Глава 12. Страшная месть
Андрей вытащил сопротивляющуюся Лилю из здания и едва ли не насильно затолкал ее в машину. Девушка словно с ума сошла; она визжала, извиваясь всем телом, пытаясь выскользнуть из сжимающих ее рук, порывалась царапаться и кусаться, и, казалось, ее совсем не беспокоит то, как она выглядит сейчас. Люди оборачивались, с удивлением рассматривая эту неприглядную сцену, но Лиле словно было все равно.
— Да прекрати же ты, истеричка!
Андрей втолкнул Лилю в салон, со злостью захлопнул за ней дверцу. Щеки его от стыда и гнева пылали, Руки его тряслись, и он избегал смотреть на девушку.
Лиля, неприятная, опухшая, растрепанная, с рассыпавшимися неряшливо волосами, молча сидела на месте, упрямо уставившись в одну точку перед собой. Она тяжело дышала, переводя дух после борьбы, на ее неприятном нетрезвом лице застыло какое-то упрямое, желчное выражение, и Андрей, лишь мельком глянув на нее, не вынес, взорвался бранью.
— Что с тобой происходит, а?! — орал он, со злостью колотя по рулю кулаками. — Что ты делаешь, во что ты себя превращаешь? Зачем весь этот цирк, ты же не хотела ничего забирать, никаких вещей, — он расхохотался, осмотрев ее руки и заметив в судорожно сжатом кулаке девушки каким-то чудом не оброненную шоколадку. — Ты хотела устроить это представление!
— Нет, — хрипло ответила Лиля. Глаза ее погасли, словно пеплом подернулись, стали мутными и бессмысленными, она провела по лицу, словно хотела снять с него приставшую липкую паутину. — Не хотела… я на него хотела посмотреть… только взглянуть… Ладно, все равно. Поехали; мне нужно выпить, расслабиться.
— Выпить?! — выкрикнул Андрей, ухватив девушку за полу расстегнутого пальто, крепко встряхнул ее, как котенка за шиворот. — Расслабиться?! Что ты с собой делаешь, во что превращаешься?! Сколько ты еще будешь пить? Ты не видишь, что стала похожа на какую-то… дерьмовую дешевую шлюху, и ведешь себя соответственно?!
— Не твое дело! — Лиля мгновенно забилась истерике, колотя по его плечу руками, яростно высвобождая свою одежду из его цепких пальцев. — Не твое дело! Ты что, не видишь, что мне плохо?! Пло-хо!
Ее хриплый голос задрожал, губы некрасиво изогнулись, девушка всхлипнула, душа рыдания в груди, и Андрей снова с ненавистью долбанул по рулю, не в силах ни унять гнев, ни смириться с поведением Лили.
— Да что за одержимость такая?! — зло зашипел он, злобно глядя на девушку. — Что, мать твою, за тупая, идиотская одержимость?! Ты чокнутая, скажи мне честно? Ты тупая?! Как до тебя донести, как объяснить, что…
— Не надо мне ничего объяснять! — выкрикнула Лиля с остервенением. — Не надо! Я просила тебя вмешиваться в мои отношения с Яном?! Просила?! Тебе какая разница, что я чувствую, что я с собой делаю, как я себя веду и как это выглядит?!
— Мене есть разница! — заорал Андрей в ответ. — Мне — есть разница! Если бы мне не было разницы, если бы не была мне нужна, я не возился бы с тобой как с ребенком! Ты не понимаешь? Совсем не понимаешь?
— Да мне наплевать! Наплевать и на тебя, и на твою заботу, и вообще на все, кроме него, понятно?! — взвизгнула Лиля. Из ее серых глаз брызнули слезы, веки покраснели еще сильнее, из носа потекло, и Лиля стала выглядеть просто ужасно — жало и отталкивающе гадко одновременно. — Оставь меня, отстань, я видеть тебя не могу, не хочу, дурак ты старый! Я ненавижу тебя, ненавижу! Я никогда его не забуду, никогда! Ты вообще рядом с ним никто и ничто, понял?!
Андрей молча слушал поток ее визгливой брани, прерывающейся рыданиями, срывающейся на крик, и румянец стыда медленно сползал с его щек, ярость сменялась странным безразличным спокойствием, и последние, самые обидные слова он выслушивал уже практически равнодушно.
— Понял, — ответил он легко. — Хорошо. Я все понял. Я не нужен тебе. Хорошо. Тогда давай, поднимай свою задницу и иди отсюда.
— Куда?.. — ошарашенная его спокойным ответом, Лиля прекратила кричать, и в салоне автомобиля повисла неловкая пауза.
— А не знаю куда, — беспечно ответил Андрей, разводя руками. — Куда хочешь. Можешь обратно подняться в офис и там поскандалить. Я даже слова не скажу.
— Меня же не пустят туда, у меня пропуска нет, — окрысилась Лиля. — Все ты! Ты Яна заставил подписать увольнение, ты!..
— Да, я, — ответил Андрей. — И это последнее, что я для тебя сделал. Ты неблагодарная тупица, повернутая идиотка. Ты не понимаешь, что если за тебя некому будет вступиться, Ян тебя в порошок сотрет? Ты этого не понимаешь? За свою Сашку он не пожалеет тебя, ты это понимаешь? Ну хорошо, не понимаешь. Из упрямства не хочешь это понять и принять. Не хочешь. Но и я больше не хочу с тобой нянчиться, поняла? Защищать тебя не хочу, возиться с тобой не буду, не стану выслушивать твои истерики и оскорбления. В отличие от тебя, у меня гордость есть. Я люблю тебя, — Андрей глянул на девушку, в глазах его промелькнула боль. — Даже такую люблю. Но я тебе не нужен — что же… Я навязываться не стану. Но и использовать себя как половую тряпку не позволю. Уходи.
Лиля с минуту сидела молча, не веря своим ушам. Ей казалось, что внимание и терпение этого человека будут вечными, и теперь его холодные, полные решимости слова испугали ее. Даже сквозь пелену алкогольного опьянения Лиля вдруг очень остро и ясно осознала, что остается одна, совсем одна наедине со своим горем. Не к кому будет прижаться и выплакать свои слезы, никто не укачает ее на своей груди, шепча слова утешения, никто не отнесет ее, отяжелевшую, вялую, опьяневшую, в постель и не накроет одеялом, не упрячет ее в мягкий теплый кокон, словно защищающий от всех проблем… На мгновение Лиле очень сильно захотелось извиниться, попросить мужчину забыть все злые и оскорбительные слова, что она наговорила и снова поплакаться на его груди, долго, навзрыд, пока горе не выйдет из ее души слезами, но что-то удержало ее от этого искреннего и горячего порыва. Вероятно, та самая гордость, к которой Андрей все это время взывал.
«Да что же это я, в самом деле, — внутренне содрогаясь от хохота, подумала Лиля вдруг. — Один говорил о любви — и умчался к подруге, стоило попробовать ее в постели, другой клялся — а теперь выставляет? Да идите вы все… К чертям вас всех! К чертям…»
— Уходи, — повторил Андрей уже более нетерпеливо. В его голосе послышалось нетерпение, он словно хотел побыстрее избавиться от Лили и уехать — быстро, без сожалений и колебаний. Он боялся, что если она сейчас снова расплачется, беззащитно и горько, то он уже не сможет побороть себя и снова прижмет ее к себе, снова зароется лицом в ее волосы, вдохнет ее запах и будет целовать ее мокрые припухшие губы, утешая и шепча слова любви, которые никому не нужны…
— Да ради бога, — Лиля хрипло, неестественно рассмеялась, запахнулась в пальто. — Я свободна, гражданин начальник?
