Глава 2

– Стой. Не двигайся.

Голос был женским, старым, сухим и скрипучим.

Я замерла.

– Медленно повернись.

Я повернулась. Передо мной стояла женщина лет шестидесяти, наверное, хотя в этом мире, (Вот точно знаю, что это не мой мир), я ничего не понимала в возрасте. Лицо было изрезано морщинами, скукоженное, как прошлогодняя картошка. Волосы – седые, собранные в тугой узел. На ней было платье из грубой шерсти, в несколько слоёв, с какими-то кожаными вставками. В руке она держала нож, такой, какими режут глотки. Я почему-то сразу это поняла.

– Кто ты?

И тут я с ужасом осознала, что мне понятно каждое произнесённое ею слово. Она явно говорила на неизвестном мне языке, и он в корне отличался от русского и любого известного мне языка, но я почему-то понимала её так же ясно, как если бы она говорил по-русски. И от этого понимания у меня зашевелились волосы. Но сейчас было не до вопросов.

– Я… Я запнулась. – Меня зовут Лиза. Я не враг. Язык ворочался тяжело, с трудом проговаривая незнакомые звуки, складываясь в слова, которые я никогда не учила. – Мне нужна крыша. Я заплачу.

– Лиза, – повторила она. – Как зверь пришла, как зверь и уйдёшь.

– Что? – не поняла я.

– След свой смотрела? – Она кивнула на землю у меня за спиной.

Я обернулась. На мокрой грязи, на камнях, на редкой траве – везде, куда я ступала, оставались следы крови.

Я посмотрела на свою руку. Порез, который я получила, когда выбиралась из машины, всё ещё кровоточил. Кровь капала с пальцев, и смешиваясь с дождём, растекалась по земле.

– Ты кровь пролила у корней, – сказала старуха. – Дуб принял её, и земля приняла. Теперь ты здесь.

– Я нигде не… – начала я, но она перебила:

– Иди. В замке согреешься. Ярл решит, что с тобой делать.

– Какой ярл?

Она мне не ответила, просто развернулась и пошла к двустворчатым воротам из тёмного дерева, окованным железом. Я как могла быстро собрала всё рассыпанное, подхватила пакеты, которые казалось, весят тонну, и побрела следом, чувствуя, что каждый шаг даётся мне всё тяжелее, а мир вокруг становится всё более нереальным.

Через ворота мы прошли во внутренний двор. Это было небольшое пространство, зажатое между стенами. Здесь не было ничего, за что мог зацепиться взгляд. Старуха шла впереди, не оборачиваясь, и я едва поспевала за ней, то и дело, спотыкаясь о булыжники.

Она толкнула тяжёлую двустворчатую дверь, и я следом за ней шагнула внутрь. В лицо ударил воздух, пропитанный такой ужасной смесью запахов, что я еле сдержала рвотный позыв, судорожно вздохнув и с трудом выровняв дыхание. Зажмурилась на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и когда открыла их, то замерла в изумлении от того, что я увидела.

Зал был огромным. Высокие своды терялись где-то в темноте под потолком. Стены уходили вверх, складываясь из огромных, грубо обтёсанных блоков того самого красного камня, что и скалы снаружи. Камень был потемневший от времени и копоти, но кое-где, в глубине, ещё виднелась смутная краснота, похожая на запёкшуюся кровь.

Пол под ногами был выложен неровными, покрытыми грязной соломой каменными плитами. Кое-где плиты треснули, и из трещин тянуло сыростью и чем-то древним, похожим на запах могилы.

В центре зала, чуть смещённый к дальней стене, горел очаг, большой, сложенный из дикого камня и железа. В нём плясало пламя, отбрасывая на стены гигантские тени. Дымоход отсутствовал, дым просто поднимался к сводам, завихряясь под потолочными балками. Пахло углём, прогорклым жиром и тухлой рыбой.

Вдоль стен стояли длинные скамейки из тёмного, почти чёрного дерева. Похоже, что раньше они были покрыты чем-то похожим на ткань, превратившуюся в грязные лохмотья, в которых едва угадывался рисунок. Они тянулись далеко, уходя в полумрак дальних углов, и на них – я видела теперь – сидели люди.

Их было человек двенадцать. Мужчины с хмурыми, заросшими лицами были в кожаных доспехах, и у каждого из них висело оружие у пояса. Женщины смотрели равнодушно, без эмоций, в платьях из грубой тёмно-коричневой ткани, с голодными глазами и усталыми лицами. Только двое детей, мальчик и девочка, смотрели на меня с выражением глубокого потрясения и испуганных глазах на настолько худеньких личиках, что у них торчали скулы.

