Глава 4.

Глава 4

После большого зала Марта поняла простую вещь: власть в этом доме пахнет не воском, не серебром и не старой кровью рода. Власть здесь пахнет дымом, жиром, мокрой шерстью и плохо вымытыми котлами.И если уж ей дали месяц, начинать надо было не с красивых слов и не с борьбы за кресла у очага.Начинать надо было с кухни.Кухня замка Маклейнов встретила её жаром, копотью и тем самым тяжёлым запахом, который бывает только в местах, где еду готовят много, давно и без любви. Он ударил в лицо сразу, как только Марта толкнула низкую, потемневшую от времени дверь. Внутри было теплее, чем в коридорах, но не уютно — жар здесь не грел, а душил. Он лип к коже, смешивался с чадом очагов, с паром от котлов, с кисловатым духом прокисшего теста, старого пива и мокрой золы. Под ногами каменные плиты были скользкими от въевшегося жира. На балках под потолком висели пучки лука, чеснока, сухих трав и что-то вроде прошлогодних веников из чабреца, уже серых от пыли. По стенам ползли чёрные полосы копоти. Возле большого очага на крюках покачивались котлы — тяжёлые, закопчённые, с налётом, который не отмоешь одной водой.Фиона, шедшая за Мартой с молитвенником под мышкой и таким лицом, будто её ведут не на кухню, а на казнь, шмыгнула носом.— Пахнет… — начала она и замолчала.— Пахнет так, будто люди здесь едят не каждый день, а доживают, — сухо договорила Марта.На кухне стало тише.Женщины, месившие тесто, чистившие репу, таскавшие поленья и помешивавшие кашу, обернулись не все сразу, а волной. Сначала самая ближняя — широкоплечая, с обвязанной платком головой и красными от жара щеками. Потом две девчонки у стола. Потом парень, коловший на колоде сухие кости для бульона. И, наконец, крупная женщина у дальнего котла — та самая, что вчера командовала здесь громче всех. У неё было широкое лицо с поломанными прожилками у носа, сильные руки в муке и жире, маленькие усталые глаза и губы, привычно сжатые в выражение угрюмой покорности.— Миледи, — сказала она неохотно и вытерла ладони о передник. — Чем обязаны?— Всем, — ответила Марта.Женщина моргнула.— Как тебя зовут?— Агнес.— Хорошо, Агнес. Сначала покажешь мне, что варится для лэрда. Потом всё остальное.Агнес явно хотела сказать что-то вроде «а с чего это вдруг», но взгляд Марты её остановил. Не испугал — нет. Просто в этом взгляде не было привычной для новой хозяйки растерянности. Не было желания понравиться. Не было юношеской важности. Было деловое раздражение человека, который уже понимает, что здесь придётся разбирать завал не руками, а зубами.— Что сегодня на столе? — спросила Марта, подходя к очагу.— Овсяная каша. Репа. Бульон. Хлеб. Для милорда отдельно—— Отдельно вот это серое несчастье в том маленьком котле? — Марта приподняла крышку и вдохнула пар.Бульон был водянистый, на кости, с разваренной до тряпок репой и плавающими островками жира, уже схватившегося у края. Запах — голодный. Не мясной, не сытный. Такой, каким кормят больного не чтобы поднять, а чтобы совесть не ругалась.— Да, миледи, — пробормотала Агнес.Марта сунула деревянную ложку, попробовала кончиком языка и скривилась.— Без соли. Без жира. Без смысла. Вы его чем поднимаете, молитвой?Одна из девчонок у стола прыснула и тут же зажала рот ладонью.Агнес покраснела.— Так велено было. Для слабого желудка.— Для слабого желудка варят нормальный крепкий бульон и процеживают, а не эту похоронную воду. Яйца есть?— Есть.— Хорошие?Агнес покосилась в сторону кладовой.— Не все.— Значит, хорошие тоже есть. Мясо?— Есть солонина. Курица одна. Кролик вчера был, но его…— Поняла. Масло?— Чуть.— Неправда, — спокойно сказала Марта. — У вас есть масло, просто не для всех. И мёд есть. И хорошая мука есть. И специи, о которых вы, может, даже не знаете. А теперь веди меня в кладовую.— Миледи, — вмешалась худенькая повариха у стола, — леди Морвен не любит, когда в кладовые…— Леди Морвен сама велела слушать меня, — ответила Марта. — Или мне снова собрать всех в большом зале?Никто не захотел проверять, шутит она или нет.Кладовая была за кухней, через низкий сводчатый проход. Там было холоднее. Сырой воздух пах деревом, солёным мясом, мешками, яблочной кожурой и мышами. На полках стояли кувшины, корзины и тяжёлые глиняные горшки. У стены теснились бочки, на которых мелом были когда-то выведены знаки, теперь почти стёртые. На крюках под самым потолком висели связки лука, сушёная рыба, полосы мяса и мешочки с травами. В углу на соломе лежали репы, морковь, брюква, несколько маленьких кочанов капусты и корзина яблок — сморщенных, но ещё живых. Два мешка с овсом, один с ячменём, один с мукой. На нижней полке — горшки с салом, только прикрытые тряпками. И всё это могло бы внушать спокойствие, если бы не порядок хранения.Вернее, его отсутствие.У одной бочки крышка была неплотно закрыта, по краю засохла белёсая соль. На мешке с мукой темнело влажное пятно. Часть репы начала подгнивать прямо с одного бока. Сушёная рыба висела слишком низко, и до неё легко могли дотянуться крысы. А горшок с маслом стоял рядом с чесноком и луком, уже успев впитать весь их дух.