Глава 4

Комната оказалась маленькой и её с уверенностью можно было назвать уютной. Это совсем не было похоже на тот каменный мешок с дырой вместо окна, куда меня заселили. Тут горел настоящий очаг, с трубой, с вытяжкой, с решёткой, за которой весело плясал огонь. Я смотрела на него и чувствовала, как меня обволакивает тепло. Живое, настоящее тепло, от которого перестаёшь сжиматься в комок и впервые за сутки вдыхаешь полной грудью.

Единственное в комнате окно было узким, с мутным, пузыристым стеклом, и изнутри его можно закрыть деревянными ставнями, что дало возможность лучше сохранять тепло. Ставни закрывались плотно, на засов, и ветер не задувал в щели и не выл по углам. В комнате стояла тишина, в которой слышно только моё дыхание и потрескивание дров.

В углу комнаты, недалеко от очага, стояла кровать с деревянной спинкой, с матрасом, набитым чем-то упругим, наверное, соломой или, возможно, сухими водорослями. Сверху лежали подушка и шерстяные одеяла, грубые, как всё тут, колючие, но сухие и тёплые. На столе стоял кувшин с чистой водой и миска с кашей. Я заглянула и увидела густую кашу, похожую на овсянку. Она совсем не была похожа на ту жижу, что мне дали утром.

Я стояла посреди комнаты и не могла поверить, что всё это для меня. Что я сейчас не проснусь в той ужасной башне, в ледяном мешке, где единственным теплом было моё собственное больное тело.

– Твои вещи принесут, – сказал Торбранд от двери.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на огонь, что весело плясал в очаге.

– Я велел Эльзе проследить, чтобы ничего не пропало, – добавил он. – Считай.

Я не знала, что на это ответить. Считать я ничего не собиралась. Если пропадут семена, значит, не видать им урожая. Но он сказал это так, словно речь шла о казне.

– Спасибо!

Он кивнул и ушёл, не закрыв за собой дверь, Оставил приоткрытой, и я слышала, как он ходит по своей комнате, переставляет что-то на столе, тяжело садится на стул. Мы теперь стали очень близкими соседями. Между нами каменная стена в полметра толщиной, но я слышала каждый его шаг.

Сев на край кровати я стянула сапоги и, закутавшись в одеяла, легла, глядя на огонь.

Тепло. Настоящее тепло. Голова кружилась, тело ломило, но я точно знала, что не умру. Нет, умру когда-нибудь, конечно, но не сегодня и не от этого. Парацетамол действовал, но жар спадал медленно, и я чувствовала, как пот выступает на лбу, и как мокрая ткань прилипает к спине. Процесс пошёл. Организм сражался, и я должна была ему помочь.

Но уснуть я так и не смогла. Не потому, что мешало что-то, нет. Здесь было тихо, тепло и безопасно. Я лежала с открытыми глазами, смотрела на огонь и думала о Свейне. О том, как он там лежит на холодной скамье, под грудой вонючего тряпья, и никто не может ему помочь. Единственная Хильда, но она не знает, как. Да она и не может всё время проводить с ним, ей нужно к своим детям, а их у неё, как я поняла, трое.

Я подскочила так резко, что голова от резкого движения опять закружилась, и я ухватилась за спинку кровати, дожидаясь, пока мир перестанет плыть.

– Эльза! – крикнула я. Голос сорвался на хрип, но получилось громко.

Никто не ответил. Я попробовала ещё раз:

– Эльза!

Тут послышались шаги за стеной и открылась дверь, ведущая в комнату Торбранда.

– Тебе что-то нужно?

– Мне нужна Эльза. И Свейн. Принесите его сюда.

Он пристально смотрел на меня, ничего не говоря. В полумраке я не могла рассмотреть выражение его лица.

– Зачем?

– Я не усну, пока не буду знать, что он рядом. Вдвоём лечиться будет проще.

– Он может умереть.

– Я постараюсь не дать ему умереть.

Он помолчал, а потом кивнул и вышел. Я слышала, как он отдаёт распоряжения не терпящим возражений тоном.

Через некоторое время в дверь постучали, и вошла Эльза, а следом за ней незнакомый мне мужчина занёс на руках Свейна, закутанного в овчину, бледного, без сознания. За ними шла Хильда и ещё одна женщина с узлом в руках.

– Сюда, – я указала на кровать.

Мужчина осторожно положил мальчика на край кровати, и я при нормальном свете увидела, какой он маленький. Худющий, лёгкий, как птенец, выпавший из гнезда. Его лицо было восковым, губы потрескались в кровь, под веками тёмные провалы. Он не открывал глаз и дышал неровно, поверхностно, с тем ужасным хрипом, который я слышала ещё внизу.

– Эльза, – сказала я, не оборачиваясь. – Мне нужны мои вещи. Все. И ещё, принеси мне нож, тазик с тёплой, желательно почти горячей водой и пустой кувшин.

– Нож? – переспросила она.

– Нож и воду, пожалуйста.

Она ушла, а я развернула узел, который принесла женщина. В нём оказались чистые тряпки, насколько это возможно в месте, где чистота является понятием относительным, и ещё одно одеяло, такое же колючее, как и все остальные.

– Хильда, останься, пожалуйста, ты мне нужна.

Она стояла у двери, теребя край передника. В её глазах застыла тревога, смешанная с тем особым напряжением человека, который привык всё делать сама и не умеет принимать помощь, а тут происходят вещи, ей совершенно не понятные. Я её понимала, ведь я была такой же. А ещё я чувствовала её страх за Свейна и явное недоверие ко мне.

Вернулась Эльза и поставила на стол тазик с горячей водой, а рядом аккуратно положила нож. Пустой кувшин она оставила тут же. Не сказав и слова, она развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Мне нужно обтереть его, – я обратилась к Хильде, смачивая тряпку водой. – Нужно сбить жар, а вдвоём сподручней. У меня руки дрожат.

– Вижу, как дрожат. Ты и правда больна.

– Правда, но это не важно.

Я подошла к Свейну, бледному, почти слившемуся цветом с серыми тряпками, в которые был закутан. Хильда подошла с другой стороны, и я увидела её грубые, в трещинах, с обломанными ногтями руки. Руки женщины, которая работает с рассвета до темноты и не знает отдыха.

– Сними с него всё, вплоть до нижней рубахи.

Она не стала спорить, и мы принялись разматывать тряпьё, в которое был завёрнут мальчик, и я видела, как бережно, почти нежно получается у Хильды, хотя пальцы у неё грубые, а движения очень быстрые. В процессе она гладила его по голове и шептала ласковые слова, уговаривая потерпеть.

– Держи его. Приподними, что бы мне сподручней было.

Хильда обхватила Свейна, прижав к себе, и я начала обтирать лицо, шею, плечи, впалую грудь, где каждое рёбрышко можно было пересчитать. Кожа была горячей, сухой, и я чувствовала этот жар кончиками пальцев.

– Свейн, – позвала я. – Свейн, ты меня слышишь?

Никакой реакции не последовало. И от этого начинал накатывать приступ паники.

– Тяжко ему.

– Вытащим, Хильда, мы ещё поборемся.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что, – я снова смочила тряпку, отжала, – если бы он должен был умереть, то умер бы ещё внизу. А он не умер, значит жизнь ему нужна, и он за неё цепляется.

Хильда помогла перевернуть мальчика на бок, и я обтёрла его узкую, с выступающими позвонками спину. Кожа под моими пальцами горела, но я чувствовала, как постепенно жар отступает, сбивается этим примитивным, древним способом.

– Теперь грудь ещё раз. И ноги.

Хильда взяла тряпку из моих рук и начала обтирать его ноги, худые, с синими разводами вен под прозрачной кожей.

– Свейн, – снова позвала я, когда мы закончили. – Слышишь меня, парень? Твоя мама – вот она, здесь. Не смей умирать, понял?