Она заглядывала ему в глаза, чуть более настойчиво, чем это было нужно, и Андрей почувствовал, кожей ощутил ее растерянность и наигранную браваду, с которыми она говорила о свободе.
— Свободна, — глухо ответил он, отвернувшись, чтобы не увидеть в ее растерянных глазах умоляющую искорку и не купиться на нее. — Иди уже. Сама решай свои проблемы.
— Благодарю, гражданин начальник! — ответила она голосом бессовестным и разбитным, и Андрей едва не завыл от боли, слушая, как за нею захлопывается дверца и наваливается звенящая тишина и пустота… одиночество…
*******
Лиля долго, до темноты бродила по улицам, бесцельно, не думая ни чем. В каком-то магазинчике она купила дешевого вина в картонной коробке, кое-как вскрыла жесткую упаковку и хлебнула слишком сладкой жидкости. Алкоголь приятно и мягко ударил в голову, принося расслабление. Захотелось спать, стало немного легче, боль, гложущая ее столько времени, отступила — как это бывало обычно, когда она выпивала бокал вина и откидывалась на подушки, засыпая в слезах.
Пошел снег, в зимнем пальто стало очень тепло, почти жарко. Еле переставляя уставшие ноги, Лиля брела по улице, глядя в наливающееся темнотой небо, с которого, кружась, падал снег, и думала. Она очень устала, но идти ей было некуда. Домой? Она вспомнила свою квартиру, темную, пыльную, где она не жала уже долгое время, и ей захотелось выть. Нет, нет! Лучше на улице. Зажигались фонари, кажущиеся плывущими над малолюдной улицей шарами мягкого золотистого цвета.
— Ян, а ведь все ты, — нетрезвым голосом произнесла Лиля, припоминая прощальный взгляд Андрея. — У нас с ним правда могло бы все хорошо быть. Могло. Если бы не ты и не твоя дурацкая Сашка!
Лиля еще хлебнула из коробки, сморщилась, отерла мокрые губы рукавом пальто. Ноги сами вынесли ее к знакомому месту — войдя в арку, Лиля оглянулась и поняла, что пришла во двор дома Яна. Она забралась в беседку на детской площадке и уселась там прямо на заснеженную скамью, прихлебывая вино, проливая его себе на одежду и отирая рукавом лицо.
Когда совсем стемнело и Лиля порядком продрогла, коробка с вином почти опустела а руки ее, окоченевшие, туго обтянутые кожей, как засохшие куриные лапы, перестали ее слушаться, к подъезду подъехала машина. Лиля узнала бы ее из тысячи — цвет, номер, мигающие стоп-сигналы, — и она расплакалась, как ребенок — жалобно и беспомощно, — увидев, как Ян и Сашка вывалились из нее, обнимаясь, целуясь. Мужчина просто вытащил девушку из салона, заключил ее в объятья, и Лиля видела, как медленно кружатся снежинки, падая на его черные волосы, пока он целовал Сашу — ужасно нескладную в ее простом коротком зимнем пальтишке. На фоне элегантно одетого Яна Сашка казалась какой-то неуместной, слишком яркой, но, похоже, ни ее, ни его это не смущало. Лиля рассмеялась сквозь слезы, отирая холодные щеки, сообразив, что Сашка — простодырая дурында, — даже не сообразила выпросить у Яна шубку поприличнее, и он не сообразил подарить — потому что не замечал, какое чудовищное пальто на ней надето. Она была хороша для него и такая. Впрочем, думала Лиля горько, покачивая головой, пройдет совсем немного времени, туман влюбленности рассеется, и Ян будет задумываться о статусности своей девушки. Но пока она была только для него, пока еще падал снег и они целовались на улице, как пара подростков — пылко, нежно, страстно, жадно, словно только недавно открыли для себя прелесть поцелуев и не могли насытиться ими…
Они были счастливы. Влюблены и бессовестно, невообразимо счастливы, так, как не была счастлива она, Лиля, когда все только начиналось. И от осознания этого — от того, что свою любовь, свои самые светлые мгновения она потратила на выпрашивание никому не нужных подарков, побрякушек, — Лиля заплакала еще горше, и засмеялась, поняв, что один из этих подарков привел к тому, что Ян познакомился с Сашей.
— Дура, дура, жадная я дура, — шептала Лиля, глядя, как обнимающаяся пара исчезает в подъезде.
Однако вместе с сожалением и раскаянием пришла злость, зависть и желание отомстить.
Испортить.
Испоганить.
Шмыгая покрасневшим носом, Лиля выудила из кармана телефон и долго, непослушными замерзшими пальцами искала на слабо светящемся дисплее номер телефона.
Когда, наконец, пошли гудки, она так же долго ожидала ответа, зябко передергивая плечами и топча промокшими ногами посеревший грязный снег.
— Мишка? — трубка еле слышно хрипнула и Лиля даже обрадовалась этому неясному ответу. — Мишка, это я. Дело есть, Мишка. Отомстить я хочу этим двоим. Сильно отомстить. Да пусть посадят, мне все равно. Я на себя все возьму, все сама сделаю, помоги только. Слышишь?
Мать Миши была человеком со связями, и довольно обеспеченным человеком. Нельзя сказать, что вызволить сына из-за решетки ей не стоило ничего, но все же она смогла это сделать.
Путем переговоров, заискиваний, встреч с нужными людьми и вручения некоторых сумм и небольших, но ценных презентов Миша таки был отпущен под домашний арест.
Дома он появился злой, избитый — половина его лица посинела и опухла, глаз закрылся наплывшим на веко багровым кровоподтеком, — со всклоченными волосами. Его одежда была грязной и в полнейшем беспорядке, словно его рвали собаки, из ботинок были вынуты шнурки, и казалось что обувь на ногах разорвана и вот-вот развалится.
До дома его доставили пара сопровождающих полицейских. Они позвонили в дверь, дождались, пока Мишина мама откроет — женщина картинно ухватилась за сердце, увидев на пороге угрюмого, потрепанного сына, — и демонстративно сняли с Миши наручники.
Этот неторопливый жест, режущий ухо звук, металлический скрежет, подействовали на женщину угнетающе. Она заплакала, глядя, как сына освобождают от оков, и полицейский, хмуро глянув на ее оплывшее, трясущееся лицо, густо набеленное пудрой, с неприязнью пробучал:
— Не нарушайте… всего доброго.
Миша, не глядя на причитающую мать, отодвинул ее плечом в сторону и прошел домой. Ото всех переживаний у него зверски разыгрался аппетит. Мать что-то спрашивала, бегала кругом, заламывая руки и заходилась в истериках. Вероятно, она хотела обратить на себя внимание сыны, попросить у него поддержки и внимания, потому что тоже была напугана и взбудоражена всем произошедшим, но сын ее словно не слышал. Молча он плюхнулся на кухонный табурет, молча вгрызся в нехитрый бутерброд. Его взгляд словно остановился, и все звуки доносились до его сознания как из-за толстой ватной стены или в толще воды — невнятно, глухо.
— Миша, Миша! — выла женщина, трясущимися руками наливая себе воды из-под крана, глотая очередную таблетку. Ее красивые ровные зубы выбивали звонкую дробь о край стакана, и Миша, мрачно жующий кусок колбасы, вдруг услышал этот тонкий, звонки звук, и тот вывел его из странного оцепенения. — Я же говорила — не надо тебе с ней связываться! Она тебя до добра не доведет! Говорила?! Почему ты не слушал меня?!
— Прекрати, ма, — отмахнулся от рыдающей матери молодой человек, чувствуя, как в груди его разгорается жгучая ненависть.