Марта остановилась посреди кладовой и медленно повернула голову.— Агнес, — очень спокойно сказала она, — ты хранишь продукты так, будто хочешь, чтобы они сами решили, кому из вас жить до весны.Агнес неловко потёрла ладони.— Нам с этим что дали, тем и…— Не ври. Это не бедность. Это дурная привычка. И отсутствие головы над руками.Она подошла к бочке, подцепила крышку и сунула туда руку. Капуста внутри была мягкая, перекисшая, часть верхнего слоя пошла слизью.— Это вытащить и перебрать. Верх выбросить.Агнес вздрогнула.— Миледи, выбросить? Да это ж…— Это уже не еда. Это способ устроить половине людей горячку и понос на три дня, а второй половине — работу по уборке.Фиона тихо, почти неслышно хмыкнула. Марта покосилась на неё и едва заметно шевельнула бровью. Девочка тут же вытянулась.— Мука, — сказала Марта, подойдя к мешку и сжав в ладони щепоть. — Сырая. Где вы сушите зерно перед помолом?Агнес замялась.— Внизу… иногда… если место есть.— Значит, места нет, а ума ещё меньше.Она провела пальцем по мясу, висевшему на крюке, понюхала.— Вот это хорошо. Кто солил?— Я, миледи, — неуверенно подала голос одна из кухонных девок, веснушчатая, рыжеватая, с быстрыми глазами. — Я с отцом раньше…— Как тебя зовут?— Мэри.— Хорошо, Мэри. Потом поговорим.У девчонки на лице мелькнуло удивление, почти радость, почти страх.Марта прошла дальше. На дальней полке стояли три небольших глиняных банки, завязанные тряпицей и шнуром. Она открыла первую — мёд. Настоящий, густой, тёмно-янтарный, с ароматом полевых трав. Открыла вторую — топлёное масло. Открыла третью — сушёный розмарин и чабрец, перемешанные кое-как, но ещё живые.— А вот и сокровища, — пробормотала она.— Это для миледи Морвен, — быстро сказала Агнес.— Теперь это и для милорда. И для меня. Он не поднимется на вашей похоронной каше. И я не собираюсь рожать наследника на воде и постах, как монастырская мышь.Фиона стояла совсем рядом и от этих слов сперва стала красной, потом белой. Марта заметила, как она уставилась на пол.— Привыкай, — тихо сказала Марта, не глядя на неё. — В этом доме ещё и не такое услышишь.Из кухни донёсся металлический лязг, шум, чьи-то торопливые шаги, и в кладовую влетела Мойра Керр, как влетает в курятник лиса, если у лисы есть связка ключей на поясе и дурной нрав. Щёки её уже пылали, маленькие глаза блестели от обиды и злобы, а подбородок упрямо выдавался вперёд.— Я так и знала! — выпалила она, остановившись в проходе. — Влезли! Влезли в кладовые, будто здесь всё ваше!Марта даже не вздрогнула.Она медленно вытерла пальцы о чистое полотно, которое несла Фиона, и только после этого повернулась к экономке.— На месяц — да.— На месяц вам дали право ухаживать за милордом, а не хозяйничать как вздумается!— Я как раз ухаживаю за милордом. Через еду. Через чистоту. Через то, чтобы он не умер от вашей любви к порядкам.— Вы… — Мойра аж захлебнулась. — Вы не знаете этого дома!— Уже знаю достаточно, — сказала Марта. — В том числе то, что у вас хорошее масло стоит в стороне, а лэрду вы подаёте воду с запахом кости. Очень трогательная забота.Агнес шумно сглотнула. Мэри опустила голову так быстро, что прядь волос прилипла к щеке.Мойра сделала шаг вперёд.— Это я здесь много лет держу хозяйство!— Именно. И результат я вижу вокруг, — так же ровно ответила Марта. — Половина запасов хранится как попало, кухня в жире, у больного хозяина пролежни, а его бывшая грелка ходит по залу с видом обиженной невесты. Хочешь поспорить — давай с facts, а не с криком.Мойра уставилась на неё непонимающе, но тон почувствовала.— Не смейте так говорить о моей дочери!— А мне и не надо много говорить. За меня уже всё сказало лицо вашего милорда, когда он вспомнил, как о нём «заботились».Мойра покраснела ещё сильнее, если это вообще было возможно.— Вы ещё пожалеете—— Вот когда пожалею, тогда и обсудим, — отрезала Марта. — А сейчас отойди от двери и дай людям дышать.Экономка не отошла.Тогда Марта шагнула сама. Небольшая, худенькая в своём тёмном платье, с плотно убранными волосами и молитвенником под рукой, она не выглядела опасной. Но в ней было то, что Мойра не умела считывать вовремя: спокойствие человека, привыкшего стоять у каталок, когда вокруг визжат, молятся, падают в обморок и спорят о бумагах. После такого крик экономки был просто плохим шумом.— Мойра, — тихо сказала Марта, глядя ей прямо в глаза, — если ты ещё раз влетишь ко мне в таком тоне при людях, я заставлю тебя самой вынимать гнилую капусту из бочки до локтей. И делать это ты будешь молча. Ты меня поняла?На кухне, кажется, перестали даже дышать.Мойра смотрела на неё, будто не верила, что кто-то смеет так с ней говорить в её владениях. Потом дёрнула ртом.— Я доложу миледи Морвен.— Конечно. И заодно передай, что у меня к ней разговор после того, как я накормлю её сына так, чтобы он впервые за долгое время поел не для вида.