Глава 2.

Глава 2

Ночь в замке не была тишиной.Она была шёпотом камня, сквозняка и чужой боли.В узкое окно его комнаты бился сырой ветер с реки, и от этого пламя свечи на столе всё время дрожало, вытягивалось тонким жёлтым язычком и снова оседало, словно тоже устало жить в этом доме. Очаг догорал плохо. Не грел — коптил. Дым лениво полз под потолок, смешиваясь с запахом прогорклого масла, кислого белья, старого пота, сырости, нагретой шерсти и того сладковато-гнилого духа, который Марта знала слишком хорошо и слишком не любила.Запахом начинающейся беды.Она прикрыла за собой дверь и на миг остановилась, давая глазам привыкнуть. Комната была больше её собственной, когда-то, возможно, даже нарядной, но сейчас выглядела как спальня человека, которого не лечили, а дожидались. На стенах висели два потемневших гобелена, один перекошен. У окна — тяжёлый сундук с треснувшей крышкой. На столе — кувшин, кубок, огарки, миска с нетронутой кашей, корка хлеба и чашка с застывшим жирным налётом по краю. У изножья широкой кровати — скамья, на которой валялись сапоги, ремень и смятая рубаха. На полу — шерсть собачья или овечья, крошки, пыль, потемневшие капли чего-то старого. Возле стены стояло кресло на грубо приколоченных колёсиках — тяжёлое, низкое, неудобное. Именно в нём он и сидел.Лэрд Иэн Маклейн.Имя всплыло из обрывков чужой памяти почти сразу, как только Марта увидела его днём в часовне. Тогда её спасла необходимость держать лицо. Сейчас спасать было нечего. Можно было смотреть.И она смотрела.Он сидел чуть боком к огню, будто грелся не потому, что хотел, а потому, что тело больше не спрашивало его согласия. На плечах — тёплый плащ, под ним тонкая рубаха, распахнутая у горла. Волосы, когда-то, наверное, аккуратно подстриженные по дворянской моде, теперь тяжёлыми тёмными прядями падали на шею и скулы. Борода отросла неровно, местами гуще, местами редкая, с запутавшимися светлыми нитями сухой соломы или шерсти. Лицо истончилось так, что скулы казались выточенными ножом. Но самым страшным были не худоба и не бледность.Страшнее всего была запущенность.Не та, что от нескольких тяжёлых дней. Нет. Это была долгая, вязкая, унизительная запущенность человека, который слишком долго не был хозяином ни дома, ни собственной постели, ни собственного тела.Он не отвёл взгляд.— Ну? — спросил он хрипло.Голос у него был низкий, сорванный, с той сухой шершавостью, которая бывает либо после долгого кашля, либо после месяцев молчаливой злости. — Вас прислали исполнить супружеский долг? Могли бы дать мне хотя бы ещё пару дней, чтобы я выглядел чуть менее покойником. Хотя, пожалуй, вашей свекрови так даже удобнее. Меньше неловкости.Марта не дрогнула. Только подошла ближе и поставила молитвенник на край стола.— Нет, — сказала она спокойно. — За этим я не пришла.У него дёрнулся угол рта.— Надо же. А я уже решил, что меня ждёт незабываемая ночь. Вы, я, этот аромат умирающего очага и моя несравненная хромота. Романтика, достойная баллады.— С балладами у нас, похоже, плоховато, — сухо ответила Марта. — А вот с вонью и безумием всё отлично.Он моргнул. Не от её слов — от тона. Похоже, с ним давно не говорили так, будто он ещё человек, способный слышать смысл, а не умирающий реликт рода.— Кто вы такая? — спросил он после паузы.— Ваша жена, к сожалению, — сказала Марта. — Но сегодня ночью я пришла не как жена. Я пришла поговорить о том, как нам обоим не сдохнуть в этом чудесном доме.Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто решал, не бредит ли. Потом, совершенно неожиданно, коротко рассмеялся.Смех был именно таким, как она и представляла: давно не звучавшим, ржавым, похожим на карканье простуженного ворона. В нём не было веселья, только усталое недоверие и почти злая насмешка над самим фактом разговора.— О будущей жизни? — переспросил он. — Серьёзно? Здесь? Со мной?— Да. Потому что вы мне нужны живым.— Зачем? Чтобы ваша доля брачного мученичества длилась дольше?— Чтобы ваша матушка не сдала меня сначала в вашу постель, а потом в могилу под видом родильной горячки, — так же ровно ответила Марта.Теперь он уже не засмеялся. Только глаза стали острее.— Так. Значит, вы не только умеете ходить с молитвенником, но и подслушивать.— Я быстро учусь. Особенно когда речь идёт о моей шее.— И что же вы услышали?— Достаточно, чтобы понять: меня сюда привезли не как хозяйку, не как леди и даже не как человека. Меня привезли как живой сосуд для наследника. Желательно одноразовый. Вас, насколько я поняла, тоже давно похоронили, просто пока забыли закопать. Я не люблю, когда мной распоряжаются, а вы, судя по лицу, не любите, когда вас добивают кашей.Он перевёл взгляд на миску на столе. На дне ещё темнела густая сероватая масса. Ноздри его едва заметно дрогнули.— Это вы верно заметили, — сказал он. — Но вам-то что с того? Вы молоды. Симпатичны, насколько позволяет этот дом. Могли бы вести себя смирно. Родить ребёнка. Моя мать умеет быть щедрой, когда ей выгодно.— А я умею считать, — Марта чуть склонила голову. — И вижу, что после ребёнка я здесь не проживу долго. Слишком уж удобно будет списать всё на женскую слабость, кровь, Божью волю и местного священника. Нет уж. Мне новая жизнь досталась случайно, но я намерена за неё драться.Он помолчал, разглядывая её так, будто пытался понять, где в этой бледной худенькой девушке скрыт подвох.— Новая жизнь? — повторил он. — Вы странно говорите.— А вы странно живёте, — отрезала Марта. — Так что мы квиты.Она подошла ещё ближе. Теперь между ними был только столик и дрожащее пламя свечи. Чем ближе она оказывалась, тем отчётливее видела детали. Серый налёт усталости на коже. Неровно заживший рубец у линии волос. Впалые виски. Слишком сухие губы. На запястьях — синеватые жилки. Пальцы сильные, но похудевшие. И боль. Она видела её в том, как он держал плечо, как избегал лишнего движения, как напрягалась челюсть, когда он переводил вес тела.— Я хочу вас осмотреть, — сказала Марта.— Как трогательно. Сразу после венчания. Мне даже неловко от такой стремительности.— Не паясничайте. У вас, по запаху, уже начались пролежни. Возможно, нагноение. Нога срослась неправильно. Вы истощены. У вас либо затяжной кашель от сырости и дыма, либо вам ещё и грудь после лихорадки посадили. Кормят вас как наказанного слугу. Моют, если я правильно понимаю, примерно по большим праздникам. И это я ещё молчу про бельё.Тишина в комнате стала плотнее.Он перестал смотреть на неё с насмешкой. Теперь во взгляде была настороженность.— Кто вам это сказал?— Ваш запах, — сухо ответила Марта. — И мои глаза.— Во что монашек теперь учат? — протянул он. — Различать гниль по воздуху?— Думаете, монастырь — единственное место, где женщины могут чему-то научиться? — Марта скрестила руки на груди. — Вы можете считать меня кем угодно — ведьмой, дурой, чудом, подарком небес или личным наказанием. Мне всё равно. Но если вы хотите, чтобы я ушла, я уйду прямо сейчас. И через месяц вас, скорее всего, похоронят. Если хотите попробовать другой вариант — слушайте.