А над ними, на стенах, висели знамёна. Полотнища были большими и по виду очень тяжёлыми, и когда-то, наверное, они были величественными. Теперь же ткань истлела, выцвела и висела лохмотьями, в которых с трудом угадывалась былая форма. Я разглядела тёмный силуэт зверя – волка, кажется, или всё-таки медведь? – на одном из знамён, но краски облупились, нити истлели, и зверь этот был больше похож на призрак, чем на живого хищника.

– Старая Эльза привела чужачку, – просипела сидящая за столом старуха. Я стояла в дверях, мокрая, грязная, с рюкзаком за спиной и пакетами в руках.

Тут из-за стола поднялся коренастый мужчина с рыжей бородой. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на меня оценивающе, – так, словно я была барашком, которого он хочет купить, а не человеком.

– Кто такая?

– Лиза, – я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Моя машина… – Я запнулась, поняв, что слово «машина» здесь ничего не значит. – Моя повозка разбилась. Там, наверху, у дуба. Я спустилась, чтобы найти помощь. Я прошу у вас крова!

Мужчина переглянулся с соседом. Тот, молодой, с обветренным лицом и куцей бородой, усмехнулся:

– Какая повозка, Одд? Ты видел, чтобы кто-то приходил сверху?

– Не видел, – ответил рыжий, которого назвали Оддом. – Но ты её видишь.

– Вижу. И что с ней делать?

– Ярла нет, – сказал кто-то из женщин. – Решать некому.

– Ярл вернётся, – Эльза бросила на неё злой взгляд. – А пока она гость под нашей крышей. Закон есть закон!

Они говорили обо мне так, словно меня здесь не было. Или я просто вещь, которую нужно сначала оценить, а потом решить, выкинуть или оставить. Это было знакомо, я часто встречала такое отношение к людям на переговорах, когда стороны обсуждали «человеческий ресурс». Быть или не быть?

– Я слышу вас. И я не прошу подачек. Я прошу временного крова. У меня есть еда, которой я поделюсь. И я могу работать.

Наступила тишина. Одд смотрел на меня, и в его взгляде я увидела расчёт. Он прикидывал, сколько я могу стоить, сколько от меня проблем и сколько пользы.

– Еда, говоришь?

Я поставила пакеты на пол и развязала один из них. Достала банку тушёнки, пачку гречки, упаковку соли и положила на стол.

– Это в общий котёл. Остальное – моё. Но я поделюсь, если меня пустят.

Одд взял банку и повертел её в руках. Я поняла, что он никогда не видел жестяной банки. Его пальцы скользили по гладкой поверхности, искали крышку, не находили.

– Что это?

– Мясо. В закрытом сосуде. Так оно не портится и очень долго хранится.

Я протянула руку, взяла банку, нашла кольцо и открыла. Запах тушёнки ударил в нос, и я увидела, как изменились лица сидящих за столом. Кто-то сглотнул. Женщина прижала к себе детей.

Я поставила банку на стол, достала пачку гречки и открыв её, отсыпала горсть на крышку.

– Это крупа. Её нужно варить. И соль.

Одд молчал. Потом перевёл взгляд на мои пакеты, на рюкзак, на меня – мокрую, грязную, с окровавленной рукой.

– Эльза. Дай ей комнату в восточной башне и миску похлёбки. И они разом отвернулись, словно меня здесь уже не было.

Эльза повела меня в башню по каменной лестнице. Ступени были очень скользкими и мокрыми, а перила отсутствовали напрочь. Я поднималась, прижимая к себе пакеты, и молилась Богу, чтобы не сорваться.

– Здесь, – сказала Эльза, толкнув дверь.

Это было маленькое, круглое помещение с узким окном-бойницей, в которое дул ветер. Она была практически пустой, только у стены рядом с дверью стоял топчан (вряд ли это можно назвать кроватью). Я посмотрела на бойницу, на которой не было ни ставней, ни заслонок. Просто дыра в стене, в которую ветер гнал мелкий дождь. Холодно было до ужаса, и меня, мокрую насквозь, начало трясти, но я промолчала, понимая, что большего мне не светит.

– Спасибо, – устало произнесла я, скидывая пакеты на пол.

– Ты не похожа на лазутчицу. Но и не на ту, кого послали Боги,– сказала она, с грустью посмотрев на меня.

– А на кого?

– На дуру, которая не знает, куда попала, – и она вышла, закрыв за собой дверь.

– Наконец-то одна!

Я, наконец, сняла рюкзак. Меня трясло от холода, плечи ныли, спина болела, порезанная рука пульсировала. Я нашла в одном из пакетов аптечку и, достав перекись и бинт, обработала рану. Кровь шла, не останавливаясь, и мне пришлось сильно стянуть края раны, закрепив их хирургическим пластырем. Слава Богу, что я не прошла мимо аптеки в супермаркете!

