Глава 28. Саша

Самолёт гудел однотонно, будто перед бурей. Его трясло, меня внутри не меньше. Нервы давали сбой, я держался из последних сил.

Я сидел у иллюминатора, смотрел на облака и впервые за долгое время ощущал… страх. Страх был в каждой моей клетке.

Не за себя, а за то, что будет после.

Меня ждал Мюнхен. Клиника, о которой говорили как о последнем шансе. Врачи обещали чудеса, но между строк читалось совсем другое. Более страшное и разрушительное.

«Ты можешь никогда больше не встать на ноги! Сердце может не выдержать.»

Но я всё равно летел. Потому что должен попробовать. Потому что Ева должна увидеть меня стоящим. Не в кресле, не в постели, не сломанным. А живым. Настоящим. Тем, кого она когда-то любила.

Я хотел доказать себе, что не сломался. Хотел дать нам шанс. Себе шанс — всё исправить.

Когда мы приземлились, меня встретил доктор Шульц, высокий, седой мужчина с усталыми глазами.

Он говорил с отцом, а я не слушал. Я смотрел в окно, где сквозь дождь пробивалось солнце, и думал, что будь Ева рядом, она бы сказала, что это хороший знак.

Операция длилась семь часов. Семь часов ада, для моей семьи. Для меня обычный сон, из которого я просто вернулся живым. Я очнулся под глухие звуки аппаратов и запах антисептика. Сказать, что было больно — ничего не сказать. Боль выжигала изнутри, ломала на части. Но я цеплялся за воздух, за мысли, за Еву. Я знал, что чувствовать боль — это хорошо. Потому что значит, я живой.

Первые дни я не мог даже шевелиться. Главврач утверждал, что всё ок и идёт по плану.

А я злился. Психовал. Не мог быть в неведении. Мне казалось, что они от меня скрывают правду. Тянут время. Врут намеренно.

— По какому, мать его, плану?! Я не чувствую ног! — говорил я Диане. Только ей показывал свою слабую сторону. Она вынянчила меня. С такого дерьма доставала и прикрывала перед отцом, что знала мои все слабые и сильные стороны. Она мой родной брат, только в юбке.

Меня трясло от бессилия, злости, страха.

А потом... в одно утро, когда мне снился очередной кошмар, я резко проснулся и автоматом дёрнул ногой. Даже не сразу понял, что она пошевелилась. Потому что во сне я бегал, и в реальности... Рефлексы вернулись. Чувствительность. Способность шевелить пальцами.

Но самое сложное ждало впереди, когда началось восстановление. Слово красивое, будто обещает что-то светлое. На деле — ад.

Каждое утро превращалось в бой. Учился сидеть. Учился стоять. Учился заново ходить. Я стискивал челюсть, кусал щёку в кровь, но не позволял себе сдаваться.

Больше месяца я был с семьёй в Германии. А потом вернулся домой продолжать реабилитацию. Путь предстоял долгий, но я не сдамся.

Я скучал... Я так сильно тосковал за своей золотовлаской, что нутро выворачивало. Документы с подписью о разводе пришли уже после операции. Я понимал, что причинил ей боль... Снова. Но это было единственно правильное решение. Будь она рядом, я бы не встал на ноги. Потому что корил бы себя и считал это Божьим наказанием. Карой за предательство.

А сейчас... Я всё сделаю, чтобы полностью восстановиться, и поехать к ней. Пусть злится, лишь бы не ненавидела. Потому что последнего я не переживу.

По возвращении Вита снова стала мне помогать. Такая вся спокойная, внимательная, заботливая, но... чужая. Она не Ева и никогда стать ей не могла.

Да и после того, как я вспомнил всё, я не мог позволить себе касаться другой девушки. И пусть мы с Евой уже в разводе, я всё равно храню надежду на её прощение. Маленький, но шанс есть.

Но Вита словно не замечала моего равнодушия. Она всё так же нагло приезжала ко мне домой. Ходила на тренировки. Готовила ужины и даже оставалась ночевать. Для меня она стала подругой. Человеком, который понимает, как мне сложно бороться с собственными демонами. Как я ненавидел себя за каждый провал. За то, что не получалось с первого раза. За то, что нужно много времени на восстановление.

И Вита всё это отлично понимала, так как работала с такими, как я. Но я видел — она ждёт большего. Смотрела слишком долго. Дотрагивалась слишком мягко.

А я…

Я не мог.

— Вита, — сказал я однажды, когда она помогала мне делать шаги вдоль перекладины. — Не надо так.

— Как «так»? — притворно удивилась.

— Как будто я твой. Мы только друзья.

— Я просто хочу, чтобы тебе было легче, — с лёгким смешком отвечала она. — Ну и корона у тебя, Лисицкий. Думаешь, прямо все девушки умирают за тобой. Придержи бразды.

Месяцы тянулись как вечность. Врачи говорили — «вы делаете успехи». А я видел в зеркале просто живой труп, который учится ходить.

Я срывался. Орал. Швырял трость. Ненавидел мир, себя, ту аварию, тот день… Свою несдержанность. Ведь надо было просто дождаться сестру. И всё бы было по-другому. Но я так не хотел её отпускать. А сейчас...

Скучаю...

И всё время — скучаю. До боли. До тошноты. До безумия.

Она не покидала меня, даже во сне. Снилась постоянно. То смеющаяся, то плачущая, то уходящая прочь, снова и снова. Я просыпался в поту, сжимая кулаки, и шептал:

— Прости.

Ровно девять месяцев понадобилось мне, чтобы собрать себя по кускам. Чтобы заново научиться стоять. Чтобы шаг за шагом, через боль, снова почувствовать землю под ногами.

И вот теперь я стою в аэропорту, с билетом в руках и сердцем, которое вот-вот вырвется наружу. Меня ждёт Нью-Йорк.