Он долго смотрел ей в лицо. Потом медленно откинулся на спинку кресла. Движение далось ему тяжело: по скулам пробежала тень боли, правая нога под пледом едва заметно дёрнулась, пальцы вцепились в подлокотник так, что побелели костяшки.— Говорите, — сказал он наконец.Марта коротко вдохнула. Вот. Первый шаг.— Мне нужен месяц.— Какая скромная просьба.— Месяц вашего покровительства и вашего приказа в доме. Ваша мать не подпустит меня ни к кухне, ни к белью, ни к людям, ни тем более к вам, если вы сами этого не потребуете. А без этого я вас не подниму.— Вы так уверены, что сможете?— Нет, — честно сказала Марта. — Я не уверена, что полностью вас вылечу. Бегать, прыгать и размахивать мечом, как раньше, вы, возможно, уже не будете. Нога срослась дрянно. В этих условиях ломать и ставить заново я бы не рискнула — слишком велик шанс, что вы просто не переживёте. Но посадить вас увереннее, снять хотя бы часть боли, убрать гниль, откормить, вернуть силу рукам, заставить снова держать голову, научить ходить сначала с опорой, потом с костылями — это возможно. Если вы сами не решите умереть назло мне.Он вскинул глаза.— Вам многое известно о костях.— И о людях, которые уже легли в могилу мысленно, а телом ещё нет.— Допустим. — Иэн чуть прищурился. — А что получаете вы?— Жизнь, — ответила Марта сразу. — И, желательно, не в навозе и не в молитвах о моём тихом посмертном смирении. Я хочу выжить. Хочу тёплую комнату, нормальную еду, чистое бельё, возможность распоряжаться хотя бы частью хозяйства и не быть превращённой в свиноматку на один приплод. Вам нужен союзник. Мне нужен хозяин дома, который скажет: эту женщину слушать. Мы можем помочь друг другу.— А если я скажу, что мне всё равно? — тихо спросил он. — Что я устал? Что я уже прожил достаточно боли для трёх жизней? Что мне надоело быть зрелищем для матери, игрушкой для милосердия священника и предметом шёпота слуг? Что мне, чёрт подери, действительно всё равно?Марта помолчала. Потом подошла ещё ближе и, опершись ладонью о край кресла, наклонилась так, чтобы он видел только её лицо, а не жалкую смиренную девочку в шерстяном платье.— Тогда я вам не поверю, — сказала она тихо. — Потому что человеку, которому всё равно, не хватает сил на такую красивую злость.У него дрогнули ноздри.Она продолжила, уже жёстче:— Вам не всё равно. Вам больно, вас унизили, вас заперли в этом кресле, отняли у вас оружие, людей, власть, любовницу, даже право вонять по собственной воле — всё делается за вас и без вас. И вы ненавидите всех, кто рядом. Это не равнодушие. Это живая, очень кусачая ярость. А ярость — хороший материал. Если её не спускать на меня, конечно.Теперь он смотрел на неё уже не как на странную жертву брачной сделки. Скорее как на опасное, пока не изученное существо.— Вы хамка, — произнёс он почти задумчиво.— Я практична.— Вы даже не знаете, где находитесь.— На севере, в каменном холодильнике под управлением вашей матери, экономки-манипуляторши и её наглой дочери, которая, если я верно поняла, раньше делила с вами постель. Мне уже достаточно для начала.При этих словах он вдруг отвёл взгляд. Не надолго. На одно мгновение. Но Марта заметила. И отметила.— Дженнет, — сказал он ровно, снова глядя на неё. — Дочь экономки зовут Дженнет Керр. Её мать — Мойра Керр. Мою мать — леди Морвен. Чтобы вы знали имена тех, кто будет пытаться вас сожрать.