Глава 29. Саша

Жизнь текла своей чередой. Мир вокруг меня жил, земля крутилась вокруг своей оси, и только я застыл на месте.

Хотя, смотря как на это посмотреть.

Я тоже жил. В каком-то сером мире, где не было проблеска света и ярких цветов. Всё было однообразно и пусто. Но я жил. Я двигался, ходил, даже бегал... Что давалось крайне сложно, но я всё равно это делал.

Потому что пока ты чувствуешь боль — ты жив.

По возвращению я серьёзно занялся фотографией и своими рисунками. Я искал в людях искру. Искренность. Жизнь. Счастье. Всё то, что раньше я видел в ней. Вот только, делая кадр за кадром, я видел пустые взгляды. Боль. Ненависть. Одержимость. Страх. Одиночество. И совсем нечасто встречалась любовь. Она была редкой изюминкой кадра. Чаще она проявлялась в опущенном взгляде девушки. Или её подрагивающих ресницах. Скромной улыбке. Или в касании к лицу. Это было мило, невинно, но по-настоящему чутко.

Я, как одержимый, заполнял свою жизнь чужими кадрами, чтобы забыть её. Но не выходило. Хотя я и старался отпустить.

По возвращению Вита активнее начала врываться в мою жизнь, а я... просто перестал ей сопротивляться. Я не искал любви. Больше не искал...

Потому что невозможно найти то, что навсегда приросло к тебе. Ты не потерял её. Не выбросил. Ты прирос. Насмерть. Пусть это и была обычная камера, которая создана для двоих.

У нас с Витой начались отношения. Она заслужила их. Долго ждала. Помогала. Поддерживала. Дать ей себя — это самое меньшее, что я мог. Поцелуи, секс, отдых, встречи, тренировки. Она просила — я давал. Но это было... Это было моей ценой.

Моей горькой ценой утраты любимой женщины.

Я сделал выбор — неправильный. За что и поплатился. И свой каждый день я платил цену за это сполна.

За два месяца отношений я, казалось, свыкся с её постоянным контролем и желанием всегда и везде быть со мной. С постоянными смс и звонками. С приходами в студию во время моей работы. Меня это жутко бесило и раздражало. Я терпеть не мог, когда без спроса врываются в моё пространство. Мы ссорились из-за этого. Часто. Но, кажись, у Виты была своя цель и своя точка зрения по этому поводу. И она не слышала меня. И не слушала.

И тогда я уходил. Прятался от всех в своём собственном мире. Там, где царила одна женщина. Там, где Ева была центром моего мира.

Я мог по несколько дней быть в маяке. Безвылазно. Мне не хотелось оттуда уходить. Я не мог отказаться от неё тут... Хотя в реальности — отказался. И тогда я садился на мотоцикл. Летал по набережной, ездил в леса, горы, одиночные трассы... Близкие не знали, что я вернулся к своему железному другу. Нельзя. Это была бы масштабная катастрофа, где мне пришлось бы выслушать всё семейство.

И так проходил день за днём. Неделя за неделей. Моя борьба с самим собой. Пока однажды... в самый обычный вечер я не увидел её в холле ресторана.

Год.

Ровно год я не видел её так близко. Не дышал ароматом, который я уловил мгновенно.

Клянусь, мне хотелось закрыть глаза и раствориться в этом самом моменте.

Клянусь, мне не хотелось врать. Но портить её жизнь своей, никому не нужной, правдой — я не хотел.

Клянусь, больше всего на свете, мне хотелось вырвать её из его рук.

Но я продолжал играть роль — одного актёра. Где театр — моя жизнь. А люди — пустые пешки. И только она — моя королева, стоит передо мной сейчас.

А потом я коснулся её руки — и весь мой мир иллюзии рухнул. Ни хрена я не актёр. Ни хрена я не живой. Ни хрена я не могу дышать. Но я всё так же разговаривал, улыбался и слушал её голос. В том ресторане включилась моя светлая и в то же время тёмная сторона.

Первая всячески пыталась быть правильной и не сказать лишнего. Отпустить свою любовь, дать ей право выбора — именно то, чего я лишил её в первый раз. Вторая — хотела сжать руки на шее у Антона и не отпускать, пока он не начнёт хрипеть. А потом, как в первый раз, похитить принцессу и увести с собой. Закрыть нас на десять замков и не выпускать в мир, в котором больше нет НАС.

Когда они ушли из ресторана, я сказал Вите самостоятельно отправить Еве приглашение, а сам уехал по делам.

Но вместо всех дел на свете я отправился к дому её родителей и смотрел на окна её комнаты. Сколько раз я сидел тут, в ожидании или надежде, что свет снова там загорится. Но тогда это была фантазия, сейчас — реальность.

После я поехал на маяк, где провёл всю ночь. Я не сомкнул глаз. Не мог. Когда она перед глазами, а в лёгких её аромат, сон кажется невозможным. Сняв со стены три картины, которые я не хотел показывать миру, я аккуратно запечатал их. Если она придёт, я хочу, чтобы увидела их. Потому что это МЫ. Потому что это отражение жило во мне, когда я не помнил.

