Глава 23

Карета остановилась у подножия перевала, там, где дорога упиралась в скальную стену и резко сужалась до узкой тропы, петляющей между валунами. Самым опасным здесь был узкий открытый участок, со стороны обрыва ничем не защищённый. Именно поэтому нам нужно будет преодолеть его пешком, так как от страха лошади могли понести и вместе с каретой кануть в лету.

Здесь, в укрытии от ветра, стояло несколько грубых каменных столбов, обозначавших начало перевала. На одном из них были выбиты руны, и я задержалась, внимательно рассматривая их.

– Что здесь написано?

– «Путник, помни о камне», – перевёл Торбранд. – Это предупреждение о том, что тропа ненадёжная, и камни могут уйти из-под ног.

– Звучит жизнерадостно.

– Это самая короткая дорога к землям Эйнара. Безопасный путь есть, и он идёт через долину, в обход, но это два полных дня пути, а зачастую и все три. Преодолев перевал, мы доберёмся уже к вечеру. Тропа слишком узкая, а вот там, дальше, за поворотом, и вовсе отвесная скала. Для начала переведём лошадей, а потом и вас. Но вы пойдёте по верху, так безопаснее. Все спешились, а я помогла Эльзе выбраться из кареты. Она потянулась, разминая затёкшую спину, и окинула перевал цепким взглядом.

– Бывала здесь? – спросила я.

– Однажды приходилось. Мне было двадцать лет, и я была дура-дурой, которая думала, что горы – это красиво и загадочно.

– А сейчас?

– А сейчас я знаю, что горы это красиво. Но загадки для меня больше нет, и от этого осознания местных красот ногам легче не становится.

Пока мы разговаривали, дружинники уже занялись лошадьми. Торбранд сам взял поводья самой пугливой гнедой кобылки, которая прядала ушами и косилась на тёмные скалы. Он медленно пошёл с ней вперёд, шепча ей что-то успокаивающее. Когда он скрылся за поворотом, Олаф повёл своего коня, и я заметила, как он время от времени тоже негромко говорит что-то животному. Так, постепенно, один за другим, они исчезали за первым поворотом тропы. А мы ждали, нервно топчась на месте.

Самым страшным было наблюдать, как ведут лошадей, запряжённых в карету и тех, кто тянул воз. Они нервно прядали ушами и всхрапывали, словно чувствовали опасность. Торбранд стал с одной стороны, а Олаф с другой, и они пошли, медленно, не торопясь, сначала переведя лошадей с каретой, а затем и воз.

Дружинники, переводившие своих коней, уже вернулись, а Торбранда и Олафа всё не было, но вот и они появились из-за поворота. Спазм в животе, который скрутил меня с того момента, как Торбранд повёл первую кобылку, сошёл на нет, и я стала успокаиваться. Значит, всё прошло хорошо!

– Теперь наш черёд, – сказал Торбранд. – Выстраиваемся в колонну по одному.

Тропа начиналась сразу за камнями и лезла вверх, как упрямая коза. Первые сто шагов я шла бодренько, почти весело, вертя головой по сторонам и стараясь запомнить каждую деталь этого пути.

Торбранд шёл впереди, за ним шагал Олаф, потом я, за мной Эльза, дружинники и крестьяне. Стейн и Гудмунд замыкали наш отряд. Скалы по бокам тропы стали сужаться. Камень здесь был серый, с бледно-голубыми прожилками, чем-то похожий на мрамор. Он блестел от влаги, и кое-где по его поверхности стекали тонкие ручейки, такие тихие, что их было слышно только тогда, когда неожиданно замолкал ветер.

А потом тропа вывернула из-за скалы, и у меня перехватило дыхание от открывшегося передо мной пейзажа.

Горы. Сейчас я пожалела, что путешествовала только по побережьям, в поисках самого белого песка. Горы я видела только в кино и на фотографиях. Но то, что открылось передо мной сейчас, не имело ничего общего с картинками.

Это была такая мощная энергия, что я захлёбывалась от накрывших меня эмоций. Они стояли вокруг нас, такие величественные и безмолвные. Ближайшие вершины были покрыты грязноватым весенним снегом. А вот дальше, за ними, виднелись другие горы, гораздо выше, суровее, и снег на их, острых, как пики, вершинах был ослепительно белым. Они уходили до самого горизонта, наслаиваясь друг на друга, как волны, и каждая следующая гряда была бледнее предыдущей, растворяясь в небе, пока самые дальние не превращались в призрачные тени, неотличимые от облаков.

Я остановилась.

– Торбранд.

Он обернулся.

– Подожди. Дай мне минуту.

Я стояла на узком каменном карнизе, с которого открывался вид на долину, находящуюся далеко внизу. Она была покрыта первой настоящей зеленью. С высоты птичьего полёта деревья казались крошечными, похожими на игрушечные. Между ними вилась река, похожая на узкую серебряную нить, сверкающую в солнечных лучах. Она была очень быстрой, петляла между валунами, ныряла под нависающие скалы и выныривала вновь, падая с высоты и разбрасывая брызги, которые превращались в крошечные радуги.

Дышалось здесь по-другому. Одновременно казалось, что не хватает кислорода, а с другой стороны казалось, что воздух звенел от свежести и прозрачности. Тишина была такой глубокой, что я слышала, как бьётся моё собственное сердце.

– Как же красиво!

– Красиво, – согласился Олаф, подойдя и встав рядом со мной. – Только знаешь, госпожа, уж очень обманчивая тут красота. Я бы назвал её опасной. Камни могут уйти из-под ног в любой момент, а тропа впереди очень узкая, в полторы ступни шириной. Так что налюбуемся на привале.

Я вздохнула и с грустью отвела взгляд от долины.

Тропа сузилась до того, что я едва могла поставить ногу. Слева висела каменная стена, уходящая вверх, справа виднелся обрыв. Я задумалась, ведь если здесь так страшно, то как выглядела тропа, по которой повели лошадей? Поэтому старалась не смотреть вниз, но обрыв предательски притягивал взгляд, и тогда желудок оказывался где-то в районе горла.

– Не смотри вправо, – раздался голос Торбранда.

– Спасибо за подсказку, – процедила я сквозь зубы, прижимаясь плечом к скале. – Без тебя бы я ни за что не догадалась.

Позади меня слышалось тяжёлое дыхание Эльзы. Я оглянулась – она шла, упрямо глядя себе под ноги, держась одной рукой за стену, а другой приподнимая подол платья так, чтобы не наступить на него.

– Как ты?

– Не болтай, а под ноги смотри.

– Смотрю.

– Тогда молчи и смотри.

Я замолчала и стала смотреть. Самый страшный участок тропы тянулся минут двадцать, хотя мне казалось, что прошла вечность. Камни были мокрыми, и мои сапоги, прекрасные, верные друзья, скользили на них так, что я дважды чуть не скатилась в пропасть. На третий раз меня успел ухватить за локоть Торбранд. Каким чудом оказался рядом, я не поняла, ведь ещё секунду назад шёл впереди Олафа.

– Я в порядке, – сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе, хотя от ужаса у меня сводило ноги.

– Не много осталось, – ответил он, но локоть больше не отпускал.

Так мы и шли – он держал меня за локоть, а я делала вид, что мне это не нужно. Эльзу вёл Олаф, который для этого случая подал ей руку с такой аристократической учтивостью, что я чуть не расхохоталась вслух, очень же смешно это выглядело со стороны, – огромный рыжий мужчина, вооружённый до зубов, бережно ведёт по горной тропе маленькую сухонькую старушку в коричневом платье.

Когда тропа, наконец, расширилась и вывела нас на каменную площадку, я смогла выдохнуть с облегчением.

– Привал, – скомандовал Торбранд.

Небольшая площадка была круглой и ровной, словно кто-то нарочно срезал верхушку скалы. Здесь было безветренно, и солнце падало прямо, нагревая камни. Кто-то из дружинников уже развёл маленький костерок, а Хальвдан расстелил на камне холщовую ткань и принялся выкладывать провизию, – хлеб, вяленое мясо и фляги с водой.

Я села на тёплый камень и закрыла глаза, подставив лицо ласковым солнечным лучам. Тело гудело от напряжения, в ногах покалывало, и ныли колени. Но внутри всё пело, ведь я, на своих двоих, перешла через горный перевал. Я справилась. Я молодец!

Эльза устроилась рядом и молча приняла из рук Олафа еду и флягу с водой. Жевала она медленно, глядя куда-то перед собой.

– Красиво здесь, – сказала она вдруг.

– Ты же говорила, что горы – это для дур, – напомнила я.

– Как было дурой, так и осталась, раз поехала, – ответила она невозмутимо. – Но я из тех дур, которые умеют видеть красоту.

Я рассмеялась и откусила хлеб с вяленым мясом.

Торбранд сидел поодаль, на остром выступе скалы, и ел молча, глядя на запад, где горы расступались, открывая вид на далёкое море.

Меня отвлёк Олаф, который подошёл и сейчас устраивался рядом с нами.

– Госпожа, расскажи нам что-нибудь. Путь нам предстоит ещё долгий, а тишина на перевале нагоняет тоску.

Дружинники повернули головы, прислушиваясь к нашему разговору. Даже молчаливый Эйрик Чёрный поднял взгляд и остановил его на мне.

– Что рассказать?

– Расскажи про свой мир, – попросил Олаф. – Вот ты говоришь, что в твоём мире нет магии. Но ведь что-то же у вас есть?

Я на миг задумалась, о чём можно рассказать. Про небоскрёбы? Про самолёты? Про телефоны? Они ведь не поймут, а если поймут, то не поверят.

И тогда я рассказала им про свой сад.

– В моём мире я владела небольшим участком земли, – начала я. – Он был крохотный, всего шесть соток. Это… – я прикинула, – это как отсюда вон до того камня, и столько же в ширину.

– Совсем мало, – согласился Олаф.

– Да, мало. Но больше мне и не нужно было. Там, откуда я пришла, жизнь устроена совсем иначе. У меня была работа, которая приносила стабильный доход. На эти деньги я могла пойти и купить всё, что мне нужно, и ещё оставалось. Земля мне приносила совсем другое, – радость. На этом клочке я умудрялась вырастить столько, что хватало и мне, и соседям, и бездомным, которых я подкармливала. Выращенные овощи я раздавала тем, кому они были нужны. Это приносило мне удовлетворение, но настоящую радость мне доставляло выращивание цветов. Когда я приезжала туда весной, земля встречала меня, как старая подруга. Ну, мне так казалось, конечно, ведь магии у нас нет. Но я любила этот клочок земли больше всего на свете. Больше городских радостей, больше денег, больше… – я запнулась, – больше всего.

– А потом? – спросил Сигурд, самый молодой из дружинников.

– А потом я попала сюда. И поняла, что земля везде одинаковая. И она хочет, чтобы о ней заботились и любили её.

Олаф кашлянул, прочищая горло.

– Спасибо, что поделилась с нами воспоминаниями, госпожа.

Спуск с перевала оказался легче подъёма, но не менее красивым. Тропа серпантином сбегала по склону, и с каждым поворотом мир вокруг нас менялся. Вдруг перед нами стали появляться деревья, сразу после крутого спуска с поворотом, – сначала мы увидели редкие, корявые, согнутые ветром сосенки, потом стали появляться берёзы с белыми стволами и нежной, едва распустившейся листвой, и вскоре мы вступили в настоящий лес, густой, зелёный и остро пахнущий смолой.

Я шла и чувствовала всё, что происходит. Дар тихо пульсировал во мне, ровно, как биение второго сердца. Каждый шаг по земле отзывался лёгким покалыванием в ступнях, и я ощущала под ногами целый мир. Корни деревьев тянулись друг к другу, переплетаясь в невидимую сеть. Где-то в глубине звенели ручьи, пробиваясь сквозь породу к свету.

На одном из поворотов я остановилась и присела у обочины тропинки, положив ладони на мох. Он был мягким и влажным.

– Что видишь? – спросил Торбранд, присев рядом со мной.