Ждёт?

Или я тешу себя иллюзией, что могу заслужить её прощения? Что, несмотря на предательство, она будет меня ждать? Будь я на её месте, ждал бы ли я?

Ох! Ждал! Но я не могу судить её. Не могу обвинять. Сам сделал всё, чтобы уничтожить — нас!

Потому что у Евы сейчас другая жизнь. Где нет старых друзей. Где нет родных. И где я, возможно, всего лишь призрак из прошлого.

Всю дорогу я не сомкнул глаз. Смотрел в окно, вспоминал, как она смеялась, как морщила нос, когда злилась.

Как в ту последнюю ночь перед всем этим кошмаром прижималась ко мне, шептала: «Только не отпускай». А я ведь отпустил. Позволил ей уйти. Не сдержал слова. Как и она не сдержала своё... Обещала же верить, несмотря ни на что.

Мы оба совершили ошибки. Каждый заплатил за неё сполна. Но ведь можно всё исправить? Можно ведь?

В телефоне открываю её профиль. Там аватарка, без имени, без лица. Просто картинка — белая, как чистый холст. Она не знает, что это я. Не знает, что каждый её пост я читаю до последней точки. Что каждое фото прожигает меня изнутри, будто иголкой по сердцу. Что в каждый эфир не дышу, когда она что-то рассказывает подписчикам. Собранная такая. Сдержанная. Но живая. Моя...

Ни одного фото с парнем. От одного упоминания о нём. И это даёт надежду. Маленькую... Но даёт.

Я тут лишь для того, чтобы увидеть её по-настоящему. Дышать одним воздухом. И молить о шансе. Одном единственном...

Когда свет погас, а зал замер в ожидании, у меня перехватило дыхание. Я не видел других моделей. Хотя они мелькали картинками перед глазами. Я ждал только её.

И когда она вышла из темноты, я забыл, как дышать. Шаг — мягкий, уверенный. Плечи расправлены. Голова гордо поднята. На ней лёгкое платье, струящееся при каждом движении, как морская волна.

Моя Ева.

Сердце режет, горло сжимает, но я счастлив. Потому что она смогла. Она стала тем, кем всегда мечтала быть. Я не сломал её. Она выстояла.

Моя сильная девочка!

Я помню тот день, когда она дрожала перед камерой, когда боялась взгляда, света, своего отражения. Я просил её верить в себя. И она поверила.

После показа зал взорвался аплодисментами. Я стоял в глубине, в тени, с букетом белых роз. Почему белые? Потому что белый — это начало нового. Нашего нового.

Я ждал. Нервно теребил ствол цветов, то и дело натыкаясь на шипы. Но это отвлекало от желания бежать к ней прямо сейчас. И это «стоять на месте» давалось с огромным трудом, но я стоял. Я ждал этой встречи девять месяцев. Пусть из них — три, неосознанно. Забыв её. Но я ждал. Я пробудился. Я выздоровел. Я готов снова покорять её. Лишь бы ей это было нужно так же, как и мне.

Когда Ева вышла с другими девочками, я ловил каждый её вздох. На секунду она замерла. Прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Её грудь колыхалась под одеждой, то и дело вбирая и выпуская из себя воздух.

Это мгновение было наше. Она словно почувствовала меня. Резко открыв глаза, она суматошно начала двигать головой в поисках кого-то. Я улыбнулся. Это наше притяжение не отнять. Мы чувствовали, чувствуем и будем чувствовать друг друга. Я тоже перевёл дыхание и собрался идти к своей любимой. Девушке, без которой я не смогу жить. Но прежде чем я успел сделать шаг, к ней подошёл он.

Антон.

Я узнал его сразу. Нельзя забыть парня, к которому ты безумно ревновал свою девочку. Та же уверенность, та же ухмылка, тот же взгляд, в котором когда-то я видел соперника.

Он держал в руках огромный букет красных роз. Я не дышал... Но в то же время не мог оторвать от него взгляда. Мысли метались в голове, разрывая мозг на части.

Что он тут делает?

Что он тут делает?

Что?!

Антон подошёл к Еве очень близко. По-хозяйски положил руку на бедро, и она резко к нему повернулась. На секунду мне показалось, что она была разочарована, что это он.

Но мне действительно показалось.

Её губы расплылись в улыбке, а его губы... Он наклонился и поцеловал её. Легко. Нежно. Но так, будто имел на это право.

А она…

Не оттолкнула.

Не отвернулась.

Только что-то шепнула ему на ухо. И он рассмеялся.

В этот миг время остановилось. Гул людей исчез. Люди исчезли. Остались только я, холодная стена за спиной и руки, которые больше не знали, куда деть этот чёртов букет.

Я стоял, как идиот, в тени, наблюдая, как она улыбается — не мне. И понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно.

Я слишком долго молчал. Слишком долго ждал, вспоминал, лечил себя. Я думал о собственной гордости дольше, чем следовало. Надо было ползти к ней. Надо было признаться в собственной никчемности. В том, что забыл и не мог ходить.

Надо было признаться, что я не всемогущий. Что тоже могу быть слабым. И пусть я клялся в тот день, когда Катя выбрала Эльдара, что больше никогда не буду слабым. Что больше никогда меня не увидят растоптанным и сломленным. Увы, эта клятва сыграла против меня.

Я сам себя в этот раз уничтожил.

Я повернулся и вышел. На улице пахло дождём и мокрым асфальтом. Я бросил букет роз в мусорный бак и пошёл прочь.

Не оглядываясь.

Пусть будет счастлива. Даже если не со мной.

Просто пусть будет счастлива!!!

Она заслужила, после того, что я сделал с ней.

А я?

Да плевать, что будет со мной!