Я еле дождался вечера. Верил, что придёт. Даже чувствовал. Слово себе дал, что если она не придёт на выставку — отпущу. А пока... пока ещё боролся сам с собой. Каждое мгновение ловил себя на мысли, что хочу рассказать ей правду. Что дальше жить во лжи невыносимо. Задыхаюсь. Умираю.

И когда она вошла, я сразу это почувствовал. Пусть и стоял спиной. Потому что в районе солнечного сплетения неожиданно начало гореть. Невидимые нити, что соединяли наши души, загорелись. Я резко обернулся.

Ева стояла в каких-то паре метрах от меня — живая, настоящая. Не призрак, не память, не картинка, которую я рисовал сотни раз в своих бессонных ночах. Настоящая. И я не знал — дышать или наконец-то задохнуться.

Свет в галерее резал глаза, шум голосов тонул в моих ушах, и только она — центр моего хаоса, единственная точка, где я мог зацепиться за реальность.

Я видел, как дрожали её пальцы, как едва заметно подрагивали ресницы. Она не играла. Не притворялась. Эта боль на её лице была настоящей.

И я чувствовал — всё это из-за меня. Она не простила. Не смогла отпустить боль и простить моё предательство. И это тормозило. Не давало права ворошить её раны и скрывать снова вены по живому. Мы можем не выдержать. Да ладно мы... Она главное. Она...

Когда я рисовал эти картины, я не помнил её. Но руки, чёрт возьми, помнили. Пальцы, кожа, тело — они всё помнили. И когда я рисовал, я не выдумывал. Я будто копал в глубине себя и оттуда вытаскивал каждую деталь. Её изгиб, родинку, ту особую линию плеча, когда она чуть склоняет голову. Я писал её из памяти сердца, а не разума.

Проклятие и спасение в одном лице.

А потом она едва не упала — и у меня внутри всё оборвалось. Это было, как в тот день… Только на этот раз я успел. Успел подхватить.

Тёплая талия под рукой, дрожащий вдох у самого уха, запах её духов, от которого у меня всегда кружилась голова. На секунду я позволил себе просто держать её.

Чувствовать.

Дышать ею.

А потом вспомнил — нельзя.

Не имею права.

Не после всего.

Но, чёрт возьми, как же тяжело было отпустить.

Я делал это тысячу раз — мысленно, физически, морально. Каждый день, сжимая кулаки, я убеждал себя, что забыл. Но стоило одному прикосновению — и все стены рухнули.

Все эти месяцы — боль, лечение, реабилитация, Вита, фотографии — всё это прах.

Она — моя единственная реальность.

Когда она сказала, что хочет ту картину... ту самую, где зверь держит женщину, я не сразу смог ответить.

Горло пересохло.

Почему именно её? Зачем ей эта боль и наша любовь на картине, раз она счастлива с другим?!

А вдруг нет... Вдруг несчастлива?!

Потому что эта работа — не просто полотно, и это можно было почувствовать только сердцем.

Это — мы.

Моя исповедь.

Моё наказание.

Моё признание в любви, спрятанное в линиях графита и тени.

Я не мог ей отказать. Не имел права. Если бы она просила отдать своё сердце и свою жизнь — я даже на секунду не задумался бы. Пусть только попросит.

Возвращение Виты — как ведро холодной воды на голову. Как всегда — не вовремя, не к месту, но закономерно.

Она разрушила тот хрупкий момент, в котором мы с Евой едва касались грани чего-то слишком настоящего.

Она говорила, а я почти не слышал. Потому что всё внимание было на Еве. Как она опускает глаза. Как напрягается её подбородок, чтобы не дрогнуть. Как делает шаг назад.

Как будто каждый сантиметр между нами — это расстояние, выстроенное из боли.

Я не удержал её тогда. Не имел права. Но, когда она поблагодарила и собралась уйти, я... не смог отпустить.

Пальцы сами нашли её руку.

Тёплую, хрупкую, дрожащую.

— Ты придёшь на фотосессию? — спрашиваю, хотя сам ненавижу этот вопрос. Потому что он выдаёт меня с головой.

Потому что в нём — всё.

Моя надежда. Моя жажда увидеть её снова.

Мой страх, что если она скажет «нет», я снова останусь в пустоте. Она смотрит на меня. И этот взгляд — как нож. Не злой, не холодный — просто настоящий. В нём — всё то, что между нами так и не умерло.

Всё, что мы пытались забыть.

И всё, что, несмотря ни на что, живёт.

Я вижу, как она колеблется. Как борется сама с собой.

Я хочу сказать ей, что не будет больно.

Что просто хочу увидеть её в объективе.

Что мне нужно поймать тот свет, который я потерял.

Но не говорю. Потому что это будет ложью. Будет больно. Будет невыносимо.

Пока она думает, я чувствую, как снова наполняюсь этим сумасшедшим ощущением — будто всё начинается заново.

И если она скажет «да» — я, возможно, не выживу. Но если скажет «нет» — точно умру.

Но если она всё-таки скажет «да», я её больше не отпущу. Пусть только откроет свою душу мне снова. Я увижу её настоящую — и тогда во всём признаюсь.

Скажу, что больше жить без неё не могу. И будь что будет.