– Всё. Грибницу под мхом, целую паутину. Она связывает между собой деревья и передаёт между ними что-то… не знаю, как сказать. Питание? Сигналы? Они разговаривают друг с другом, Торбранд. Деревья. Вот прямо сейчас.

– О чём?

Я прислушалась. – Мне кажется… о нас. О том, что мы идём.

– И что они говорят?

– Ничего плохого, – я отвела руки от земли и встала. – Они просто знают, что мы здесь, и наблюдают за нами.

Олаф, шедший позади нас, негромко хмыкнул. – Надо же, деревья-наблюдатели. Вот только этого мне в жизни не хватало. Как мне теперь с этим жить?

– Тебе не хватало мозгов, – ласково заметила Эльза, обгоняя его. – Деревья, по крайней мере, молчат, когда нечего сказать.

Дружинники, услышавшие это, прыснули, а Олаф побагровел, но промолчал. Я заметила, как он покосился на Эльзу, с уважением, что ли.

Лошади ждали нас там, где их оставили, – привязанные у ручья под сенью берёз. Они переступали с ноги на ногу и встретили нас тихим ржанием. Я подошла и погладила гнедую кобылку по морде, и та потянулась навстречу, шумно выдохнув тёплым воздухом. Судя по всему, перевал не оставил её равнодушной и было видно, что она нервничала.

Мы с Эльзой сели в карету и наш путь продолжился. И уже ближе к вечеру, когда тени от деревьев стали удлиняться, ложась на дорогу косыми полосами, а воздух наполнился вечерней прохладой, лес начал редеть. Мы спустились с последнего склона, и лесная тропа вывела нас на широкую дорогу, плотно утрамбованную копытами и колёсами.

Я вышла из кареты и огляделась.

– Земля Эйнара, – сказал Торбранд.

Здесь всё было иначе. Уже засеянные поля, аккуратные ограды из камня. Дома, виднеющиеся вдалеке выглядели крепкими.

– Богато живут, – прошептала Эльза, оглядываясь по сторонам.

– Богато ли, не знаю, но вот что не бедно, это видно, – согласился Торбранд, и в его голосе я услышала тщательно спрятанную горечь.

Я подошла к нему и тронула за локоть. – У нас будет лучше. Просто поверь в это.

Он посмотрел на меня сверху вниз. – Лиза, ты очень наивная.

– О, Торбранд. От наивности я избавилась, ещё когда мне было семнадцать лет.

Последний отрезок пути я ехала молча, так как Эльза задремала так крепко, что даже сумасшедшая тряска не могла её разбудить. Я смотрела в окно и видела, как мимо проплывают зелёные холмы, дома, каменные ограды, пасущийся скот.

Тут карета замедлила ход и через несколько минут остановилась совсем.

– Вон он, – услышала я голос Олафа. – Дом Эйнара.

Я выглянула из кареты, открыв дверь, и увидела его.

Я ожидала увидеть замок, а это оказался большой и с виду очень крепкий дом. Снизу камень, а верх полностью деревянный, сложенный из массивных брёвен. Длинный, с высокой крышей, покрытой черепицей. По бокам от него стояли конюшня, хозяйственные постройки, загоны для скота, кузница с почерневшей от сажи трубой. Торбранд спешился первым, за ним – Олаф и дружинники. Я помогла Эльзе выйти из кареты. Она выпрямилась, разгладила складки на платье и поправила платок.

Торбранд выпрямился, поправил доспех и встал у ворот. Олаф стоял на шаг позади, скрестив руки на груди и улыбался. Дружинники выстроились за ними. Крестьяне и моряки остались у лошадей.

Я встала рядом с Торбрандом, а Эльза на полшага позади меня, справа.

Мы стояли перед закрытыми воротами дома ярла Эйнара и ждали.

Ветер принёс запах жареного мяса и свежего хлеба, значит, где-то за этими стенами готовится ужин. Факел над входом трещал и разбрасывал искры в сгущающиеся сумерки. Солнце уже почти село, и последний его луч догорал на дальней вершине.

За воротами послышались тяжёлые, уверенные шаги. Потом послышался скрежет засова и ворота начали открываться.