Экономка развернулась так резко, что связка ключей на её поясе звякнула, как маленький злой колокол.Когда она ушла, Агнес выдохнула первой. Так шумно, будто её прижали коленом к груди и отпустили.Марта оглядела кухню и кладовую заново.— Так, — сказала она уже другим тоном, рабочим. — Слушайте все. Сейчас делаем не обычный позор, а еду.Несколько голов поднялись.— Для милорда — крепкий бульон. Курица есть? Хорошо. Кости, мясо, немного моркови, лук, корень, если найдёте, и соль. Без этой вашей утопленной репы. Яйца — два. Масло — ложку. И хлеб подсушить, а не подать мокрым кирпичом.— А для вас, миледи? — тихо спросила Фиона.Марта на секунду замолчала. Её собственный желудок в этот момент как раз болезненно напомнил, что с утра у неё была только вода и злость.— Для меня то же. И ещё мягкий творог, если есть. И яблоко. И не смотри так, будто я попросила павлина в меду. Здесь есть еда, просто вы её прячете от самих себя.— Творог есть, — отозвалась Мэри. — В малом горшке, в прохладе. Я вчера ставила.— Умница. Неси.Марта сама засучила рукава. Шерсть платья была грубая, но чистая, манжеты уже начали впитывать запах кухни. Она подошла к разделочному столу, взяла нож и покрутила его в руке.— Это что, нож или тупая молитва?Парень у колоды невольно ухмыльнулся.— Он точится, миледи, — сказал он.— Имя?— Роб.— Роб, сегодня после полудня точишь все ножи. Все. И если я ещё раз увижу, что мясо здесь не режут, а мучают, ты будешь брить ими самого себя.Роб не удержался и хмыкнул уже в голос. Остальные втянули головы, ожидая, не рассердится ли хозяйка. Но Марта только сунула нож ему обратно рукоятью вперёд.— Ты понял.— Понял, миледи.Она открыла бочку с водой, принюхалась.— Эту вылить. Кувшины вымыть. Носить свежую и накрывать. Если человек пьёт тухлую воду, он потом и выглядит как человек, которому всё равно.Пока она говорила, пока переставляла, нюхала, пробовала, показывала, кухня постепенно оживала уже не от страха, а от движения. Агнес не спорила — она только нервно отдувалась и торопилась выполнять. Мэри, наоборот, будто проснулась: принесла хороший творог, яйца, чистую миску, даже деревянную ложку вытерла до сухого блеска. Роб потащил ножи к камню. Две девчонки начали выносить испорченную капусту в ведре, морщась и ругаясь шёпотом. Фиона металась между очагом, столом и дверью, стараясь успевать за каждой командой и краснея каждый раз, когда Марта называла её по имени, а не «эй, ты».Марта работала среди них так, будто всегда здесь была. Не потому, что играла хозяйку. Потому, что иначе не умела. Когда дело развалено, кто-то должен встать в середину и начать собирать его руками. Хоть бы и чужими.Она сама выбрала курицу — небольшую, худую, но ещё годную. Сама показала, как снимать лишний жир и не выбрасывать шеи и крылья. Сама велела процеживать первый бульон и не лениться снимать пену.— Это не для того, чтобы красиво, — сказала она Агнес, видя, как та сердито дёргает губой. — Это для того, чтобы он ел и желудок не выворачивался. Поняла?— Поняла, миледи.— Хорошо. Масло потом. Не в начале. И яйцо вбить, когда чуть остынет, а не в кипяток, если не хочешь подать милорду варёные хлопья.Марта говорила, помешивая ложкой, и сама удивлялась, как быстро руки вспоминают не только больничное, но и бабушкино. Деревянная ложка ложилась в ладонь как надо. Запах куриного бульона, когда он начал наконец идти мясом, а не голой водой, будто открыл в памяти лето: кухню у бабки, белёную печь, кастрюлю на плите, где томился суп с домашней лапшой, яблоневый сад за окном и дым от костра, на котором дед коптил рыбу. Тогда ей было двенадцать, потом шестнадцать, потом двадцать, и казалось, что всё это — просто дачное, деревенское, тёплое прошлое, которое не пригодится в городе. А пригодилось. Ещё как.— Миледи, — нерешительно спросила Мэри, пока чистила морковь, — а почему милорду раньше нельзя было масло?— Потому что кто-то перепутал слабость с очищением, — ответила Марта. — Если человек истощён, ему нужен жир. Не много. Не сразу полковшика. Но нужен. И белок нужен. И чистота. И тепло. И чтобы на него не смотрели как на уже похороненного.Мэри посмотрела в сторону.— У нас тут давно так.— Именно, — сказала Марта.Час спустя кухня пахла уже иначе. Всё ещё дымом, всё ещё жаром и потом, но сквозь это наконец пробивался настоящий запах еды. Бульон. Поджаренный на сале лук — совсем чуть, чтобы не задушить желудок. Подсушенный хлеб. Тёплый творог с мёдом для самой Марты. Чистая кипячёная вода, перелитая в вымытый кувшин. И порядок, пусть ещё хлипкий, но уже навязанный.Когда миска с бульоном была готова, Марта велела налить себе другую — поменьше, но такую же. Потом добавила в свою ложку мёда к творогу, отломила кусок хлеба и только тогда почувствовала, как у неё трясутся пальцы от голода.Фиона смотрела на неё, будто не верила, что хозяйка станет есть на кухне.— Что? — спросила Марта, усаживаясь на край лавки.— Ничего, миледи.— Тогда сядь рядом и поешь свой кусок.— Я?.. Нет… я не могу…— Можешь. Если упадёшь в коридоре с миской, мне от этого легче не станет.Фиона нерешительно присела на самый край и взяла поданный хлеб так осторожно, словно ей дали не корку, а корону.Марта попробовала творог. Холодный, кисловатый, живой. Потом бульон. Тёплый, мягкий, слабый ещё, но уже годный.— Вот, — сказала она. — Уже похоже на еду, а не на месть.Роб, точивший ножи у окна, ухмыльнулся в рукав. Агнес сделала вид, что не слышала. Мэри улыбнулась едва заметно.К обеду Марта поняла ещё одну вещь: кухня в замке — это сердце не только еды, но и слухов. Здесь знают всё. Кто с кем спит. Кто что прячет. Кто ночью ходил по верхней галерее. Кто взял лишний кусок масла. Кто уносит в подоле яйца. Кто ездил в деревню и вернулся пьяный. Кто что шепнул у двери леди Морвен. Кто плакал в прачечной. Кто видел соседских людей у брода. Достаточно было молча слушать, пока люди привыкали к её присутствию.Мойра не возвращалась.Зато появилась Дженнет.Она вошла не как дочь экономки, а как женщина, привыкшая, что её здесь хотя бы не выгонят. На ней было тёмно-синее платье, явно лучшее из её нарядов, с чуть более узкими рукавами и лентой в волосах. Лицо было вымыто, глаза ещё чуть припухли, но рот уже снова сложился в ту обиженно-насмешливую линию, за которой скрывается не стыд, а злость.Она остановилась у двери и оглядела кухню. Марту, сидящую на лавке с пустой миской. Фиону рядом. Агнес у очага. Мэри с ножом. Роба у точильного камня. Взгляд её задержался на миске, приготовленной для Иэна.— Миледи, — произнесла она, и голос был сладок ровно настолько, чтобы сразу захотелось чем-то уколоть. — Матушка велела узнать, не требуется ли помощь.— От тебя? — спросила Марта спокойно.— Я хорошо знаю, что любит милорд.— В постели, возможно, — согласилась Марта. — А вот в уходе, как выяснилось, не очень.На кухне кто-то кашлянул слишком резко. Роб отвернулся к ножам. Мэри уткнулась в доску так глубоко, что чуть не отрезала себе палец.Дженнет вспыхнула.— Вы…— Я что? — Марта отставила миску и выпрямилась. — Слушаю.— Вы ведёте себя… будто всё уже ваше.— Неправда. Моё — только то, за что я уже взялась. Остальное ещё придётся отмывать.Дженнет сжала пальцы на переднике.— Милорд не любит, когда ему перечит.— Отлично. Значит, у тебя есть шанс помолчать и не раздражать его сегодня.— Я о нём заботилась!— Заботятся так, чтобы человек жил. А не так, чтобы к нему привыкали как к мебели.Дженнет задохнулась от злости. Марта смотрела на неё уже без раздражения — с почти профессиональным интересом. Красивая? Отчасти. Свежая. Полная в себе уверенности деревенской кошки, которую слишком долго гладили за то, что она подставляла живот. Но под всей этой живостью не было главного — ума на долгую дистанцию. Такие опасны в подлостях и слухах, но в большом расчёте тонут быстро.— Послушай меня, — тихо сказала Марта, вставая. — Если ты надеешься влезть ко мне под руку, в подруги, в жалость или снова под одеяло к милорду, не трать время. Ищи себе другую судьбу. Здесь ты её уже проиграла.Дженнет побледнела так резко, что стало видно голубую жилку у виска.— Вы не знаете… ничего.— Зато я хорошо вижу. Этого достаточно.Она подошла ближе. Совсем близко.— И ещё. Если после твоих слёз у меня внезапно пропадут яйца, масло, мёд или чистое полотно, я не стану устраивать красивый суд. Я просто выкину тебя из кухни. А потом подумаю, не пора ли тебе искать мужа в деревне, пока ещё кто-то берёт.Дженнет уставилась на неё с откровенной ненавистью, а потом развернулась и вышла. На этот раз без слёз. Это было лучше. Гораздо опаснее, но честнее.— Вот ведь зараза, — пробормотала Марта себе под нос.— Миледи, — прошептала Фиона, — она мстительная.— Тем лучше. Значит, зашевелится. У нас с тобой будет на что смотреть.С готовым бульоном Марта пошла к Иэну сама. Миску она держала осторожно, завернув в полотенце, чтобы не остыло по пути. Фиона несла за ней хлеб, воду и миску поменьше — для неё самой, потому что если не съесть хоть что-то сейчас, она рисковала свалиться прямо на лестнице. Замок днём выглядел ещё непригляднее, чем утром. Теперь, когда первая лихорадка захвата власти схлынула, глаз цеплялся за всё.На верхней галерее под одним из окон щель была такой, что в неё свободно проходил палец. На лестнице ковровая дорожка истёрлась до нитей, и одна скоба торчала так, что ею можно было вспороть подол. У стены в коридоре, ведущем к покоям свекрови, стояла лавка с треснувшей ножкой. На подоконнике в нише кто-то оставил чашу с засохшей свечой, рядом — брошенную детскую деревянную лошадку без колеса. В углу было сыро, и от камня тянуло плесенью.Всё это не было величественной разрухой, о которой любят писать трусы, никогда не отмывавшие по-настоящему грязный дом. Нет. Это была обычная, раздражающая, утомительная бытовая распущенность. Дом не умирал красиво. Дом просто давно перестали любить руками.— Мы тут умрём не от врагов, а от щелей и дури, — пробормотала Марта, перехватывая миску удобнее.— Что, миледи? — переспросила Фиона.— Ничего. Думаю, с чего начать после кухни.— С каминов, может? На верхнем этаже дымит сильно.— Запомнила. Молодец.Когда они вошли к Иэну, он лежал на боку, как Марта велела, чтобы разгрузить спину. Но не спал. Он вообще, кажется, не умел сейчас спать спокойно — слишком внимательно поднял голову, услышав шаги, слишком быстро нашёл её глазами.— Пахнет подозрительно хорошо, — сказал он вместо приветствия.— Привыкайте. Это всего лишь еда, а не второе пришествие.— В этом доме между первым и вторым иногда разницы немного.Она поставила миску на столик, поправила подушку у него за спиной и села рядом на скамью.Теперь, при дневном свете, он выглядел ещё резче. После умывания и стрижки лицо словно вырезали из более твёрдого дерева. Тёмные брови. Чёткий нос. Щетина, уже отросшая чуть сильнее, но теперь аккуратная. Под глазами тени, на щеках слабый сероватый оттенок истощения. И всё равно — не беспомощность. В нём, даже лежачем, было что-то собранное, опасное. Мужчина не рухнул. Его пригнули. Разница огромная.— Что вы сделали? — спросил он, глядя то на миску, то на её лицо.— Поругалась с половиной кухни, унизила Мойру, напугала Дженнет, нашла нормальный мёд, приличное масло, съедобный творог и пару рук, из которых ещё можно сделать толк. Начало, в общем, бодрое.Угол его рта дёрнулся.— Боюсь представить, что вы считаете трудным днём.— Обычно это день, когда человек умирает у тебя в руках, а потом родственники жалуются на тон. На вашем фоне — курорт.Он посмотрел на неё чуть внимательнее.— Вы снова говорите странно.— Вы снова слишком любопытны для больного.Она подала ему миску. Он взял её осторожно, и Марта тут же увидела, как дрогнули мышцы предплечья. Слабость. Но уже не та липкая, болезненная безвольность вчерашнего дня. Сегодня он был собраннее. Даже боль не съедала его лицо так открыто — пряталась под скулами, в тени века, в том, как напрягалась шея.Он поднёс ложку к губам, попробовал и замер.Секунда.Вторая.Третья.Марта терпеливо ждала.— Ну? — спросила она наконец. — Не бойтесь, это не яд. Пока что.— Это… — Он помолчал. — Это вкусно.— Неужели? Какая неожиданность. Оказывается, курица, соль и мозги дают результат.— Вы оскорбляете мою кухню.— Нет, это она сама себя оскорбляла много месяцев.Он съел ещё ложку. Потом ещё. И Марта смотрела на это с тем самым профессиональным удовлетворением, которое вряд ли когда-нибудь могла бы понять юная романтическая дурочка. Для неё красивым было не то, как мужчина смотрит в окно с ветром в волосах. Красивым было, когда он после недель или месяцев вялого угасания вдруг ест и не морщится. Когда глотает с аппетитом, пусть маленьким. Когда тело, наконец, начинает соглашаться жить.— Медленнее, — сказала она. — Не хватайте сразу, потом будет плохо.— Вы умеете убить любое удовольствие.— Нет. Я умею его дозировать.Она сама взяла свою миску и начала есть творог с мёдом. Творог был плотный, зернистый, с живой кислинкой; мёд — густой, пахнущий чабрецом и летом. На языке вкус отозвался так остро, что на секунду потеплело в груди. Иэн заметил это, конечно.— Вам самой, похоже, тоже не мешало поесть.— Мне много чего не мешало бы. Горячую ванну, сон, нормальную обувь и право не играть богомольную овцу. Но начнём с творога.Он смотрел, как она ест, и в этом взгляде уже не было вчерашней настороженной злобы. Не было доверия — нет. Но было что-то почти опаснее: внимание взрослого мужчины, который вдруг увидел в навязанной ему девочке не обузу, а силу. А такие вещи всегда меняют воздух между людьми.— Мать приходила ещё? — спросила Марта.— Нет. Но пришлёт кого-нибудь следить.— Пусть. Мне полезно иметь зрителей.— А если она решит, что вы слишком быстро захватываете дом?Марта слизнула каплю мёда с ложки и посмотрела на него.— Я не захватываю дом. Я вытаскиваю его за волосы из помойной ямы. Разница принципиальная.— Для вас, может быть.— И для неё скоро тоже станет.Он помолчал.— Вы думаете, она не желает мне добра?— Желает, — сказала Марта сразу. — Но по-своему. Ваша мать любит не только власть. Она любит результат. Род. Имя. Наследие. Порядок. Просто она решила, что достойная смерть лучше унизительной жизни. А я с этим не согласна. Вот и всё.Иэн медленно опустил взгляд в миску.— Она была другой, пока отец был жив.— Все мы были кем-то другими, пока нас не начала жрать жизнь.Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Потом тихо сказал:— И кто сожрал вас?Марта на секунду замерла. Не от боли — от неожиданности. Вопрос был задан без язвительности. Просто как факт. И отвечать на него честно она не собиралась. Ещё рано. Слишком рано.— Недосып, идиоты и дурной нрав, — сухо ответила она. — Ешьте.Он хмыкнул. И послушался.После еды Марта осмотрела ногу, сменила повязку на одном воспалённом участке, проверила пролежни на спине. Чистые ткани уже делали своё дело — краснота не ушла, но кожа выглядела живее. Мёд на ранке лёг ровно, от воспалённого места уже не шёл тот мерзкий запах мокрой гнили, который ударил ей ночью. Иэн терпеливо сносил осмотр, только раз стиснул зубы так, что по скуле побежала тень.— Больно? — спросила она, не поднимая головы.— Неприятно, — процедил он.— Это хороший знак.— Не уверен, что разделяю ваш вкус к страданию.— У меня нет вкуса к страданию. У меня есть вкус к результату.Она поднялась, вытерла руки, велела Фионе унести посуду и принести ещё кипячёной воды.— А теперь я хочу увидеть двор, хозяйственные постройки и деревню.Иэн посмотрел на неё с явным сомнением.— Сегодня?— Именно. Пока не стемнело. И пока Мойра не успела спрятать от меня половину грязного белья и недостающих кур.— Вы думаете, она прячет кур?— Я думаю, она прячет не только кур. Но начну с малого.Он неожиданно усмехнулся — коротко, почти устало, но уже привычнее.— Возьмите Алана, — сказал он. — Того парня, что утром катил кресло. Он из конюшни. Молчит больше, чем врёт. И знает двор.— Хорошо.— И ещё… — он задержал её взглядом. — Не ходите в дальний овин одна. Там гнилые доски и такие же люди временами шастают.— Это ревность или забота?— Это желание не потерять единственного человека в этом доме, который умеет делать съедобный бульон.— Как трогательно, — сказала Марта. — Ладно. Постараюсь не провалиться в навоз раньше времени.Во дворе её ударил ветер. Резкий, влажный, с реки. Он взъерошил подол платья, дёрнул плащ, холодом прошёлся по щекам. Небо висело низко, серо-свинцовое, будто собиралось либо на дождь, либо на мокрый снег. Под ногами в лужах темнела талая грязь, смешанная с соломой, навозом и золой. Камни двора были неровные, местами выпученные, между ними росла жёсткая весенняя трава.Замок снаружи был ещё красивее в своей суровости и ещё печальнее в своей запущенности. Две башни. Высокая стена. Ворота с тяжёлой решёткой. Деревянные галереи под крышами. Узкие окна. Чёрные полосы дыма над некоторыми бойницами. И везде следы того, что дом жил не хозяином, а привычкой. У конюшни перекосилась дверца. У колодца лопнула обвязка на одном из колёсиков. У стены стояли две старые бочки, в которых скопилась дождевая вода с плавающей соломой и прошлогодними листьями. У коптильни провисла верёвка. На краю двора грудой лежали поломанные ящики, которые можно было бы пустить в дело, но никто не удосужился.Алан оказался широкоплечим молодым мужчиной лет двадцати пяти, с рыжеватой щетиной, спокойными серыми глазами и руками конюха — большими, тёмными, в трещинах от холода и работы. Он шёл рядом, не забегая вперёд и не пытаясь услужить лишним словом. Это Марту устроило сразу.— Конюшня, — сказала она.В конюшне пахло так, что нормальный человек поморщился бы, но Марта, выросшая не на одних больничных коридорах, а ещё и на деревенских дворах, почувствовала в этом запахе не мерзость, а информацию. Сено. Тёплое конское тело. Моча. Навоз. Мокрая кожа сбруи. Старая солома. И ещё — сырость. Лишняя сырость.Лошади стояли не худые, но тусклые. Не вычищенные как следует. У одной сбилась подкова, у другой в холке уже тёр ремень. Сено в ясли накидали кое-как, и добрая часть его уже затопталась копытами.— Кто следит? — спросила Марта.— Я, Том, ещё двое мальчишек, — ответил Алан.— А кто главный?Он помолчал.— Раньше милорд. Потом… никто толком.Марта кивнула. Именно так и выглядит дом без хозяина: не голодный, не нищий, просто не собранный в кулак.— Сбрую сушите плохо.Алан глянул на ремни, потом на неё.— Есть такое.— Будет гнить. А потом треснет в дороге не вовремя. Мне это не нравится.— И нам не нравится, миледи.— Тогда почему не чините?Он пожал плечом.— Кожу берегут. Сказано — носить до конца.— Угу. Пока лошадь не грохнется или человек не вылетит в канаву.Она провела ладонью по гриве гнедой кобылы. Та фыркнула в плечо, тёплым влажным дыханием. Марта невольно улыбнулась — впервые за день не от сарказма, а просто так. Живое существо было честнее большей части людей в этом доме.Из конюшни они пошли к коптильне, к сараям, к овину, потом дальше, за внутреннюю стену, откуда уже виднелась деревня.Деревня лежала ниже замка, у дороги, уходящей к реке. Несколько десятков домов — крытых дранкой, торфом, где-то соломой; чёрные от дождей и дыма, с низкими окнами, с кривыми плетнями, с сараями, курятниками, маленькими огородами, пока ещё голыми после зимы. Из труб шёл дым — редкий, серый, слабый. Не дым богатого очага, где варят много. Дым выживания.— Сколько здесь дворов? — спросила Марта.— Двадцать шесть было. Три пустых стоят после зимы.— Умерли?— Один дом весь с горячки. В одном мужика снегом придавило в лесу. В одном ушли к родне ниже по реке.Марта поджала губы.— А рыба?— Есть, если брать сетью. Но зимой реже. Сейчас лосось скоро пойдёт. Если соседи не полезут.— Соседи лезут и в реку?— Если могут — везде лезут.Он не сказал имени соседнего лорда, и Марта это отметила. Значит, тут и само имя уже пахнет бедой.В одном из дворов, мимо которого они проходили, женщина вывешивала на верёвку серые, жёсткие рубахи. Увидев Марту, она сперва замерла, потом неловко присела. Лицо у неё было узкое, с потрескавшимися губами и глазами человека, который давно перестал ожидать хороших вестей от господ.— Миледи.— Как тебя зовут?— Элис, миледи.— Сколько у тебя детей, Элис?Женщина растерялась от вопроса.— Трое… двое живых.Марта коротко кивнула. У крайнего сарая сидел старик, чинивший сеть; возле него — мальчик с красными ушами и босыми ногами в деревянных башмаках. У колодца две девчонки таскали воду, смеясь сквозь ветер. У забора мальчишка строгал палку ножом. В одном окне мелькнула старуха, завёрнутая в платок так плотно, будто сама стала частью этой стены.Деревня была бедной. Но не сломанной. И это радовало.Здесь ещё можно было работать.На обратном пути они завернули к небольшому саду за стеной замка. Сад был запущен, но деревья — живы. Старые яблони, груши, один куст чёрной смородины, заросшие дорожки, мох на камнях, поломанная решётка. Если всё это обрезать, расчистить, перекопать и подлатать, из этого можно было сделать не роскошь, но достаток. А рядом, ниже, шёл склон к пасеке. Пустой.Марта остановилась.Шесть старых колод. Три совсем развалились. Две ещё стояли. Одна была перекошена. Пчёл сейчас не было — рано, холодно. Но по сухим остаткам воска, по запаху старого дерева и дымка, въевшегося в крышки, она поняла: пасека здесь была. И когда-то приличная.Она подошла ближе, присела, провела пальцами по шероховатой древесине.Перед глазами сразу вспыхнуло — дед в старой холщовой рубахе, сетка на лице, дымарь в руке. Шорох пчёл. Солнечный жар. Воск, тёплый под пальцами. И дедов голос: «Не суетись. Пчела суету чует. Если руки дрожат, лучше иди воды попей и вернись позже».— У вас тут пчёлы были, — тихо сказала Марта.— Были, — ответил Алан. — После прошлого холодного года почти всё ушло. Да и некому толком.— Угу.Она выпрямилась, глядя на пасеку так, как врач смотрит на тяжёлого, но живого пациента.Не сейчас.Не завтра.Но будет.Когда они вернулись в замок, на верхней галерее их уже ждала леди Морвен.Она стояла у окна, почти неотличимая от тёмного камня в своём строгом платье. За её спиной серел свет, а на лице лежала та самая неподвижность, под которой прячется не холод, а мысль.— Вы обошли владения быстро, — сказала она.— Я не гуляла. Смотрела.— И что увидели?Марта остановилась напротив. Ветер тянул по коридору сыростью, где-то внизу глухо хлопнула дверь.— Что у вас не бедное владение, миледи. У вас больное владение.Бровь Морвен дрогнула. Совсем чуть-чуть.— Смелое слово.— Зато точное. Бедность — это когда нечего. А здесь есть. Земля. Рыба. скот. сад. пчёлы были. Люди ещё не сломаны. Но всё держалось на привычке и страхе. Так долго не живут.Морвен молчала.Марта продолжила:— У вас хорошая кухня, если её вымыть и переставить головы у людей на место. Запасы средние, но вполне годные, если не давать им гнить. Деревня худая, но живая. Конюшня не брошена, только без хозяина. Сад можно поднять. Пасеку — восстановить. Но сначала ваш сын.— Вы говорите так, будто уже решили остаться здесь навсегда, — тихо произнесла Морвен.Марта посмотрела на неё прямо.— Я говорю так, как говорит человек, которого не устраивает умереть в чужом доме молча.На лице свекрови ничего не дрогнуло. Но взгляд стал острее.— Вы считаете, что я желаю вам смерти?— Я считаю, что вы готовы были смириться с ней, если бы так было выгоднее роду.Пауза между ними натянулась, как мокрая верёвка на ветру.— А вы не глупы, — сказала Морвен наконец.— И это, похоже, уже создаёт всем лишние трудности.Угол её рта чуть шевельнулся. Не улыбка. Но почти.— Мойра сказала, вы устроили разорение на кухне.— Мойра называет разорением всё, что нельзя спрятать за ключами и привычкой.— Она верно служила дому много лет.— Она верно служила самой себе много лет.Свекровь медленно повернула голову к окну. За мутным стеклом серел двор.— А если я скажу, что вы слишком торопитесь?— Тогда я скажу, что ваш сын слишком долго умирал. И месяц у нас не резиновый.Морвен снова посмотрела на неё.— Вы не похожи на ту девушку, которую описывал её брат.— Молитвенник всё ещё при мне, миледи, — сухо сказала Марта. — Просто я читаю по нему не те главы, которых все ждут.На этот раз Морвен всё-таки усмехнулась. Почти незаметно, будто не разрешала себе это движение мышц.— Идите, — сказала она. — Сегодня я посмотрю. Завтра — начну судить.— Справедливо.— И ещё, Марта.Это было впервые, когда она назвала её просто по имени.Марта остановилась.— Дженнет зла. Мойра — ещё злее. Не поворачивайтесь к ним спиной раньше времени.— Я и к вам, миледи, пока не слишком-то поворачиваюсь.— Умно, — ответила Морвен. — Очень умно.Вечером, когда день уже серел к сумеркам, Марта снова была у Иэна. За день она устала так, что ноги подкашивались, плечи ныло, а в голове звенело от запахов, разговоров и чужих взглядов. Но это была хорошая усталость. Не беспомощная. Рабочая.У него в комнате стало теплее. Фиона сумела вытребовать больше дров. Постель проветрили. На столике стояли чистая вода и маленькая лампа. В углу лежала аккуратно сложенная свежая рубаха. И главное — воздух больше не пах умиранием. Он пах домом, который только-только начали отвоёвывать у грязи.Иэн сидел, опираясь на подушки, и в руках у него была чашка. Пустая. Значит, пил.— Ну? — спросил он, едва Марта вошла. — Вас уже попытались отравить, задушить или выдать замуж за конюха?— День ещё не закончен, — ответила она, снимая плащ. — Но в целом всё прошло даже скучно. Всего лишь Мойра бесновалась, Дженнет пыталась жалить, Морвен наблюдала, а я обошла полвладения и поняла, что нам нужен не месяц, а три жизни.— Что ж, — сказал он, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, насмешливое, — я готов предоставить одну. Свою. Если вы с ней не управитесь, увы.Она фыркнула.— Как щедро. Ногу покажите.Он подчинился без спора. Это тоже было новой роскошью.Она работала молча, а он смотрел. И в какой-то момент Марта почувствовала его взгляд не как внимание пациента, а как внимание мужчины. Не похоть ещё. Не притяжение. Но уже не бесполая благодарность. Он видел, как она двигается, как тянется за тканью, как сжимает губы, когда злится на воспалённое место, как убирает выбившуюся прядь волос запястьем, не пачкая пальцев. И она это знала.— Что? — спросила она, не поднимая головы.— Ничего, — сказал он. — Просто вы действительно странная жена.— А вы действительно странный муж. Другие после свадьбы просят поцелуй. Вы — чтобы я понюхала их ногу.На этот раз он рассмеялся в голос. Недолго, шершаво, с болью, но живо.— Осторожнее, — тут же сказала Марта. — Швы ваши мне, конечно, не разойдутся, но спину я вам обратно на место смехом не поставлю.— Вы невозможны.— Наоборот. Я как раз очень даже возможна. В этом и проблема для всех окружающих.Когда она закончила, он задержал её руку на секунду дольше, чем было нужно. Не сжал. Не потянул. Просто накрыл пальцами.Ладонь у него была тёплая. Шире её, грубее, с мозолями, которые так и не ушли до конца даже после месяцев болезни.Марта подняла глаза.Он смотрел спокойно. Внимательно. И усталость на его лице в этот миг не прятала, а подчёркивала главное: этот мужчина уже возвращался. Медленно. Больно. С яростью. Но возвращался.— Спасибо, — сказал он тихо.Марта могла бы отшутиться. Должна была. Наверное.Но не стала.— Не за что, — ответила она так же тихо. — Пока ещё рано благодарить. Вот когда начнёте ходить и ругаться на весь замок — тогда поговорим.— Договорились.Она осторожно высвободила руку.За окном ветер бил в ставню. Где-то внизу гавкнула собака. По галерее прошли чьи-то шаги — тихие, осторожные, наверняка Фиона или кто-то из слуг. Замок оставался холодным, сырым, полным интриг, боли, недоверия и чужих планов на их с Иэном жизни. Но теперь в этой комнате, среди тёплого света лампы, запаха чистого белья и куриного бульона, всё это уже не казалось непобедимым.— Завтра, — сказала Марта, вставая, — я спущусь в деревню уже не как гуляющая гостья. Мне нужны женщины, которые умеют стирать, сушить и не воруют полотно. Ещё посмотрю сад. И пасеку.— Пасеку? — переспросил он.— Да. Не смотрите так. Мёд мне нужен не только на раны. И в доме, где хотят жить, пчёлы всегда к месту.— Вы и пчёл умеете строить?— Нет. Но договариваться умею. А это почти одно и то же.Он снова улыбнулся. И эта улыбка была уже совсем другой — не редкой вспышкой среди боли, а обещанием будущего характера. Того самого, из-за которого его и боялись, и любили, и предавали.Марта подняла плащ, накинула на плечи и подошла к двери. Уже у порога обернулась.— Иэн.— Что?— Если завтра к вам явится какой-нибудь лекарь с тазом, ножом и жаждой пустить кровь, пошлите его ко мне. Я хочу посмотреть на это чудо природы заранее.— А если он скажет, что так велит наука?— Я скажу, что он может сначала порезать себя. Для опыта.Иэн закрыл глаза на секунду, смеясь уже беззвучно.— Спокойной ночи, жена.— Не обещаю, — ответила она. — Но постараюсь.Она вышла в коридор, и холод сразу полез под платье, к костям, к уставшим ногам. Фиона ждала неподалёку, прижав к груди стопку чистого полотна и глядя на Марту с тем странным выражением, в котором уже было не просто почтение, а что-то похожее на веру.— Миледи? — тихо спросила девочка.— Что?— Сегодня… как-то по-другому.Марта посмотрела на длинную галерею, на узкие окна, на дрожащий свет факелов, на потёртый ковёр, на сырую трещину в стене. Потом — на свои руки, всё ещё пахнущие мёдом, куриным жиром, щёлоком и чистой тканью. Потом — в сторону двора, за которым лежала деревня, сад, пустая пасека, запущенные сараи, чужие интриги и её месяц.— Да, — сказала она. — По-другому.И впервые с того самого мгновения, как карета опрокинулась у ворот и её выдернуло из одной жизни в другую, Марта почувствовала не только злость и упрямство.Она почувствовала вкус.Не победы ещё.Но начала.А это, как знала Марта, иногда важнее.