— Благодарю, — кивнула Марта. — Полезно. А вас, стало быть, зовут Иэн Маклейн. Лэрд, которого кормят как захудалого пастуха.— Когда-то пастухов у меня кормили лучше, — сухо сказал он.— Я заметила.На этот раз пауза между ними уже не была враждебной. Напряжённой — да. Колючей — безусловно. Но в ней появилась работа мысли.Он первый нарушил молчание.— Допустим, я соглашусь. Что вы сделаете сейчас, этой ночью, чтобы убедить меня, что вы не просто девка с острым языком?— Осмотрю вас. По-настоящему. И скажу, насколько всё плохо.— А потом?— Потом мы вымоем вас, сменим бельё, посмотрим раны, уберём всё, что уже гниёт, и я велю принести горячей воды. Вам подстригут волосы и бороду. Потому что если я ещё день буду смотреть на этот воронник на вашей голове, то начну требовать за это отдельную плату.Он опять коротко рассмеялся тем самым каркающим смехом. Но теперь в нём было на полтона больше живого.— Смело.— И разумно. Вы лэрд, а выглядите как человек, которого нашли под мостом и постеснялись добить.— Вы всегда так утешаете больных?— Только тех, у кого есть шанс меня пережить.Он смотрел на неё, а Марта уже мысленно раскладывала всё по полкам. Нужна вода. Чистая ткань. Ножницы или нож. Жир или масло для кожи. Отвар, если удастся найти. Чистая солома или хотя бы свежие простыни. И кто-то из слуг, кого можно использовать и кто не побежит сразу к Морвен.— У вас есть служанка, которая ещё не сгнила от сплетен? — спросила она.— Есть одна, — ответил Иэн после короткой паузы. — Фиона. Молодая. Больше боится, чем врёт.— Сойдёт.— А если она донесёт моей матери?— Значит, мы всё равно ничего не теряем.Он прикрыл глаза на секунду. На виске дрогнула жилка.— Чёрт с вами, Марта, — сказал он уже без титула и без вежливой отстранённости. — Я дам вам месяц.— Не месяц. — Она покачала головой. — Месяц — это чтобы увидеть, что вы не умираете. А чтобы вы встали по-настоящему, нужно дольше. Но на месяц мне нужен карт-бланш. Дальше будете решать по результату.— Вы ещё и торгуетесь.— А как иначе? Я в этом доме единственный человек без земли, денег и вооружённых людей. Мне остаётся только язык.— Это заметно.Он вдруг попытался двинуться, видимо, собираясь подняться или дотянуться до колокольчика, но тело подвело. Боль ударила так явно, что у него побелели губы. Марта уже инстинктивно шагнула к нему.— Не дёргайтесь, — резко сказала она. — Сначала я смотрю ногу.— Какая вы нежная.— Зато полезная.Она опустилась на корточки перед креслом и осторожно приподняла край пледа. От увиденного у неё внутри всё мгновенно стало очень тихим.Правая нога, от середины бедра до голени, была перетянута чем-то вроде старой шины и тугой повязки, которую давно уже следовало снять и выбросить. Ткань местами потемнела от старого пота и какого-то просочившегося гноя. Колено распухло. Голень казалась слишком тонкой на фоне отёка выше. Кожа на стопе бледная, синеватая. Пальцы холоднее, чем должны быть. А над пяткой, где плед задрался выше, Марта увидела красно-багровое пятно, уже лоснящееся, с треснувшей кожей по краю.— Пролежень, — тихо сказала она. — И не один.— Я догадывался, что кресло не прибавляет мне красоты.— Вам не красоты не прибавляет, а почти гангрену. Кто вас перевязывал в последний раз?— Старый лекарь. Дней... — он задумался. — Пять назад? Семь? Не знаю. Он давно твердит, что тут всё в руках Бога.— Очень удобно для бездарей, — сквозь зубы бросила Марта.Она аккуратно коснулась пальцами повязки, принюхалась, потом подняла глаза на Иэна.— Будет больно.— Мне не привыкать.