Потом я села на топчан, прислонившись спиной к холодной стене, и позволила себе закрыть глаза.

Мысли в голове метались. Я не знала, где я. Не знала, как сюда попала. Не знала, как отсюда выбраться. Но одно я знала точно: здесь, в этом месте, другие правила. Здесь нет денег, нет связей, нет знакомых, которые решат проблемы за взятку или звонок нужному человеку.

Здесь есть только я и мой рюкзак.

Внизу, подо мной, хлопнула дверь и послышались встревоженные голоса. Подойдя к бойнице, я выглянула наружу и увидела внутренний двор замка.

Люди бегали, суетились, а кто-то уже открывал ворота. «Ярл вернулся! Ярл вернулся!»

Я смотрела, как в ворота въезжает всадник. Конь был чёрным, и с виду просто огромным, и очень похожий на английскую породу «шайр», а всадник оказался крупным мужчиной в тёмном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо.

Почему-то он был один. Неужели у него нет сопровождающих?

Он спешился, и я увидела, как люди уважительно расступаются перед ним. Он бросил поводья подбежавшему мальчишке и скинул капюшон, но лица я не разглядела. Мужчина с рыжей бородой что-то сказал ему, и он сразу поднял взгляд на моё окно, после чего быстрым шагом зашёл в замок, а вскоре у моей двери послышались шаги.

На удивление, дверь даже не скрипнула – просто открылась, и он заполнил собой весь проём, такой широкий, что я на секунду испугалась, что он не пройдёт. Пройдёт. Конечно, пройдёт. Такие проходят везде.

Я стояла посреди комнаты, босиком, трясущаяся от холода в мокрой футболке, прилипшей к телу, которая когда-то была белой, а теперь стала серой от грязи и пота. Волосы рассыпались, выбившись из пучка, падали на лицо мокрыми сосульками.

Он закрыл дверь. Звук был тихим, но мне показалось, что захлопнулась крышка гроба. Судя по всему, он явно никуда не спешил. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, скрестив руки на груди. Это было очень похоже на демонстрацию самого себя, любимого.

Я только сейчас заметила, что под плащом на него надето что-то вроде доспеха. Это был кожаный корсет, усиленный металлическими пластинами, нашитыми на грудь и плечи. Кожа была старой, но ухоженной, её явно натирали маслом. Металл потускнел, и кое-где на нём виднелись царапины и вмятины, но не было видно ни одной сквозной пробоины. Этот доспех спасал жизнь, и не раз.

Серо-чёрный плащ из плотной шерсти был застегнут на левом плече большой брошью из тёмного металла. Я не сразу разглядела, что на ней изображено: красный камень, из которого бьёт источник. Или кровь. Такой же, как на знамени в зале. Это родовой знак, если я не ошиблась в своих выводах.

Под плащом, на поясе, висел меч. Рукоять была обмотана кожаным шнуром, тёмным от пота и крови, и я увидела, что указательный палец его правой руки лежит прямо на перекладине. Сапоги были высокими, из толстой кожи, подошва – из нескольких слоёв, сбитая железными гвоздями.

Волосы были светлыми, цвета воронёной стали, с тёмными прядями у висков, где они намокли и потемнели ещё больше. Они были длинными, до плеч, и лежали неровно, словно кто-то махнул мечом слишком близко. Они были зачёсаны назад, открывая лицо. И это лицо...

Оно было асимметричным. Я не сразу поняла, почему, а потом увидела шрамы. Самый старый проходил через левую щёку, от скулы до подбородка. Он рассекал щёку наискось, и кожа вокруг него натянулась так, что левая половина лица казалась более жёсткой, чем правая. Улыбаться этой стороной он не мог. Если вообще когда-то улыбался.

Второй шрам был над правой бровью. Короткий, глубокий, он перерубал бровь пополам, и концы брови срослись неправильно, отчего она казалась сломанной. Это делало его лицо неправильным, но не уродливым. Нет. Просто он был не тем, кого хочется рассматривать долго.

Третий – на подбородке, у самой губы. Тонкий, белый, почти незаметный, если бы я не смотрела так пристально. Он уходил на нижнюю губу, и губа в этом месте была чуть приподнята, обнажая зуб, когда он говорил.

Скулы были высокими, острыми, а под ними впалые щёки. Квадратная челюсть, тяжёлая, и когда он молчал, я видела, как двигаются желваки. Нос был сломан, и судя по всему, совсем недавно. Он ещё не успел срастись, и на переносице осталась припухлость, а под глазом явно наливался свежий синяк.