– Я не мама, – тихо сказала Хильда, укутывая его в сухое одеяло. – Я ему никто, так, соседка. Она поправила складки одеяла, пригладила спутанные, слипшиеся от жара волосы.

– Насколько я поняла, ты для него единственная родная душа.

Она ничего не ответила, только ещё крепче прижала ребёнка к себе, и я сделала вид, что не заметила, как по её щеке скатилась слеза.

Эльза вернулась быстро, а следом принесли мои вещи.

– Спасибо. – И тут я замерла, задумавшись. Посмотрела на пакеты, а потом перевела взгляд на Эльзу.

– Постойте, – остановила я её, когда она уже взялась за дверь.

Она обернулась.

Я порылась в пакете и достала пачку творога и пакет молока. Творог был в пластиковой упаковке, а молоко – в тетрапаке. Я держала их в руках и чувствовала, как это глупо – объяснять человеку из другого мира, что такое пластик.

– Это молочный продукт, для детей. – Я надорвала край плёнки. Она поддалась не сразу, пальцы дрожали, но я справилась. Внутри был белый, рассыпчатый творог.

– Это можно есть просто так. Раздайте всем детям и пусть по чуть-чуть, но достанется всем.

Эльза взяла пачку и посмотрела на неё, как на чудо.

– А это – молоко, – я достала тетрапак. – Здесь нужно вытянуть вот эти лепестки – видите? – и потянуть. Но осторожно, не расплескайте. Всё, что не выпьют сегодня, сохраните в холодном месте на завтра.

Эльза кивнула, но не ушла. Она стояла и смотрела, как я копаюсь в пакетах.

– Это – лимон. Он очень полезный. Дёсны кровить не будут. – Я взяла нож и разрезала лимон пополам. – Нужно выжать в кипячёную охлаждённую воду, добавить мёда или сахара и давать понемногу детям. Кожуру не выкидывайте, её можно съесть, макая в сахар.

– Мёда у нас давно нет, – сказала Эльза. – Как и сахара.

– Сахар… у меня есть сахар. Порывшись в пакете, достала пачку сахара. – Эльза, пожалуйста, упаковки не выкидывайте, ни от чего. Они нам ещё послужат.

Она ушла, осторожно неся всё это, как драгоценность. Я смотрела ей вслед и думала о том, что в моём мире такой творог стоит сто рублей, а здесь он стоит жизни.

Когда за Эльзой закрылась дверь, я повернулась к Свейну.

– Теперь поить и кормить.

Я взяла второй лимон и разрезав, выжала сок в кружку. Добавила сахара и залив водой из кувшина, размешала и протянула Хильде:

– Держи.

Она взяла кружку, а я приподняла Свейна. Хильда поднесла край кружки к его губам.

– Свейн, – позвала я. – Свейн, солнышко, открой рот.

Но он никак не реагировал. Жидкость стекала по подбородку, и Хильда вытирала её краем рубахи, пробовала снова. Она что-то шептала ему, и мне казалось, что он слушал её.

– Пей, маленький, – говорила она. – Пей, родной.

На третьей попытке он глотнул. А потом ещё и ещё. Медленно, с трудом, но пил. Хильда дала ему половину кружки, потом я взяла её за руку:

– Хватит. Нужно ещё немного творогу ему дать.

Я достала пачку, которую оставила для него. Открыла, набрала на палец и сунула в рот. Он сморщился – первый признак жизни за сегодня, но съел.

– Так, а теперь лекарство, – сказала я, доставая антибиотик. Разожми ему челюсти.

Хильда взяла его лицо в ладони, и я положила таблетку на корень языка. Он не сопротивлялся. Я дала ему запить водой, и он сглотнул.

– Умница. Настоящий воин. Правда, Хильда?

– Воин, – тихо повторила она. – Самый сильный.

Мы уложили его на подушку, укрыли. Он дышал всё так же хрипло, но ровнее, чем час назад. Или мне только казалось.

Я выдохнула и села на край кровати. Хильда стояла рядом, глядя на Свейна, и я видела, как она хочет остаться, но понимала, что дома её ждут дети.

– Иди, отдохни, а я побуду с ним, не беспокойся.

– Ты больна. Тебе самой нужен отдых.

– Мне нужен он, живой, – я кивнула на мальчика.

Хильда помолчала. Потом кивнула и направилась к двери.

– Постой, – окликнула я.

Она обернулась.

Я встала и подошла к своим пакетам. Достала ещё лимон (как хорошо, что я набрала их с запасом!). Достала кусок сыра, пачку макарон, и самую большую банку тушёнки.

– Это тебе, – сказала я, складывая всё в холщовый мешок, который нашла среди тряпья. – Для тебя и твоих детей.

Она смотрела на мои руки, на еду, и в её глазах появилось то самое выражение, которое я уже видела у Эльзы – недоверие, смешанное с надеждой.

– Что это? – спросила она, беря в руки пачку макарон.

– Макароны. Это... такое тесто, высушенное. Варить нужно. Сейчас послушай меня внимательно.

Я взяла её за руку и подведя к очагу.

– Смотри, наливаешь воду в котёл, много, и солишь, когда она закипит. Потом разрезаешь пакет и бросаешь вот эти... рожки и варишь до тех пор, пока они не станут мягкими. Минут десять, не больше, а потом сливаешь воду. Можно добавить масла, если есть. Или вот это, – я показала на банку тушёнки.

Хильда смотрела на жестяную банку так, будто перед ней был волшебный артефакт.

– Как это открыть?

Я вздохнула. Тут нужна открывалка, но чего нет, того нет. Взяв в руки нож, показала:

– Смотри. Вот здесь, сбоку, есть такой край. Нужно с усилием проткнуть и провести ножом по краю, прорезав круг. Осторожно, не порежься. Края очень острые. И тебя то же прошу, упаковки не выкидывай. И кстати, чуть не забыла… в лимоне есть косточки, семена, вот их тоже сохрани.

– Зачем ты это делаешь? Мы тебе никто. Ты нас не знаешь.

– Лимон – для детей. По дольке в день, в воду добавлять или просто так давать.

Хильда кивнула, прижала мешок к груди. И вдруг быстро, порывисто наклонилась, и коснулась моей руки своей шершавой ладонью.

– Спасибо! Боги наградят тебя.

– Боги – людьми. Наградите меня тем, что выживете. Все. Поняла?

Она вышла, а я осталась у кровати. Посмотрела на Свейна и легла рядом. На узкой кровати мы уместились впритык – я и этот худой, горячий мальчик. Огонь потрескивал и его тени плясали на стенах.

– Мы выживем, Свейн. Мы оба. А потом я покажу тебе, что такое розы. И я посажу для тебя морковку, сладкую-пресладкую, ты только живи.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон, первый настоящий сон за эти сумасшедшие сутки.

Он зашёл через час. Тихо, даже не скрипнув дверью. Просто стоял на пороге и смотрел.

Она спала, свернувшись калачиком на краю кровати, чтобы не мешать мальчишке. Её рука держала Свейна за ладошку. Во сне она не казалась ни дерзкой, ни сильной. Просто женщина, которая пришла неизвестно откуда, чтобы лечить чужого ребёнка и сажать цветы.

Свейн спал и впервые за много дней спокойно, без этого ужасного кашля, от которого у Хильды темнело лицо.

Он стоял, глядя на них, и не знал, что чувствует. Эта женщина явно не из этого мира. Он поднимался к дубу и видел то, что осталось от её повозки. И видел, как она растворилась в воздухе прямо на его глазах. Растаяла, как мираж. Может, её послали Боги?

В его мире не было места таким женщинам. В его мире женщины рожали, старели, умирали. Они не приходили из ниоткуда с семенами и лекарствами, не требовали комнату с очагом и не отдавали последнее молоко чужому мальчишке.

Он шагнул к очагу и подбросил дров. Пламя взметнулось, и комната стала светлее. Она не проснулась. Он смотрел на её бледное, с тёмными кругами под глазами лицо, с губами, потрескавшимися от жара. Он вышел так же тихо, как вошёл.