Ненависть ко всем и всему. К этой странной, дикой ситуации — он вдруг ясно ощутил себя ничтожеством, мелким, беспомощным, слабым, — и осознание этого привело его в такое бешенство, что он шарахнул кулаком по столу и завыл от боли и бессилия. Кисть, не привычная к такому обращению, горела огнем, и мать снова закудахтала, потянула к своему чаду руки, чтобы подхватить, пожалеть. И эта жалость показалась Мише еще унизительнее.
Странно все вышло.
Девушку свою он не только потерял — он даже не осмелился притронуться к ней, и, несмотря на неплохие, в общем-то отношения и зарождающийся интерес, симпатию, которые Саша испытывала к нему, Ян обошел его одним лишь фактом своего существования. Миша с ненавистью уставился на кудахчущую, приседающую мать — она словно боялась, что рука у него вот-вот отвалится и готова была поймать ее, как падающую хрустальную вазу. Ясно, кому нужен вечный мальчик, за которым ходит мамка и подтирает сопли?.. Ни-ко-му…
— Разве я тебя этому учила? — тем временем продолжала выкрикивать мать, прижимая кончики пальцев к искам словно голова ее раскалывалась от боли. — Разве так я тебя воспитывала?!
— А как ты меня воспитывала? — выкрикнул Миша с ненавистью. — Как?!
— Я воспитывала тебя как послушного, хорошего мальчика! — голос женщины сорвался на визг, и Миша едва не подавился, услышав эти слова.
— Я не мальчик! — проорал он яростно. — Я уже не мальчик, понятно тебе это?!
— Как… как ты разговариваешь с матерью?! — закричала женщина.
— Да пошла ты! Я один хочу побыть, ясно?! Один! — бешено заорал Миша в ответ, в размалеванное лицо матери, и по ее набеленным и нарумяненным щекам снова поползли крупные слезы, она вскрикнула и бросилась вон, на ходу захлебываясь рыданиями.
Это оказалось так просто — заставить ее уйти… Если бы он раньше на это осмелился, то, наверное, ничего бы и не произошло? Не надо было бы тайком выпивать с мужиками «по чуть-чуть», оставшись якобы сверхурочно, таясь, как подросток. Не надо было бы таить свои отношения с Сашей — Миша горько усмехнулся, понимая, что мать намеренно оставляла все свои дела на потом, откладывала визит к подругам, лишь бы только не оставлять их вдвоем без присмотра.
Оказывается, можно было… попросить, настоять. Накричать, наконец, отстаивая свое право вести свою жизнь так, как хотелось. Но было страшно; Миша боялся, до судорог боялся испортить отношения с матерью и боялся ее выволочек — как школьник, как получивший двойку пятиклассник.
Если бы раньше не было этого страха, то он не обрадовался бы этой нечаянной свободе так глупо — как щенок, вырвавшийся на свободу. Не стал бы бездумно написаться в автобусе; не оставил бы Сашу одну и…
Настоящий мужской поступок — а именно так себе Миша рисовал в своем воображении свое поведение в курилке, когда Саша прокусила ему губу, — девушка не оценила. То, что он представлял себе властностью и силой, на деле оказалось мерзким и липким жалким приставанием, породившим у Саши отвращение. Миша со стыдом вспоминал, как жадно жался к ее телу — такому вожделенному, но так и не попробованному, — и как не смог справиться с ней. Все, что рисовалось ему в воображении как легкое, простое, на деле оказалось слишком сложно. Он даже с девушкой не сумел справиться…
Но стыднее всего почему-то для Миши были воспоминания о Яне. О том ударе, что тот нанес, защищая Сашу. Один-единственный удар сбил Мишу с ног, словно он был не нормальным мужиком, а каким-то пустотелым предметом. И, главное, долбанул-то кто?! Спортсмен? Бывший мент? Да черта с два! Холеный, лощеный Ян, Ян-пижон и франт, генеральный, который целыми днями сидит за столом и подписывает бумажки. Вспоминая самоуверенность, с которой Ян обращался к нему, его высокомерные слова — «все, угомонился?», — Миша почти выл оттого, что видел, чувствовал эту разницу между собой и Яном.
Никогда он, Миша, не был таким уверенным в себе, никогда он не был таким бесстрашным — смешно даже предположить, что Ян хоть на секунду испугался бы его. Ян показался Мише почти всемогущим; таким, каким ему самому никогда не стать…
И никогда прежде ни в чьих глазах Миша не видел столько высокомерного презрения. Взгляд, брошенный Яном на неудачливого соперника, был просто уничтожающим. Именно в тот момент, от одного этого взгляда Миша и ощутил разом всю свою ничтожность. Одним взглядом Ян убил, опустошил его, лишил всяческих иллюзий. И за это Миша ненавидел его — люто, до судорог, больше всех. Захотелось разбить вдребезги себя, свою душу, разлететься на мелкие осколки, лишь бы один из них ранил Яна — глубоко, достав до самого сердца и отразившись в его высокомерных синих глазах жалким страхом, абсолютной беспомощностью и болью.
Чтобы ничего нельзя было исправить, ничего…
За это не жаль было и пойти дальше.
— Я тебе… — шипел Миша, стискивая хлеб так, что тот превратился в бесформенный слипшийся комок. — Я сотру твою наглую ухмылочку с твоей поганой рожи… я тебе…
Поэтому звонок Лили Миша воспринял как само собой разумеющееся. Он терпеливо слушал ее пьяные излияния, ее глупое хихиканье и картонные, ненастоящие угрозы и ответил что-то поперек скорее для приличия. Уже тогда, когда он увидел на дисплее телефона ее имя, для себя он все знал — все будет. Что бы она ни задумала, что б ни предложила — все будет.
* * *
Лиля проскользнула в его дом вместе с зимней стужей, с запахом алкоголя и табачного дыма, с торопливым таящимся шорохом, как большая крыса. Миша даже прижался к стене, когда она скользнула мимо него в его комнату, неслышно и быстро ступая по светлым квадратам, нарисованным ночным светом, льющемся из окон. Принимая позднюю гостью в темноте — отчего-то он даже света в прихожей не включил, — он на миг прислушался к тишине, и тут же одернул себя. Даже если сейчас его мать, тихо охающая в своей комнате от головной боли, и выскочит в прихожую, разразится визгливой бранью, он просто скрутит ее и затолкает обратно в комнату и там запрет.
— Хочешь? — она сунула ему под нос свою изрядно помятую коробку с вином, и он, поспешно повесив на крючок ее мокрое от подтаявшего снега пальто, с готовностью вино взял и сделал изрядный глоток.
Лиля была пьяна, но ее глаза смотрели до ужаса внимательно, цепко, словно она хотела разглядеть мысли, крутящиеся в голове Миши. Прикурив сигарету, пустив в темноту серую струю дыма из дрожащих губ, она помолчала, а затем произнесла:
— Отомстить хочу. Обоих убить хочу. Насмерть. Совсем.
Мишка, потирая ноющий синяк на щеке, уселся на диван и сделал еще один неторопливый глоток из картонной коробки.
— Это как же? — медленно спросил он. Перед глазами его снова встал Ян, высокий, широкоплечий, сильный, и Миша понял, что смертельно боится его. Просто боится подойти, и не потому, что кулак у генерального, как оказалось, был тяжел. Миша начинал мелкой дрожью дрожать от одной только мысли, что снова встретится с ним взглядом и тот снова усмехнется, глядя в искаженное страхом и беспомощностью лицо. Ткнуть ножом? Подраться? Подойти близко, ощутить тонкий, не до конца выветрившийся аромат его парфюма? Нет, нет! От этих мыслей не спасало даже обжигающе глотку спиртом пойло.
Лиля неопределенно пожала плечами:
— Да как хочешь! Хочешь, я бомбу куплю, машину заминируем? Они сядут, машина тронется — ба-а-ах! — Лиля в темноте зловеще пошевелила пальцами, ее глаза ненормально сверкали, и Мише показалось, что она не в себе.
— Так а я чем помогу? — растерялся Миша — и опять залился краской стыда, понимая, что снова и снова возвращается к привычному ему образу слабака и ничтожества. Которое ничего не может. Которое всего боится.
— Ну ты чо, — фыркнула Лиля, усугубляя приступ удушающего стыда у Миши, — сейчас можно купить все, что угодно, надо только знать где.
— А я тебе зачем? — борясь с накатывающим страхом, вымолвил Миша.
— Установишь.
— Так не проще ли киллера нанять?
— Проще все самому сделать, — жестко ответила Лиля. — Ну, ты со мной?
Миша нервно сглотнул ком, отер пересохшие губы.
— С тобой, — проговорил он.
Лилька курила одну сигарету за другой, и все говорила, говорила, говорила. Ее речь была горячечной, сбивчивой, она все описывала взрыв, разлетающиеся осколки, всеобщее недоумение и шок, когда все узнают о гибели Яна и Саша, но Миша ее не слушал.
В прокуренной комнате, наполненной плотным сизым дымом, долго звучали ее страшные слова.
Затем она замолкла, уснула, выпустив из ослабевших пальцев сигарету. Скрючившись на неудобном диване, подобрав ноги, она тихо сопела, выдыхая винные пары, а Миша все думал, думал.
Ну, погибнут вместе.
Романтично. Никто ничего и не поймет. Раз — и сознания обоих оборвутся. Красивая история любви закончится, останется недописанной, но не омрачится горем и болью, тяжестью вины. Миша долго думал, куря в открытое окно, глотая обжигающий ледяной ветер — ночью похолодало. Прикидывал так и этак, и ем у было мало… недостаточно… Недостаточно той боли, что они испытают, сгорев вместе!
Только один! Одна, точнее…
Раз за разом Миша представлял себе, как поменялось бы лицо Яна, как оно исказилось бы, погибни Саша у него на глаза. Миша дрожать начинал, чувствуя прилив ненормального, противоестественного возбуждения, думая о том, как Ян, оскальзываясь по притоптанному снегу, падая, бежал бы к месту трагедии, как его руки в его франтовых перчатках тыкались бы в снежное грязное месиво, как в синих глазах разгоралось бы новое чувство — беспомощность и ничтожность.
Невозможность ничего изменить.
Беспомощность сильного человека.
Потом, такими же холодными ночами, алкоголем заливая свою несуществующую вину, Ян мучительно вспоминал бы этот день, в деталях прокручивал его в голове, и думал, что он мог успеть, изменить все — если б знал, — но…
Но ночь кончалась бы, за окном светлело, рассеивался бы слоистый сизый дым, и все оставалось бы как прежде — как бы ни требовал воспаленный, измученный мозг все переиграть и изменить.
Вот такой судьбы, такой муки желал Миша Яну! Чтобы тот почувствовал свои ничтожность и беспомощность и маялся от этого всю жизнь…
Следующие несколько дней они провели вместе, обсуждая детали предстоящей страшной мести. Лиля все дни где-то пропадала и приходила под вечер, уставшая, с осунувшимся лицом и неизменно пьяная. Мишина мама не смела спросить ни кто эта девушка, так внезапно и нахально поселившаяся у них, ни когда прекратятся эти ночные бдения с сигаретами и крепкой выпивкой — когда опьянение от вина перестало заливать ее обиду и боль, Лиля стала приносить с собой водку, и пила ее страшно, прямо из горлышка, не закусывая и не морщась. Сначала алкоголь вроде как помогал ей забыться, она снова красочно описывала взрыв, уже ставший для нее чем-то вроде заветной мечты, но потом, когда ей надоедали эти беспощадные картины, рисующиеся в ее воображении. Она словно вспоминала что-то — или кого-то, — и принималась плакать, выть, кричать так, словно мука раздирала ее грудь. И Мише стоило больших усилий, чтобы унять ее, успокоить, убаюкать и уложить спать, всхлипывающую, растрепанную.
Решение возникло быстро. Лилька, сверкая полубезумными пьяными глазами, твердила одно «взорвутся», — и потрошила свою сумочку, вываливая на залитый спиртным стол сережки, золотые колечки — некоторые даже с крохотными бриллиантиками.
— Все продам, — горячо повторяла она, встряхивая развившимися, потускневшими от табачного дыма кудрями. — Но взрывное раздобуду! А там хоть тюрьма, хоть что!..
Она хотела подкинуть бомбу в машину Яна и Миша, усмиряя приступы ее гнева, когда она начинала метаться и кричать, шептал — да, да, так и будет. Но сам думал уже иначе. Соображать эта пьяная курица была не способна. Планировать? Тем более. Если раздобудет взрывчатку… если…
Нет, просто так эта сладкая парочка не отделается! Миша точно знал, что в тюрьму он не хочет, а значит… значит, надо Сашку украсть. Посадить ее на старой даче, а с Яна потребовать выкуп. И когда он примчится ее спасать и уже будет близок от цели, взорвать ее. Мишка потирал руки, как будто придумал что-то хорошее, жмурился, как сытый кот. На деньги, что он планировал получить в качестве выкупа у Яна, Мишка рассчитывал скрыться. Уехать куда-нибудь подальше. Значит, и просить надо много… Интересно, Ян может дать много?! Очень много?! И станет ли Ян платить, не пошлет ли к чертям подружку и ее похитителей? Тоже вопрос…
С утра Лилька просыпалась опухшая, отекшими дрожащими пальцами хватала бутылку и похмелялась делала пару глотков прямо из горлышка. Ее лицо — серое, изможденное многодневными пьянками, — было какое-то неживое, но глаза все так же оставались дикими, внимательными и страшными.
— Делом займись, — опохмелившись, говорила она сухо. — Почему я одна стараюсь?
— Я тоже что-то делаю, — огрызался Миша.
— Что-то, — усмехалась Лиля, и Мишка вспыхивал, чувствуя себя в очередной раз униженным, а свои старания — обесцененными.
— Я слежу за ними! — в своем голосе Миша слышал оправдывающиеся нотки. Лилька снова усмехнулась, но на сей раз промолчала, потому что это было правдой. Ей Мишка говорил, что подыскивает удобный момент, когда можно будет подложить незаметно взрывное устройство, но на деле…
На деле он изучал маршруты Яна и Саши от и до, старался увидеть хоть миг, когда она останется одна и когда можно будет выскочить из-за угла, схватить, зажать ей рот и утащить…
Получалось плохо.
Парочка всюду ходила неразлучно. В кафе, в кино вечером — всюду вдвоем, взявшись за руки, как юные влюбленные. И, кажется, Ян озаботился статусностью своей подруги намного раньше, чем думала Лиля. Прячась вечером за припорошенными снегом елями, Мишка видел как Ян усаживает свою драгоценную Сашу в авто — и на девушке в свете ночных фонарей темным дорогим мехом поблескивает красивая норковая шубка. В ушках поблескивали новые сережки, снег падал на красиво уложенные волосы. Мечта, а не девушка! В ее стройности, тонкости черт был какой-то особый аристократизм. Никаких пухлых губ, никаких запредельных форм. У Саши был и вкус, и голова на плечах, и поэтому она не превратилась в пластиковую разукрашенную куклу сразу же, как только Ян позволил ей воспользоваться его финансами… Интересно, с чего такая щедрость? Впрочем, ответ нашелся сам собой; следуя за парочкой словно тень, однажды Миша обнаружил, что стоит перед свадебным салоном, за стеклом которого Саша перед зеркалом вертится в чем-то невесомом, белом, а на груди ее поблескивает тот самый голубой камешек… Так, значит. Невеста. Вот так скоро — невеста.
Тихая мышка из бухгалтерии как-то вдруг превратилась в красивую, уверенную в себе женщину, и Мишка поймал себя на мысли, что теперь вот, приведи он ее домой, мама была бы к ней благосклонна и вряд ли мешала бы их отношениям. Такая — в дорогой шубке, в золотых украшениях, изысканно одетая, уверенная в себе, она не вызвала бы ни единого неодобрительного слова, ни одного косого взгляда в свою сторону. И, вероятно, когда они с Мишей закрылись бы в комнате, мама тайком, на цыпочках, чтобы они не услышали, прокрадывалась бы в прихожую, чтобы рассмотреть как следует блестящий мех шубки, фирму-изготовителя и примерить модные сапожки.
— Мою, — с мукой в голосе цедил Миша, в ярости стискивая кулаки, — ты же мою увел! На какую попало не позарился — мою, вон какую… вон…
Порой, наблюдая нежности Саши и Яна, их поцелуи украдкой, когда они думали, что их никто не видит и они одни в целом огромном заснеженном парке, Миша ловил себя на мысли, что он невольно представляет себя самого на месте Яна. Наблюдая, как тот ухаживает за девушкой, как они что-то тихо обсуждают, смеются, Миша представлял, что это он — такой солидный, модно и дорого одетый, — идет по зимнему парку, и это на его руку опирается красивая женщина, на которую оборачиваются посмотреть редкие прохожие. Иногда он увлекался и выныривал из своих мечтаний лишь тогда, когда вслух начинал говорить с далекой и чужой девушкой, — и смех его, и веселый рассказ, который он затевал, чтобы развлечь подружку, обрывались, когда он обнаруживал, что все так же стоит в раскисших ботинках в тени опоры моста, а гуляющая парочка ушла уже так далеко, что почти скрылась из виду.
И эта игра одновременно нравилась ему и пугала его. Он словно пытался влезть в чужую шкуру, прожить чужую жизнь, потому что своей-то не было, и это пугало до истерики, до паники. Но он словно заколдованный снова и снова шел, преследовал влюбленных, все так же прячась в тени, за деревьями, и раз за разом представлял себя на месте Яна. Пытался прожить его жизнь. Пытался ухватить хоть кусочек счастья, которого не пробовал никогда, надышаться потерянной радостью, наиграться, прежде чем …
Но вся эта затея со взрывом казалась ему невероятной, нереальной, невозможной долгое время. Игра в шпионов быстро отрезвила его; холод, подглядывание, плюс подозрительные взгляды других прохожих, замечающих его, выглядывающего из-за угла, вернули его к реальности. Этак завтра с ними и вправду что-нибудь случится, а обвинят его — потому что найдутся многочисленные свидетели. Да, мечты о мести и красивой жизни хороши, но они быстро таяли — вместе с призраком богатства, огромных денег, которые можно стряхнуть с Яна. И Миша, спеша домой, продрогший и голодный, ругал Лильку за то, что она заразила его одержимостью, пока однажды она не позвонила, застав его в подъезде — когда он почти поднялся на свой этаж.
Теперь ему приходилось ходить по лестнице — в лифт с ним никто не осмеливался заходить, кроме мужчин. А те смотрели враждебно и Миша съеживался, зажимался в угол, буквально кожей ощущая похрустывающее напряжение, плавающее в воздухе. Клеймо насильника крепко привязалось к нему, соседи смотрели на него с подозрением.
— Чего надо, — буркнул Миша в трубку. Раньше Лиля не звонила никогда, и сейчас черт знает, что взбрело в ее нетрезвую голову. Может, угодила снова за решетку, будет скулить и просить ее вызволить.
Но Лиля была трезва, ее голос — спокойный и какой-то мертвый, — был глух.
— Достала, — произнесла она одно лишь слово, и Миша почувствовал, что ноги его не держат, а нервы окатило адреналином, словно кипятком. Дрожа, как осиновый лист, он опустился на ступени, ероша волосы и лихорадочно соображая, что же теперь делать. Что, правда?! Все, что они задумали — правда?!
— Это точно… точно сработает?! — ошарашенно произнес Миша и Лилька гнусно засмеялась, развеивая все его сомнения и остатки тающей надежды на то, что все же удастся миновать, отделаться от убийства.
— Точно, — ответила она, отсмеявшись. — Фирма гарантирует.
— Ну них… себе, — пробормотал потрясенный Миша.
— Ты уже придумал, где это можно положить? — по-деловому строго спрашивала Лиля, и Миша снова едва не задохнулся, понимая, что девушка ухватила его за горло и подтаскивает к самому краю, и заставляет заглянуть туда, за край, где после смерти — ничего…
Миша сообразил быстро.
На смену адреналиновой атаке и паническому ужасу вдруг пришло ледяное спокойствие и он буквально услышал в своем воображении тиканье таймера, отсчитывающего секунды.
— Так, давай ко мне на дачу, — велел он. — Дома это хранить нельзя. Не телефонный разговор. Поняла?
Услышав в голосе Миши решимость, Лиля довольно хмыкнула.
— Отлично, — произнесла она голосом, полным удовлетворения.
— Когда будешь? — строго поинтересовался Миша. Теперь ему нужно было как можно скорее провернуть свой план, который был даже толком не оформлен, и существовал лишь в общих чертах. Какая разница, чего хочет эта вечно пьяная курица? Бомбу она раздобыла — ну надо же! Значит, свою миссию выполнила. Остается только воспользоваться плодами ее трудов, и здравствуй, теплое море Бали и Тайланд!
— Завтра утром подъеду, — сухо ответила Лиля и дала отбой.
Позабыв об усталости, чувствуя непривычный азарт, Миша сорвался с места и с топотом бросился вниз, вниз, поглядывая лихорадочно на часы.
Так, сейчас Саша еще на работе. Еще там. Лильку Ян уволил, вышвырнул прочь, и безопасники изъяли у нее пропуск, но он-то, Миша, все еще свой пропуск не сдал. Расчета не получил. Трудовая его все еще там, в конторе. Значит, пройти туда он все еще может. Имеет право. Вся эта слежка дала лишь одно: утащить Сашу возможно только с рабочего места. Тогда, когда она сидит в кабинете одна. Лишь в этот момент Ян не держит ее за руку и не склоняется над ней. Лишь тогда она беззащитна. Значит, это и предстоит сделать Мише.
— Прямо сейчас, — с диким, непонятным ликованием в голосе произнес он. — Сейчас или никогда!
Напрасно Миша думал, что на него в конторе с первых же шагов набросятся, будут задавать неудобные и неприятные вопросы, заглядывать с любопытством в глаза. Всего этого не последовало. Вахтер не оторвалась от своих кроссвордов, когда Миша приложил пропуск к считывающему устройству. В коридорах было немноголюдно — немного постояв в курилке, Миша переждал, когда в коридоре стихнет цокот чьих-то каблуков, и осторожно вышел из своего укрытия. Никого.
Путь до бухгалтерии он преодолел в пять прыжков, как ненормальный, как одержимый. Открыл рывком дверь, нырнул в слепящий свет и с удовольствием услышал вскрик, полный ужаса.
Саша, обернувшись и увидев его на пороге, даже подскочила, едва не уронив стул, и Миша, зловеще посмеиваясь, осторожно прикрыл за собой дверь.
— Что, не ожидала? — произнес Миша преувеличенно весело. От возбуждения его колотило, И Саша отступила, выставив перед собой стул, словно щит.
— Что тебе нужно? — стараясь придать своему голосу твердости, произнесла она. — Давно в камере не был?
Но ее деланая суровость не возымела действия, Миша лишь снова рассмеялся, наслаждаясь произведенным на девушку впечатлением.