Глаза – светло-серые, почти белые, как лёд на солнце. В них не было ничего. Ни гнева, ни любопытства, ни усталости, которую я видела в лицах людей внизу. Пустота. И в этой пустоте я увидела смерть. Он явно убивал, и не один раз. И ещё раз для него ничего не значил.

– Ты та, кого нашли у дуба. Голос низкий, горловой, с хрипотцой человека, который много кричал в ветер. Из его уст это звучало, как приговор.

Он чуть склонил голову. Волосы упали на лоб, и я увидела, что у него нет левой брови там, где шрам перерубил её пополам. Это было неправильно. Всё в нём было неправильно.

И всё-таки он был красив. Красив, как всё то, что может убить тебя, если ты сделаешь неверное движение.

Он смотрел на меня, и я смотрела на него.

Мы мерились взглядами, как меряются силой перед дракой. И я понимала, что проигрываю по всем статьям, но не опустила глаза, а гордо вздёрнула голову.

– Я Лиза.

– Я знаю, как тебя зовут. – Он отлепился от косяка и шагнул в комнату. Один шаг, второй, но я не отступала. Такой роскоши я не могла себе позволить. Стена была у меня за спиной, и если бы я сделала ещё шаг назад, то упёрлась бы в камень. А он знал это. Знал, что мне некуда отступать. – Кто ты? Откуда? Зачем пришла?

– Я уже говорила. Я попала в аварию. Моя повозка разбилась наверху. Я спустилась, чтобы найти помощь.

Он не ответил, продолжая пристально смотреть на меня. Молчание тянулось так долго, что я услышала, как внизу кто-то кашляет. Надрывно, долго, с мокрым хрипом.

– Враньё. Наверху нет дороги. Никто не может прийти сверху. Только спуститься с перевала, но ты пришла не оттуда.

– Я пришла оттуда, где была моя повозка.

– И где она теперь?

– Сгорела.

– Сгорела, – повторил он, и в голосе зазвенело что-то опасное. – Люди слышали страшный хлопок и видели огненный смерч.

– Это была моя повозка, и она сгорела. Этот огонь видели твои люди.

– А ты спасла… что? Еду? Тряпки?

– Семена. Я сказала это раньше, чем успела подумать. Слово вырвалось само, и я пожалела об этом в ту же секунду. Он посмотрел на мой рюкзак, на пакеты, на меня и в этот момент я вдруг отчётливо поняла, что этот человек может отобрать всё. Просто взять и я ничего не смогу с этим поделать.

– Семена, – произнёс он медленно, растягивая слово. – Ты пришла сюда с семенами. В землю, где ничего не растёт уже три года.

– В любой земле что-то растёт. Нужно просто знать, что сажать.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела – странный контраст с ледяным холодом комнаты. И запах. От него пахло кровью, потом, дымом, железом. И было что-то ещё, неуловимое, – пряное, тёмное, чужое.

– Ты ничего не знаешь об этом месте. Эта земля проклята, родовой дар угас. И зима у нас длится восемь месяцев!

– Я знаю о земле больше, чем вы думаете.

– Ты? – Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне захотелось ударить его. – Голая девка, которая пришла неизвестно откуда с горстью травы в мешке, знает больше, чем те, кто жил на этой земле триста лет?

– Да, – сказала я с вызовом. – Знаю, как победить там, где другие сдаются…

Я не успела договорить. Его рука взметнулась так быстро, что я не увидела движения. Только почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей шее. Я чувствовала каждую линию, каждый шрам на его пальцах. Он не давил, просто держал, но этого мне было достаточно.

Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу, забилось где-то у самых его пальцев. От накатившегося ужаса перехватило дыхание. Я знала эту хватку, видела её в фильмах, читала о ней в книгах, но никогда не чувствовала на себе. Пальцы лежат на шее и большим пальцем нажимают на яремную вену. Одно движение.

– Я не люблю, когда мне врут. Его голос звучал абсолютно спокойно, словно он сейчас рассказывал о погоде за окном. – И я не люблю, когда мне перечат. Особенно не люблю, когда чужаки приходят в мой дом и рассказывают мне, что они знают лучше.

Я смотрела в его глаза. Белые, вымороженные, бездонные. В них не было ни злобы, ни гнева. Там вообще ничего не было. Я была для него пустым местом, которое можно стереть одним движением.

– Я не вру, – выдавила я.

– Не врёшь? – Он чуть склонил голову, и его пальцы дрогнули. Я почувствовала, как они касаются пульса на моей шее. Он чувствовал, как бьётся моё сердце. Как я боюсь. – Ты говоришь, что знаешь землю. Откуда? Кто ты? Жрица? Дочь ярла? Вдова, которая украла семена у мужа?

– Я… – Я сглотнула, и моё горло двинулось под его ладонью. – Я… садовод.

– