Глава 3

Я проснулась от того, что не могу дышать. Нет, это не метафора. Мои лёгкие просто отказываются работать. Я с трудом делаю вдох, и в горло словно втыкаются сотни игл, а при выдохе кажется, что из груди вырывается облако пара, хотя в комнате темно и я ничего не вижу.

Свеча погасла, а когда, я не помню. Может, час назад, может, пять. Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что это плохая идея.

Тело меня совсем не слушается. Оно превратилось в одну сплошную боль, сосредоточенную в висках, в суставах. Мышцы болели так, что казалось, что не смогу встать на ноги. Я лежу на топчане, скрючившись в позе эмбриона, укутанная в колючее шерстяное одеяло, и понимаю, что это одеяло – единственное, что меня ещё греет. Моя собственная температура, кажется, решила устроить забастовку. Веки слипались, и я опять провалилась в сон.

Они надеялись, что я умру.

Я поняла это, когда очередной раз проснулась и услышала за дверью шёпот. Голоса принадлежали женщине, той самой, что вчера прижимала к себе детей и, судя по всему, Эльзе.

– …если Боги милостивы, она не проснётся. Чужачка. Пришла неизвестно откуда и принесла с собой лихо. Ты же тоже видела огненный вихрь. Неспроста, ох неспроста… Быть беде!

– Тише ты, – это Эльза. – Ярл велел смотреть за ней. И не желай зла тому, кто дал тебе еду!

– Много ли там еды было… Ярл ушёл, а она там, одна. И комната не топленая. Замёрзнет – и поделом ей. И мы сможем остальную еду забрать….

Я лежала, прижимаясь щекой к колючему одеялу, и слушала, как за тонкой дверью решается моя судьба. Им хотелось, чтобы я умерла. Что плохого я им принесла? Просто я была чужой, а чужое здесь – значит, опасное. Я понимала эту логику, да и сама так думала, когда ко мне в кабинет входил новый клиент, от которого пахло проблемами. «Только бы не прицепился». Только здесь речь шла не о деньгах и репутации, а о жизни.

– Не замёрзну, – сказала я в темноту и сразу пожалела, так как при попытке заговорить я закашлялась, раздирая и без того измученное горло. За дверью разом смолкли.

Я с трудом опустила ноги на ледяной пол и села. Мир вокруг завертелся, но я, схватившись за топчан, удержалась. В голове гудело, тело ломило так, словно меня переехал каток, а потом он вернулся и проехался задом наперёд. И так раз пять, не меньше. Я пощупала лоб и застонала – рука была холодной, но под пальцами горело. Температура. Хорошая такая, градусов под сорок, не меньше.

– Думай, Лиза, думай, без паники… Так, где аптечка? Аптечка лежала в пакете у двери. Я с трудом добралась до него и нашарила пальцами блистер парацетамола. Выдавила две таблетки и закинула в рот. Глотать было больно – горло саднило так, словно я наелась стекловаты.

Я огляделась в потёмках и увидела кружку, которую вчера оставила Эльза. Она стояла пустая, а остатки воды на дне превратились в лёд. Я поднесла её ко рту, подышала, пытаясь растопить, но лёд не таял. – Отлично… Просто отлично.

Таблетки я просто разгрызла, на сухую. Горло свело судорогой, но я не выплюнула – не имела права. Если я умру здесь, в этой башне, на этом вонючем топчане, то умру не от простуды, а от собственной глупости. А я не хотела умирать глупой. И вообще не хотела умирать.

– Так, приведи себя в порядок… Я разговаривала сама с собой, отгоняя панику. Собрала волосы в пучок, как смогла, так как искать расчёску не было ни сил, ни желания. Разгладила ладонями свой незамысловатый наряд. Джинсы и футболка лежали в углу, совершенно мокрые. – Чем богаты, тем и рады, – хихикнула я, представив, на кого я сейчас похожа.