— Это не геройство. Это просто факт. Не путайте.Он ничего не ответил.Марта развязала верхний узел, потом второй. Ткань отходила тяжело, местами присохла к коже. Иэн молчал, но челюсть у него напрягалась всё сильнее. Когда повязка дошла до области колена, из-под неё пахнуло так, что Марта еле заметно сжала ноздри. Не трупным. Пока ещё нет. Но воспалённым, затхлым, мокрым.— Да-а, — выдохнула она. — Это у вас тут не лечение, а конкурс на самую медленную казнь.Под повязкой оказалась нога, которую действительно когда-то ломали тяжело и, вероятнее всего, ещё и рвали железом или копытом. По наружной стороне бедра старый длинный рубец. Колено деформировано. Ниже — бугристая неправильная кость под кожей. На внутренней поверхности голени два воспалённых участка, один уже с подтекающим краем. Кожа вокруг сухая и шелушащаяся. Мышцы исхудали так, что нога казалась чужой, приставленной к сильному телу другого мужчины.— Набег? — коротко спросила Марта, осматривая.— Засада, — бросил он. — На границе. Мы вышли к речному броду, а нас там уже ждали. Кто-то слил маршрут.— Сосед?Он уставился на неё.— Вы и это уже поняли?— Я умею складывать два и два. Человек в вашем состоянии, живой, но обезвреженный, слишком удобен для соседа. Особенно если земли хорошие.— А вы точно не ведьма?— Нет. Я просто злая.Она осторожно ощупала голень, проверяя температуру тканей, чувствительность пальцев, попыталась понять, где боль сильнее. Он шипел, иногда закрывал глаза, один раз рвано выдохнул сквозь зубы такое, что, будь Марта чуть менее уставшей, оценила бы по достоинству.— Прекрасно ругаетесь, — заметила она.— Это всё, что мне осталось от прежних талантов.— Неправда. У вас ещё остались ум, злость и красивые руки. Для начала вполне достаточно.Он открыл глаза так резко, будто его ударили не словом, а плетью.— Вы странная женщина.— Других в запасе нет.Она встала.— Хорошо. Слушайте. Сейчас вы прикажете позвать Фиону. При ней скажете, что с этой ночи она служит мне, а мои распоряжения касательно вас — ваши распоряжения. Потом она принесёт горячей воды, ножницы, бритву, чистое бельё, сколько найдёт, и побольше тряпок. Не серых от грязи, а чистых. Если есть хороший мёд — тоже. Если есть уксус — ещё лучше. Если сумеет добыть ивовую кору или сушёный тысячелистник — вообще прекрасно. И масло. Любое приличное масло, не это их прогорклое позорище.— Вы собираетесь варить из меня рагу? — сухо спросил он.— Нет. Собираюсь сделать так, чтобы вы не сгнили раньше срока. Мёд на воспалённые раны хорош. Тысячелистник стягивает и сушит. Ивовая кора снимает жар и боль. Уксусом можно промыть, если не дурак тот, кто разводит. Чистота, Иэн. Для начала мне нужна банальная чистота.Он долго смотрел на неё. Потом потянулся к маленькому бронзовому колокольчику на столе и взял его в руку. Пальцы дрожали едва заметно, но звякнул он уверенно.Ждали недолго. Вошла девочка лет шестнадцати — светловолосая, в простом тёмном платье, с испуганными глазами. Фиона. Лицо веснушчатое, руки красные от холодной воды.— Милорд? — тихо сказала она, не поднимая глаз.— Слушай внимательно, — произнёс Иэн усталым, но твёрдым голосом. И впервые за всю сцену Марта услышала в нём хозяина. Не сломанного пациента, не сына своей матери. Хозяина. — С этой ночи ты служишь леди Марте. Всё, что она велит для моего ухода, еды, белья, воды и комнаты, — моё веление. Поняла?Девочка моргнула так, будто ожидала услышать всё, что угодно, кроме этого.— Да, милорд.— Повтори.— С этой ночи я служу леди Марте. Всё, что она велит для вашего ухода, — ваше веление.— Хорошо. — Он прикрыл глаза на мгновение. — И если хоть слово об этом раньше времени дойдёт до моей матери через твой язык, я найду в себе силы велеть тебя выгнать прежде, чем она успеет тебя защитить. Это тоже понятно?Фиона побледнела сильнее.— Да, милорд.Марта смотрела на него и мысленно кивнула. Вот. Вкус жизни ещё не совсем умер. Просто завален мусором, болью и материнской опекой.— Отлично, — сказала она уже Фионе. — Тогда быстро. Горячая вода — много. Чистые простыни, рубаха, полотна для перевязки, ножницы, бритва, гребень. И мыло, если в этом доме знают такое слово. Если нет — хотя бы золу и щёлок. Ещё масло, уксус, мёд и всё, что найдёшь из тысячелистника, шалфея, коры ивы, подорожника. И тихо. Если встретишь Мойру — скажешь, что милорду дурно и он велел не беспокоить. Беги.Фиона кинулась так, будто ей дали шанс спастись самой.Когда дверь закрылась, Иэн посмотрел на Марту с новым выражением. В нём всё ещё было недоверие, но уже не пустое. Скорее тяжёлое, осторожное любопытство.— Вы командуете так, словно родились здесь.— Нет, — сказала она и подошла к столу за свечой. — Я просто слишком хорошо знаю, как быстро человек превращается в труп, если вокруг него много благочестия и мало мыла.Она поставила свечу ближе к кровати.— Теперь о неприятном. Вам нужно перебраться туда. В кресле вы догниёте быстрее.— Я не смогу.— Сможете. С моей помощью и с руганью. Второе даже важнее.— Вы не устали мне приказывать?— Ещё нет. Но если вы и дальше будете смотреть на меня так, словно я лично устроила вам засаду у брода, то могу начать брать плату за терпение.Он качнул головой и вдруг снова, очень тихо, рассмеялся. Смешно ему, кажется, не было. Но звук шёл уже легче, меньше напоминая карканье.— Ладно, Марта, — сказал он. — Пробуйте. Вы действительно ничего не теряете.— Ошибаетесь. Я теряю сон, силы и остатки прежней жизни. Так что постарайтесь ценить.Фиона вернулась с таким количеством вещей, будто вынесла полдома. За ней шёл запах горячей воды, щёлока, льняного полотна и холодного коридора. На подносе дрожали две свечи. Под мышкой она тащила свёрток белья. В руках — таз и кувшин.— Хорошая девочка, — сказала Марта. — Теперь закрой дверь на засов.Когда засов лёг на место, комната вдруг стала почти отдельным миром. Здесь были только они трое, пламя, вода, запахи и работа.— Сначала волосы, — решила Марта. — И борода. Потом тело. Потом постель. Потом нога.— Вы всегда начинаете лечение со стрижки? — спросил Иэн, пока Фиона ставила таз.— Нет. Но иногда человеку нужно хоть немного перестать быть похожим на собственный памятник.Она взяла ножницы. Старые, тяжёлые, но острые. Подошла к креслу. Поймала взгляд Иэна.— Дёрнетесь — отрежу ухо. И тогда будете ещё и однобоким красавцем.— Очаровательно, — буркнул он.Первая прядь упала ему на плечо, потом на пол. Волосы были густые, тёмные, холодные на ощупь. Под ними обнаружилась сильная шея, слишком худая сейчас. Фиона, осмелев, подала гребень. Марта работала быстро, уверенно, как когда-то стригла отца после летнего сенокоса, а потом в интернатуре — лежачих стариков, у которых под волосами прели затылки.Бороду пришлось укорачивать осторожнее. Потом тёплой водой размочить щетину. Потом — бритва. Иэн сначала напрягся, когда холодное лезвие коснулось шеи, но Марта только фыркнула.— Да расслабьтесь вы. Я не стану вас убивать. Это, боюсь, слишком быстро решит мои проблемы.— А если я скажу, что не привык, когда меня бреет жена?— А я не привыкла брить лордов среди ночи в замке, который пахнет как мокрый чулан. Видите, как мы оба страдаем.Фиона прыснула и тут же зажала рот ладонью, испуганно глядя на хозяина. Но тот неожиданно не рассердился. Только прикрыл глаза, позволяя Мартe работать.Когда лицо его очистилось от лишнего, он словно помолодел на несколько лет. Черты стали резче, благороднее, рот — твёрже, подбородок сильнее. Под слоем запущенности оказался красивый, очень мужской, очень упрямый человек.«Ну вот, — подумала Марта. — Теперь хотя бы видно, кого я спасаю, а не только сколько в нём гноя и злости».— Что? — спросил он, уловив, должно быть, выражение её лица.— Ничего. Просто под бородой у вас обнаружилось лицо. Это уже победа.— Льстите?— Констатирую.Потом было сложнее.Снять с него рубаху. Поддержать. Пересадить на край кровати. Тело у него ещё оставалось сильным сверху, но нижняя часть слушалась плохо, а боль простреливала при каждом неосторожном движении. Он стискивал зубы, иногда тихо рычал, однажды выругался так яростно, что Фиона шарахнулась к стене.— Правильно, — коротко сказала Марта. — Злитесь. Это лучше, чем лежать и ждать милости Господа.Когда рубаха ушла в сторону, стало видно остальное.Грудь худая, но с широкой костью. Рёбра проступают. На левом боку старый синяк, уже желтеющий. На спине — два красных пятна у лопаток и один настоящий пролежень ниже, ближе к крестцу, уже мокнущий по краю. Кожа на плечах сухая, местами шелушащаяся. На пояснице потёртость. Всё это можно было вытащить. Всё это было отвратительно запущено, но ещё не безнадёжно.— Сволочи, — тихо сказала Марта, сама не заметив, что вслух.— Не спорю, — так же тихо ответил Иэн.Она сама вымыла его сначала грубой тканью с тёплой водой и щёлоком, потом чистой водой, потом осторожно промокнула сухим полотном. Работала спокойно, как работала в больнице, когда стеснение уже давно уступало место профессионализму. Фиона подносила воду, меняла полотна, молча ужасалась тому, как выглядит её хозяин без одежды и без лжи.— Милорд... — прошептала она однажды, глядя на воспалённую спину.— Молчи, — сказал он.Но не грубо. Устало.Марта обработала пролежни, насколько могла сейчас: тёплая вода, осторожно размочить, снять налипшее, промыть разведённым уксусом, потом дать подсохнуть. На один из участков нанесла мёд тонким слоем — спасибо бабушке, спасибо деду, спасибо тем временам, когда ей казалось, что деревенские хитрости просто милое прошлое.— Это сработает? — спросил Иэн, наблюдая за ней из-под тяжёлых век.— Это лучше, чем ничего. А «ничего» вас до этого и лечило.Когда бельё на кровати сменили, простыни оказались не белыми, а бывшими белыми — вываренными, но сероватыми от возраста. Всё равно чище прежнего. Марта распорядилась подложить под больные места сложенные мягкие полотна, чтобы убрать лишнее давление. Потом снова занялась ногой — промыла воспалённые участки, аккуратно наложила свежие ткани, оставив место для доступа воздуху там, где это было нужно.— Больно? — спросила она, затягивая повязку не туго, но надёжно.— Вас это волнует? — огрызнулся он по привычке.— Да. Боль можно терпеть, но нельзя ею жить. Она выедает человека изнутри.Он не ответил. Только смотрел на неё странно, как будто примерял к ней новые слова, новое место, новую возможность.Когда всё было закончено, он лежал в постели — чистый, подстриженный, с короткой щетиной вместо дикого заросля, в свежей рубахе, на свежем белье, и пах уже не гниющей комнатой, а тёплой водой, мылом, дымом и ещё чем-то человеческим.Комната тоже изменилась. Фиона успела вынести грязное, открыть на щель ставню, стряхнуть с пола шерсть, убрать миски. Свечи горели ровнее. Воздух всё ещё оставался тяжёлым, но уже не тошнотворным.Марта выпрямилась, потёрла шею и только тогда почувствовала, как устала сама. Тело предшественницы ныло от голода, напряжения и холода. Руки дрожали. В голове гудело. Но внутри было то редкое чувство, ради которого она, наверное, и стала врачом: ещё ничего не исправлено, а уже появился порядок. Уже не хаос.Иэн смотрел на неё с подушки.— Вы правда думаете, что за несколько недель я стану лучше?— Да, — сказала Марта. — Если мне не будут мешать. Вы не побежите на охоту и не вскочите завтра с мечом. Но вы станете чище, сильнее и злее в нужную сторону. А там посмотрим.— И что вы потребуете за это потом?Она усмехнулась.— Кухню. Кладовые. Право распоряжаться едой и бельём. Доступ к вам. И чтобы никто не совал мне в постель свои династические надежды без моего согласия.— Скромная вы женщина.— Очень. Особенно когда голодная.Он неожиданно взглянул на неё уже без язвительности.— Вы тоже истощены, — сказал он. — Щёки провалены. Запястья как у подростка. И глаза у вас не девичьи.— Приятно познакомиться, — сухо ответила Марта. — Я тоже это заметила.— Значит, начнёте с себя?— Нет. С кухни. А уже через кухню — с себя, с вас и с замка. Всё связано.Он медленно кивнул.— Утром я поговорю с матерью.— Хорошо.— Она будет против.— Я тоже.Угол его рта чуть дёрнулся.— Вам никто не говорил, что вы упрямая?— Все. Но только те, кто выжил.Фиона, стоявшая у стены с кувшином, вдруг посмотрела на Марту так, словно впервые увидела в ней не бледную новобрачную, а что-то другое. Не госпожу ещё. Но уже силу.Марта это заметила и тут же закрепила:— Фиона, с рассветом найдёшь для меня на кухне самый приличный бульон, какой там возможен, яйца, если есть, кусок хорошего хлеба, чистую ткань и всё, что я велела по травам. И никому не объясняй, зачем.— Да, миледи, — выдохнула девочка.«Миледи» прозвучало уже иначе. Не как формальность. Как проба нового порядка на вкус.Марта подняла с пола молитвенник, машинально стряхнула с обложки пыль и направилась к двери. У порога обернулась.— Иэн.Он посмотрел на неё.— Что?— Спасибо, что не дали мне сейчас же стать вдовой. Это было бы очень неловкое начало семейной жизни.На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Коротко, устало, почти незаметно. Но это была улыбка живого мужчины, а не тень в кресле.— Идите уже, жена, — хрипло сказал он. — Пока я не решил, что вы мне снитесь.— Нет уж. Такой кошмар вам и наяву пригодится.Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Камень за ночь не стал теплее. Сквозняк не унялся. Замок по-прежнему вонял сыростью, старым жиром и молитвенным лицемерием. Леди Морвен наверняка ещё не спала или спала вполглаза, как все женщины, привыкшие сторожить власть. Мойра Керр наверняка уже что-то вынюхивала даже во сне. Дженнет, скорее всего, видела себя в постели этого дома хозяйкой, а не отставленной игрушкой.Ничего. Пусть.Марта шла по тёмному коридору босиком в мягких туфлях, с молитвенником под мышкой и запахом мыла на руках, и впервые с момента попадания в этот век почувствовала не только страх и злость.У неё появился союзник.Пока ещё упрямый, злой, недоверчивый, почти сломанный. Но живой.А живых, как знала Марта, вытаскивать куда интереснее, чем хоронить.