. Осмотреть мужа. Четвёртое. Понять, кто в замке не окончательно сгнил мозгами и с кем можно будет работать. Пятое. Не беременеть, пока не разберётся, что тут к чему. Потому что умирать на родах ради чужого рода она не собиралась.На пятом пункте Марта даже хмыкнула. Откуда такая роскошь — «не беременеть» — в веке, где о нормальной контрацепции слыхом не слыхивали? Впрочем, это был вопрос потом. Сначала — больной.К ночи замок стих не полностью, но тяжело, глухо. Где-то хлопали двери. Где-то лаяла собака. Внизу звякнули кружки. Потом стало тише. Факел в коридоре потрескивал. Из щели у окна тянуло ледяным воздухом.Марта выждала.Сняла туфли. Накинула плащ. Снова взяла молитвенник — теперь уже просто по привычке, как маскировочный халат. И выскользнула в коридор.Ночью замок был ещё страшнее. Тени делались густыми. Стены будто надвигались. Дым от факелов щипал глаза. На повороте она чуть не налетела на служанку с кувшином, но вовремя склонила голову и пробормотала что-то про молитву за здоровье супруга. Служанка отступила с облегчением. Очень удобно, когда тебя считают блаженной.Память предшественницы, эта капризная дрянь, вдруг снова помогла. Лестница вниз. Поворот. Длинный коридор с вытертым ковром. У стены старый гобелен с оленями. Последняя дверь справа.У двери никого не было.Вот это уже совсем интересно.Марта медленно нажала на кованую ручку. Дверь подалась почти беззвучно.В комнате пахло болезнью.Сразу. Безошибочно.Потом, поверх — дымом, старым потом, сыростью, немытой шерстью, вином и чем-то лекарственным, но таким слабым и нелепым, будто кто-то пытался отмолить заражение настоем шалфея.Очаг догорал. На столе стояла свеча. Шторы у кровати были отдёрнуты. Самой кровати Марта сначала даже не увидела — взгляд сразу нашёл человека в кресле у огня.Он не спал.Сидел, полуобернувшись к пламени, укрытый пледом по пояс. Свет ложился на его лицо резкими полосами, выделяя скулы, тёмную щетину, провалы под глазами. Волосы были спутаны, на вороте рубахи — пятно от пролитого бульона или лекарства. Одна рука лежала на подлокотнике — сильная когда-то рука, теперь похудевшая, но всё ещё с тяжёлой костью. Вторая сжимала пустую чашу.Нога… Марта сразу увидела. Правая. Уложена неестественно, чуть вывернута. Под пледом угадывалась грубая фиксация, давно снятая или ослабленная. Колено отекло. Положение бедра ей не понравилось сразу. И ещё ему явно было больно — не острой болью, к которой кричат, а той постоянной, грызущей, от которой человек становится злым и молчаливым.Он поднял голову.Их взгляды встретились.На расстоянии нескольких шагов его глаза были ещё страшнее. Тёмные, лихорадочно ясные, усталые до черноты и при этом полные такой холодной ненависти, что у любой другой девочки на её месте душа бы ушла в пятки.Марта стояла в дверях, чувствуя, как внутри неё будто щёлкают один за другим знакомые тумблеры.Истощение. Хроническая боль. Вероятно, плохо сросшийся перелом или повреждение сустава. Дефицит питания. Мышечная атрофия. Депрессия. Запущенный уход. Возможно, пролежни, если его долго держали в постели. Возможно, проблемы с лёгкими — кашель, сырость, дым. И всё это при сохранном уме, характере и — слава богу — злости. Злость — это хорошо. Злость значит, не умер внутри.Она вдруг перестала быть испуганной попаданкой, девочкой в чужом платье, ненужной невестой, проданной роднёй. Всё это никуда не делось, но отступило. Перед ней сидел тяжёлый пациент. Почти безнадёжный по местным меркам. И абсолютно вытаскиваемый — если успеть, если не дадут, если этот упрямец сам не решит лечь и спокойно сдохнуть назло всем.Он смотрел на неё так, будто ждал либо слёз, либо мольбы, либо попытки исполнить супружеский долг прямо на костях собственного отчаяния.Марта молчала.В горле пересохло не от страха. От злого, собранного решения.«Я тебя вытащу, — подумала она, не сводя с него глаз. — Даже если ты меня за это возненавидишь. Даже если твоя маменька с этой жабой попытаются меня прикопать под часовней. Даже если мне придётся сначала отмыть тебя, откормить, побрить и научить заново сидеть без этой мученической физиономии. Ты мне ещё тростью по полу стучать будешь, лорд ты несчастный».Его ноздри чуть дрогнули. Похоже, он принял её молчание за испуг.Очень хорошо.Пусть.Марта сделала один шаг в комнату и прикрыла за собой дверь.Свеча дрогнула. Пламя в очаге хрустнуло поленом. За стеной завыл ветер.А в ней, вместо шока и паники, окончательно проснулась врач.