В дверь я выходила как на сцену. Выпрямив спину и закинув подбородок вверх, я шагнула в неизвестность уверенным шагом. Никто не должен был увидеть, что я еле держусь на ногах.

Лестница вниз показалась мне бесконечной. Я спускалась, держась за стену, и считала ступени, боясь поскользнуться и покатиться кубарем, переломав рёбра. Сорок семь. Сорок восемь. На пятидесятой я остановилась перевести дыхание. «Ты выигрывала кампании, которые нельзя было выиграть», – напомнила я себе. – Ты сможешь спуститься по лестнице».

Я спустилась.

В большом зале было темно. Очаг горел в дальнем конце, но свет от него не доходил до углов и там клубилась тьма, от чего стало совсем неуютно. Воняло тяжёлым, застоявшимся запахом бедности, таким, который не выветривается, даже когда открываешь все окна.

Люди сидели за столом, кутаясь в тряпьё, кто-то стоял у очага, протягивая к огню руки и пытаясь согреться.

– Я говорю, резать корову!

Я ещё не видела говорившего, только услышала, как кулак с глухим ударом опустился на столешницу. – К весне она всё равно сдохнет! Сдохнет, Одд, а мы так и не узнаем вкуса мяса!

– Дурак ты, Хальвдан, – ответил ему Одд. Он сидел ближе к очагу, и я видела его рыжую бороду и застывшее лицо. – Корову резать – последнюю корову? А на чём пахать будем? Чем детей кормить, когда весна придёт?

– Какая весна? – послышался хриплый голос из темноты – Какая весна, Одд? Третий год весна приходит, а в земле – один камень. Даже трава не растёт. Даже крапива. Что мы сеять то будем? Что? А посеем, всё пропадёт!

– Ярл сказал – ждать, – голос принадлежал женщине, как я потом узнаю, Хильде. Она говорила тихим, усталым голосом. – Он сказал, что будет торговый корабль, который привезёт зерно!

– Ага, ждите… – снова Хальвдан. – Привезут, как же. Как в прошлом году привезли? Как в позапрошлом? Ярл наш хороший человек, я не спорю. Но хороший человек не накормит брюхо. А оно пустое, брюхо то, оно не ждёт, пока кто-то там сжалится.

И снова удар кулаком по столу.

– Не смей, – тихо сказал Одд. – Не смей при людях.

– А что мне остаётся, молчать? Детям моим – молчать? Они пухнут, Одд! Пухнут с голоду, а ты мне про ярла говоришь!

Я подошла ближе и теперь меня заметили.

Сначала замолчал Хальвдан – на полуслове, с открытым ртом. Потом Одд повернул голову, и его тяжёлый остановился на мне и стало так тихо, что стало слышно, как трещит огонь в очаге.

– Живая, – сказал кто-то.

– Как видите, – ответила я.

Я прошла к очагу и села на каменный пол и протянула руки к пламени. Жар ударил в лицо, и я чуть не застонала от облегчения. Холод, который сидел во мне всю ночь, начал потихоньку отпускать.

Эльза появилась передо мной, как чёртик из табакерки. В руках она держала деревянную миску. – Ты чего сидишь на полу? – Ешь.

Я взяла миску, стараясь усмирить дрожь в руках. В миске была какая-то жижа, серая, водянистая, с редкими крупинками. Я понюхала – пахло овсом и чем-то прогорклым.

– Спасибо, – сказала я и начала есть.

Каша была пресной, без соли, и каждый глоток отдавался болью в горле, но я не останавливалась, потому что мне нужно было тепло и силы. Я ела молча, глядя на огонь и чувствуя на себе взгляды, но не оборачивалась. Пусть смотрят.

Они ждали, они даже хотели, чтобы я умерла. В их глазах было какое-то терпеливое ожидание. Словно я больное животное, которое должно сдохнуть само, чтобы не пришлось марать руки.

– Не дождётесь!

Я с трудом доела кашу и поставила миску на пол, рядом с собой. Не поднимаясь с пола, я повернулась к Эльзе:

– Где ярл?

– Ушёл, скоро вернётся.

– Мне нужна комната. С очагом и с окнами, которые закрываются.

Эльза посмотрела на меня так, словно я попросила достать луну с неба.

– Здесь нет таких комнат. Замок старый. Очаги только в большом зале да в...

Она замолчала, но я ждала, и она продолжила.

– Да в личных покоях ярла, – закончила она нехотя. – Но тебя туда никто не пустит.

– Пустит! Передай ему, когда вернётся: если я умру от холода, то никто не узнает, что такое розы.

Я сказала это так громко, как смогла с саднящим горлом, на весь зал. И в наступившей тишине услышала, как в углу кто-то кашляет.

Я встала, и пошатываясь, пошла на звук. В дальнем конце зала, на скамье, под грудой тряпья лежал мальчик. Худющий, лет десяти. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, почти прозрачный, и дышал так, что каждый его вдох давался ему с хрипом и бульканьем.

Рядом с ним сидела женщина. Она сжимала его руку и смотрела на меня.

– Это твой сын? – спросила я тихо, присаживаясь рядом.

– Сирота, – ответила она. – Его отец в прошлую зиму ушёл в горы и не вернулся, мать померла ещё раньше. Он так бы и жил один в развалинах, если б я... — Она замолчала, провела ладонью по спутанным волосам мальчика. – Меня зовут Хильда, я вдова кузнеца. Детей у меня своих трое, к себе взять не могла, но привела сюда, в замок. Хвала Богам, у нашего ярла добрая душа, оставил дитя при замке.

– Что с ним?

– Кашель. Уже месяц. И вот уже неделю он не ест и не пьёт.

Я присела рядом и коснулась его лба. Горячий. Слишком горячий. А ведь у меня тоже температура… Отведя ворот рубашки я приложила ухо к его груди и услышала то, что боялась услышать – глубокие, влажные хрипы. Это точно воспаление лёгких и, судя по всему, запущенное.

– Вы даёте ему воду?

– Когда глотает, – ответила Хильда. – Вчера ещё пил, а сегодня не смог сделать и глотка.

– Антибиотики, – сказала я себе. – Нужны антибиотики. Я встала и пошла к выходу.

– Ты куда? – окликнула Эльза.

– За лекарствами. Не дайте ему умереть, пока я не вернусь.

В башню я поднималась быстрее, чем спускалась. Адреналин гнал кровь, и я почти не чувствовала боли.

– Аптечка. Где аптечка?

Я открыла её дрожащими пальцами. Так, парацетамол, аспирин, ага - амоксициллин. Широкий спектр. Я не знала дозировку. Я не знала, можно ли вообще. Я была политтехнологом, а это далеко не педиатрия!!

Так, Лиза, успокойся, где инструкция? Вот! Дозировка для детей – по весу. А сколько весит Свейн? Килограммов двадцать, не больше. Худой, как щепка. Значит, таблетку делить.

– Твою ж...

Я взяла одну таблетку амоксициллина и разделила её на четвертинки маникюрными ножницами. Прихватив ещё половинку парацетамола, я выскочила из комнаты.

Вниз я бежала, не чувствуя ступеней и на ходу крикнула:

– Эльза, тёплой воды!

Я подбежала к Свейну и опустившись рядом, приподняла его, взяв за плечи.

– Открой рот. Свейн, слышишь меня? Открой рот. Но он не реагировал. Его голова моталась, как у тряпичной куклы.

– Хильда, держи его.

Женщина послушно обхватила его, прижав к себе. Я разжала ему челюсти и положила четверть таблетки на корень языка. Приподняла голову, заставив глотнуть. Он кашлянул и выплюнул.

– Ещё раз! Давай Свейн, ты меня слышишь? Глотай!

Я повторила и этот раз он сглотнул. Потом ещё раз, и ещё.

– Воду ему.

Эльза принесла кружку с тёплой водой. Он пил с трудом, давился, но пил. Я дала ему ещё половинку парацетамола, и он её проглотил.

– Это поможет? – с надеждой спросила Хильда.

– Должно помочь, но не сразу. Нужно время, и нужно, чтобы он пил. Много-много пил, и ел. Хоть что-то.

Я осела на пол, прислонившись спиной к скамье. Жар снова накатил, в ушах зашумело. Моя собственная температура, кажется, решила напомнить, что я тоже больна.

– Ты сама-то как?

– Жить буду, если, конечно, не замёрзну.

Она помолчала, глядя на меня, а потом сказала:

– Ярл вернулся. Я сказала ему про комнату.

– И что он?

– Сказал, чтобы ты пришла к нему, когда оклемаешься.

– Я оклемалась, – я поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – Где он?

– В личных покоях. Я провожу, пойдём.

Я шла за Эльзой по узкому коридору. Стены здесь были не такими обшарпанными, как в большом зале, а под ногами вместо грязной соломы лежали старые, скрипучие доски.

Эльза остановилась у двери, обитой железом, и постучала.

– Войдите.

Я вошла.

Комната была небольшой, но по сравнению с моей в башне – роскошной. В углу горел очаг, сложенный из тёмного камня. На стенах висели выцветшие, но ещё сохранившие рисунок гобелены: корабли, драконы, деревья с корнями, уходящими вглубь земли. Пол был застелен шкурами. Неподалёку у очага стояла кровать на высоких ножках. У окна стоял стол, заваленный бумагами, а на самом окне я увидела стекло. Мутное, в пузырях, но стекло.

Торбранд сидел за столом и что-то писал. Но голову не поднял, когда я вошла, и я успела рассмотреть его. Широкие плечи, волосы, убранные в хвост. Одет был в тонкую шерстяную тунику, которая хорошо подчёркивала рельеф тела.

Он молчал и ждал, пока я заговорю первой.

– Играешь? Ладно, давай поиграем.

– Вы хотели меня видеть?

– Ты жива.

– Выглядит именно так.

– Мои люди думали, что ты не переживёшь ночь.

– Ваши люди поселили меня, замёрзшую, насквозь мокрую, в холодный каменный гроб. Я так думаю, специально, что бы я умерла, на то и был расчёт. Но они ошиблись.

Он встал из-за стола и медленно подошёл ко мне. Теперь между нами было меньше шага, и я почувствовала его запах. От него пахло дымом, кожей и чем-то острым, пряным. И тепло. От него шло тепло, как от печки.

– Ты требуешь от меня комнату с очагом и окнами, которые закрываются.

– Я не требую. Я прошу.

– Ты просишь, стоя передо мной с жаром, который свалил бы любого мужчину, и с видом королевы, которой недодали дань. Интересно...

Я усмехнулась. – Вы знаете... у меня был очень хороший учитель по переговорам. И он учил, что если хочешь что-то получить, то никогда не показывай, что зависишь от ответа.

– И кто же этот мудрый учитель?

– Жизнь.

Он долго смотрел на меня, задумавшись. Так долго, что я начала считать удары сердца. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

– Что ж. У тебя есть комната, – сказал он вдруг. – Вон там.

Он кивнул на дверь в дальнем конце его комнаты. Я не заметила её сразу – она была такой же тёмной, как стена и сливалась с ней.

– Что там?

– Моя бывшая детская. Очаг там не гасили с тех пор, как я родился. И окна там застеклены.

Я посмотрела на него. На шрамы, на сломанную бровь, на скрещенные руки на груди.

– Почему вы это делаете?

– Потому что, – произнёс он усталым голосом – если ты умрёшь от холода в моём замке, я никогда не узнаю, что такое розы.

Я хотела сказать в ответ что-то остроумное, но благоразумно промолчала.

– Спасибо.

Он кивнул на дверь.

– Иди. И вылечись. Мне нужна ты живая, а не мёртвая.