— Я за тобой пришел, собирайся, — беспечно ответил он. Несмотря на то, что ему хотелось еще помучить ее и полнее насладиться ее ужасом, он все же понимал, что времени у него в обрез. В любой момент мог кто-нибудь зайти и разрушить весь его план. — Давай, собирайся!
— Никуда я с тобой не пойду, — зло выдохнула Саша. — И не надейся!
— Пойдешь! — в голосе Миши проскользнула лютая злоба, он шагнул к шкафу, распахнул дверцы, сорвал с вешалки легкую шубку. — Надевай, я сказал, или я вытащу тебя голой на улицу!
На миг эта мысль показалась ему очень привлекательной — выволочь девушку на мороз в одном легком платьице, в тонких капроновых чулках и туфлях. Связать ей руки за спиной скотчем, заклеить рот, чтобы никто не слышал ее испуганных криков. Открывая машину, толкнуть Сашу в снег, чтобы мелкие холодные иглы спились в ее теплую кожу, сковали тело болью. Да, так.
— Думаешь, долго ты протянешь в таком виде на улице? — Миша, издеваясь, указал на коротенькое платье-футляр.
— Что ты задумал? — выдохнула Саша, глядя в лицо негодяя расширившимися от ужаса зрачками. В этот момент казалось, что ее разноцветные глаза одинакового — черного, — цвета, так сильно расширились ее зрачки.
Миша гнусно хихикнул.
— Ты все правильно поняла, — пропел он неприятным, подлым голоском. — Я не стану тебя обманывать, ведь врать нехорошо. Я тебя украду; отвезу к себе на дачу, а у Яна потребую выкуп. И когда он мне его привезет, я тебя убью. Прямо на его глазах. Тебе, наверное, будет больно, но недолго. Не бойся. А вот ему… он сильно тебя любит?
— Да ты ненормальный! — выкрикнула Саша, и Миша одним прыжком оказался подле нее, его пальцы вцепились в ее горло, сжимая его до хрипа. Склоненное над Сашей лицо мужчины побагровело от животной злобы и отвратительно тряслось, на губах выступила пена, словно Мишу колотил эпилептический припадок, на лбу уродливо надулись вены, словно это она его душила, а не он.
— Ненормальный! — подтвердил он, с наслаждением всматриваясь в искаженное от ужаса лицо девушки. — Я — ненормальный. И все из-за тебя. Это ты виновата. Вы унизили меня, ты и твой Ян. И за это вам придется заплатить…
— Ты не получишь никаких денег! — прохрипела Саша, стараясь разжать его руки на своем горле.
— Не-ет, — протянул Миша, посмеиваясь, оглядывая девушку. — Думаю, получу.
Он отстранил Сашу от себя, оценивающе разглядывая ее, отмечая все — и дорогое платье, и новые украшения.
— На тебе цацок болтается тысяч на сто, — хихикнул он. — Так что все я получу.
Резким рывком он сорвал голубую подвеску с шеи девушки — цепочка, не выдержав рывка, лопнула, прочертив на коже девушки алую полосу, Саша вскрикнула от боли, и Миша швырнул ее любимое украшение на ее стол.
— Это чтобы он понял, что я не шучу, — пояснил Миша. — О, скотч. Кстати!
От сильной пощечины Саша едва не потеряла сознание, пошатнулась и едва не упала, но негодяй придержал ее, и она ткнулась коленями в пол, медленно приходя в себя. Липкая лента крепко стягивала ее запястья, скотч с противным звуком разматывался и связывал ей руки, и девушка вскрикнула, когда Миша грубо ухватил ее за подбородок, заставляя поднять лицо.
— Ротик, ротик, — командовал негодяй, залепляя рот девушки липкой прозрачной лентой.
Сашу бил озноб, она выглядела беспомощной и жалкой, и Миша вдруг ощутил противоестественное возбуждение, настолько сильное, что налившийся кровью член запульсировал болью.
— А может, развлечемся? — хрипло предложил он, расстегивая ширинку. Угадав его намерения, Саша протестующе замычала, забилась, пытаясь встать с колен, но Миша бесцеремонно толкнул ее, повалив на пол, задрал повыше платье, обнажая стыдливо стиснутые ноги.
— О, чулки, — одобрительно произнес он. — Молодец. Меньше возни.
— Девушку оставь, — негромкий голос у дверей показался Мише громче и ужаснее грохота неумолимо приближающегося поезда, и он на миг застыл, оглушенный мучительным стыдом оттого, что его застали вот так — со спущенными штанами.
Наспех приводя в порядок одежду, Миша обернулся. У дверей стоял Андрей, исподлобья глядя на насильника. Старый хитрый лис, учуял опасность… На миг Мише стало очень досадно оттого, что его вычислили и раскусили так легко, он в очередной раз ощутил себя дураком и ничтожеством и заскрипел зубами от бессилия и злости на самого себя — потому что никак не мог отделаться от этих уничижительных мыслей о себе…
— Ты что опять вытворяешь?! — прорычал начальник безопасности. — Ты нас тут за дураков держишь, да? Мы его ждем в отделе кадров за документами, а его нет и нет… ты что, думал — тебя тут не найдут? Ну все, рецидивист, кранты тебе.
Андрей поднял с пола рыдающую Сашу, усадил ее в офисное кресло, подцепил краешек скотча.
— Сейчас, сейчас, — уговаривал он. — Потерпите…
Машка, трясясь, отступал назад. По лбу его катился болезненный пот, возбуждение, не нашедшее выхода, жгло тело и мутило мысли. Как-то сама собой рука его опустилась в карман пальто, нащупала удобную, затертую до идеальной гладкости рукоять складного ножа, большой палец привычно скользнул по знакомой щербинке у кнопки, выкидывающей лезвие…
…тот самый нож, которым Пахомыч нарезал невкусные огурцы в автобусе…
С ревом Миша на летел на Андрея; обхватив его огромное тело своими тощими руками, он несколько раз вонзил лезвие в спину мужчины, с удовольствием, от зверского наслаждения закусывая губу. Он бил бы еще, если б руки вдруг не начали скользить по рукояти, а мужчина не начал заваливаться вперед, на забившуюся в истерике Сашу. Она смотрела на упавшего ей на колени Андрея — и голосила, голосила, словно сошла с ума.
— Заткнись! — грубо рявкнул он, вернув на место скотч, почти оторванный Андреем. На лице девушки осталось что-то алое, Миша поднял свою дрожащую руку, приблизил ее к близоруким глазам и понял, что все его пальцы перепачканы кровью. Он только что убил человека. Сильного, умного. Хитрого даже. Начальника безопасности. Вальнул. Он.
— Ну, дела… — пробормотал он.
Тело Андрея он просто столкнул с колен Саши, об ее платье грубо отер перепачканные в крови руки. Возбуждение покинуло его; на смену ему пришла чудовищная усталость, даже адреналин, переполнивший его кровь обжигающим ядом, уже не в состоянии был заставить его шевелиться быстрее. И на смену нервозности пришел странный покой и уверенность — словно Миша смотрел на все происходящее со стороны.
«Я не ничтожество. Я могу!»
Не обращая больше внимание на ужас девушки, на ее протестующие вопли, заглушенные полоской скотча, надежно запечатавшей ее рот, он отыскал в ее сумочке телефон, накинул на ее плечи шубку, рывком поднял Сашу из кресла и, ухватив под руку, потащил вслед за собой.
В коридоре цокот ее каблучков раздавался неуместной веселой дробью, потому что Саша упиралась, сопротивлялась, делала крохотные шажки, и Мише приходилось ее тащить волоком. Беспечная вахтерша не подняла головы и тогда, когда он вновь активировал свой пропуск. «Вот с кого с первого Ян спустит шкуру, — мелькнуло в голове у Миши. — Проворонила его подружку, дура старая!»
Затолкать Сашу в машину тоже удалось очень легко, она показалась Мише какой-то ослабевшей, сломленной, и он даже не заметил удары ее острых каблучков. Которые оставили на его ногах кровавые синяки.
Вероятно, сейчас поднимется шумиха. Найдут Андрея, просмотрят камеры, увидят кто и на чем увозит девушку. Но только черта с два они догонят и найдут. План, который когда-то казался невероятной и страшной сказкой, вдруг начал реализовываться и обретать реальные черты.
— Вы все мне заплатите, — спокойно бросил Миша, вслушиваясь в сдавленные рыдания Саши и неторопливо выруливая со стоянки.
* * *
Сашин телефон разрывался от звонков, но Миша не спешил отвечать.
Так же на удивление спокойно, неторопливо доехал он до дачи, по заснеженному участку протащил похищенную девушку, немало не заботясь, что ее ноги в офисных туфельках утопают в снегу, втащил ее в дом и швырнул на кровать.
Нетопленное помещение промерзло, и Сашу колотило, она поджимала промокшие ноги. Здесь им предстояло провести ночь, и Миша с неудовольствием подумал, что придется разжечь газовый котел — а значит, привлечь внимание соседей… а, все равно. Все равно…
Когда в доме стало немного теплее, он все же решил ответить на непрекращающиеся звонки. От множества вызовов телефон нагрелся, почти села батарея. В кармане шубки, где лежала трубка, было тепло, и Миша усмехнулся, подумав, что Ян согревает Сашу даже на расстоянии — вот таким странным способом, да…
— Слушаю, — негромко произнес он, ответив на вызов.
— Ты совсем свихнулся?
Голос Яна был на удивление спокойным, таким ясным и спокойным, словно Миша не преступление совершил, а принес ему неправильный отчет. От этого спокойствия Миша на миг потерялся, хватанул губами воздух, ощущая знакомый уже приступ паники и стыда, но в следующий момент уверенность вернулась к нему, и он, проглотив все неловкие слова оправданий, ответил уверенно и спокойно — тон в тон как Ян:
— Нет, наоборот — я чувствую, что сейчас на правильном пути. А что?
— Что ты хочешь? — Ян не стал читать нотаций, выяснять отношения, орать. Сразу перешел к делу.
— Вот молодец, сообразительный, — похвалил Миша. — Денег, конечно. Много денег. Наличными, разумеется.
— Сколько? — терпеливо спросил Ян.
— Миллион, — нахально ответил Мишка. — Долларов, разумеется же.
— Ты понимаешь, какая это сумма? — спросил Ян. — Ее невозможно просто так пойти и взять. Мне нужно заказать ее.
— Так закажи, — легко ответил Миша. — А до тех пор твоя драгоценность побудет у меня.
— Я должен убедиться, что с ней все в порядке, — так же спокойно и буднично произнес Ян и Миша усмехнулся.
— Да ты прям бизнесмен! Не волнуйся, я не попортил товар.
— Я должен убедиться, — повторил Ян твердо.
— Ну хорошо, хорошо, — согласился Миша и включил громкую связь. — Воркуйте, голубки. Только без глупостей мне тут! Или я ей горло перережу от уха до уха!
Он продемонстрировал перепуганной Саше нож, и она с ужасом рассмотрела на его светлом лезвии темную засохшую кровь.
— Все поняла? Только вякни мне лишнего!
— Саша?
Голос Яна был все так же спокоен, и всхлипывающая девушка поморщилась от боли, когда Миша рывком содрал скотч с ее лица.
— Ян… со мной все в порядке, — прошептала она, глотая слезы.
— Умница, — похвалил Ян. — У тебя ничего не болит? Тебе удобно? Сможешь меня дождаться?
— Да, — шепнула Саша, стараясь, чтобы он не услышал ее слез. — Все хорошо.
— Не плачь, — сказал Ян. — Завтра все окончится.
— Да, — тихо ответила Саша.
Завтра все окончится. Завтра Ян привезет деньги, а этот ненормальный убьет ее. На глазах Яна. От этой мысли темнело в глазах, до боли хотелось выть от ужаса и отчаяния, но Саша держалась. Ей не хотелось, чтобы Ян запомнил ее такой — бьющейся в истерике, раскисшей…
— Я хочу, чтоб ты знал, — шепнула Саша, — что очень люблю тебя. И не жалею. Даже сейчас.
— Я тоже люблю тебя, — ответил Ян. Голос его дрогнул, смягчился. — И жалею только о том, что ею ему не свернул. Я сделаю все, чтобы все было хорошо. Слышишь?
— Слышу, — ответила Саша. Слезы текли по ее щекам, и она думала о том, что в последний раз слышит его голос. — Слышу…
— Ну все, все, — Миша грубо оттолкнул ее от телефона, — убедился? Все у нас тут хорошо. Завтра как соберешь деньги, позвонишь мне. И давай без глупостей — или я выпущу ей кишки. Как твоему холую. Понял?
*******
Ночь прошла быстро; Миша спал урывками, видя то ли сны, то ли бред. Лоб его горел, ладони же напротив были ледяными, Миша никак не мог согреться несмотря на то, что сидел у батареи. Озноб бил его и когда Миша закрывал глаза, ему казалось, что все вокруг раскачивается, сжимается, то ли пережевывая его, то ли стараясь выплюнуть.
«Бред, — подумал он. — Заболел. Ладно, с этим потом. Приеду домой и мама заварит мне чаю…»
Однако следующей мыслью была та, которая говорила — не будет больше никакой мамы с ее заботой, и чая ее тоже не будет. Прошлого больше нет, все ушло. Более того — он сам уничтожил его, несколькими ударами ножа, пронзившими тело безопасника, убил всех знакомых, друзей, весь свой мир. Все. Вместо привычной жизни — черная дыра и пустота.
К утру выпал снег, припорошив следы на участке. В десять часов явилась Лилька — возбужденная, радостная, раз в кои-то веки не пьяная. Ее свежее лицо чуть покраснело от мороза, глаза сверкали, и она напоминала себя прежнюю — озорную, красивую, веселую.
— Достала! — с порога завопила она, и Саша, вздрогнув, проснулась. Под утро ей удалось забыться неглубоким сном, перегруженный эмоциями мозг просто не выдержал и подарил ей несколько часов отдыха. — Кто молодец? Я молодец! Дороги перекрыты, говорят, снежные заносы, техника не справляется, но я прорвалась!
— Тихо ты, не ори! — цыкнул на нее Миша, и Лиля осеклась, заметив лежащую на кровати Сашу со связанными руками.
— Это… это что еще такое?! — ошарашенно произнесла Лиля, разглядывая бывшую подругу. — Ты зачем ее сюда притащил?!
— Планы поменялись, — жестко ответил Миша. — Я передумал.
— Что значит — передумал?! — взвилась Лиля, мгновенно окрысившись. — Я тут что, в бирюльки с тобой играю?!
— Я передумал, — повысив голос, повторил Миша. — Умрет она одна. У него на глазах. Хочешь, чтобы твой Ян страдал, мучился? Чтоб превратился в такую же жалкую пьянчугу, как ты?
— Что?! — заорала Лиля, накинувшись на подельника с кулаками, но Миша легко скрутил ее руки и отпихнул девушку от себя.
— Ничего, — сухо ответил он, — глядя, как Лиля ворочается на полу. Она упала неудобно, подвернув ногу, но боль не смогла заставить ее расплакаться, потому что ее злость была сильнее боли. — На себя посмотри, во что ты превратилась. Смотреть противно. Вот и я хочу увидеть Яна таким. Как он будет пускать сопли и пить.
— Ах ты, сволочь, — прошипела Лиля, зло сверкая глазами. — Ты меня использовал…
— Если сама не умеешь пользоваться головой, — зло ответил Миша, — то это сделает кто-нибудь другой. Ну? Давай сюда, я установлю бомбу.
Девушка стрельнула глазами в сторону своей сумочки. Та, тяжелая, распухшая, лежала на стол, и Мише и в голову не пришло, что для дамской сумки она слишком велика. Признаться, что бомба тут? Отдать ее своими руками этому аферисту? Позволить ему воспользоваться ее усилиями, провернуть все так, как он хочет? Да прямо сейчас!
— Она у меня в машине, — рыкнула Лиля. Порывшись в кармане, вытащила маленький пульт, похожий на пульт управления игрушечной машиной. — Держи, террорист…
Она с ненавистью запустила в Мишу пультом, но тот ловко поймал его, даже присев от страха — и Лиля рассмеялась, наблюдая за ним.
— С ума сошла?! Хочешь устроить взрыв раньше времени?!
— Там предохранитель есть, трусливое чмо!
Миша осторожно поднес устройство к глазам, погладил его почти с нежностью.
— Вы у меня все получите, — прошептал он мечтательно.
— Получили, как же, — не унималась Лилька, насмешливо фыркая.
Миша беспечно пожал плечами.
— Один такой заработал по полной, — хорохорясь, произнес он. — Надеюсь, на небесах ему зачтется все, и прием будет торжественным.
— Что? — не поняла Лиля. — Ты о чем?
— Безопасник вчера тоже думал, что не получит, — гнусно усмехнулся Миша. — А еще начальник охраны!..
Лиле показалось, что сердце ее остановилось, кровь отлила от мгновенно побелевшего лица.
— Что ты натворил? — хрипло произнесла она, и Миша рассмеялся, глядя в ее перепуганное, помертвевшее лицо.
— Да подрезал я твоего безопасника. Совсем. Что, жалко? Яновского холуя жалко?
«Андрей, прости!»
Лиле показалось, что пол под ней растворился, исчез, и она падает, падает в бездну, стремительно летит вниз, ожидая рвущей боли от удара о самое дно. Дно отчаяния.
— За что!? — выдохнула она, чувствуя, как закипают слезы. Единственный человек, который относился к ней по-человечески! В глубине души Лиля все еще надеялась, что когда все это кончится… когда безумие, бушующее в крови, затапливающее пламенем разум, утихнет, пройдет, затянутся раны на сердце, она все же подойдет к нему… найдет в себе смелости и силы признаться и сказать ему в глаза, что наговорила лишнего сгоряча. Два таких желанных и простых слова — «прости меня», она уже готова была сказать их, и еще — «давай попробуем все сначала?» Они уже долго вертелись у нее в мыслях, эти простые слова, и лишь отчаянное глупое упрямство заставляло ее делать то, что она вытворяла. Андрей, прости, прости!..
Теперь всебыло кончено. Лиля чувствовала, что уже ничего не изменится, легче не станет, а только больнее и больнее с каждым днем. Потому что теперь кровь Андрея на ее руках. Пусть косвенно, но она виновата. Она. Она это начала.
— Сам виноват, — хорохорясь, ответил Мишка. — Под руку подвернулся.
На постели заплакала, забилась Саша, и Лиля перевела на нее взгляд безумных глаз.
«Андрей, прости!»
Меж тем на столе завозился, завибрировал телефон, и Миша, ожидающий звонка Яна, ухватил трубку, отвернулся от девушек, словно не желая чтобы они слышали, о чем он будет говорить.
Наверное, подспудно боялся, что Ян начнет над ним насмехаться. Так и не избавился от комплекса ничтожества…
С трудом поднявшись, двигаясь как можно бесшумно, Лиля скользнула к Саше и, вытащив из волос шпильку, принялась ею тыкать в скотч, стягивающий руки Саши, натянутый меж запястьями, прорывая его.
— Сейчас я его отвлеку, — зашептала Лиля. По щекам ее текли слезы, но она словно не замечала этого. Судорожно вздрагивая как от нестерпимой боли, она зажмурилась на секунду, но в следующий миг продолжила освобождать руки Саши. — А ты быстро выбежишь и сядешь в мою машину… не бойся. Бомбы там нет. Она на столе лежит, в моей сумке. Но, кажется, этот мудень ее не заметил. Прости меня; за все прости.
Саша молчала, глядя как Лиля с остервенением терзает скотч.
— Я его задержу, — повторила Лиля. Ее серые глаза смотрели прямо, в глубине их плавала тоска. — И еще раз — прости. Я…
Она не договорила, отпрянула от Саши, зажимая рот руками, дрожа от сдерживаемых рыданий.
Мишка тем временем вел себя как-то странно, и Лиля, отерев мокрые щеки, обернулась к нему. Самоуверенный, нахальный, он вдруг превратился в забитого, испуганного, как ребенок.
— Ты же трус, — услышала Лиля уверенный голос Яна. — Если ты хоть пальцем ее тронешь, я тебя голыми руками порву, и мне ничего не сделают. Я тебе по очереди все пальцы отломлю, покрошу все зубы, а они будут стоять и смотреть. Понял? Так что выйди и посмотри мне в глаза.
— Нашли? — беспечно произнесла Лиля, глядя в перепуганные глаза Миши, закуривая сигарету. Какая сладкая сигарета! Выпуская из губ дым, Лиля подумала, что в жизни много приятных моментов, которые человек не цени лишь потому, что они обычны, они повторяются каждый день, и он точно знает, что будут еще и еще такие же точно… — А ты что, думал — хорошо спрятался? Хорошая идея с этим похищением? Мудень! Это, значит, они перекрыли дороги… тебя ловят. Все, не выберешься. Убийство у тебя уже есть, похищение… на зоне будешь уважаемым человеком, если, конечно, не придавят в СИЗО за попытку изнасилования. Миша, ты крепко вляпался!
Она откинула голову, прикрыла глаза, наслаждаясь последними минутами покоя.
— Что делать-то?! — засипел Мишка, прижимая трубку к груди. Лиля, не открывая глаз, пожала плечами:
— Мне почем знать? Ты заварил эту кашу. Ты и выпутывайся.
Мишка выглянул из окна, прячась за занавеской. На дороге, хорошо видный со всех сторон, стоял Ян. Удивительно, но, кажется, он все же принес деньги — у его ног лежала сумка. Значит, собирался выкупать? Лиля усмехнулась, подумав, что Ян почуял слабину в голосе Мишки и тут же вцепился в него, как бойцовский пес. Вот уж кому действительно палец в рот не клади…
Хлопнула входная дверь, и Мишка подскочил, как ужаленный, глядя, как по снежному покрывалу бежит Саша, спотыкаясь босыми ногами о замерзшие кочки.
— Удрала! — взвыл он, дернувшись за ней, но Лиля удержала его, лишь положив руку на его плечо.
— Быстрее! — в его руках очутилась заветная кнопка, и Миша услышал, как громко, задыхаясь от ужаса, дышит Лиля. — Сейчас она будет рядом с моей машиной! Отомсти, как хотел! Вон же Ян стоит! Давай! Давай!
Она почти выла, задыхаясь, и Мишка ухватил эту кнопку, сорвал предохранитель.
«Господи, страшно-то как! — подумала Лиля, усаживаясь на стол. — Взорвется прямо у меня за спиной… Мгновенно… господи, страшно-то как!»
Словно обезумевший, Мишка нажал на яркую пластмассовую кнопку, и Лиля, не выдержав, завопила:
— Андрей, прости-и-и!
— Сука… — выдохнул Миша, оборачиваясь, и пламя красным шаром рвануло ему в лицо, разрывая все на своем пути.
А по снежному покрывалу бежала Саша, и навстречу ей — Ян, оставив на дороги принесенную с собой сумку с деньгами.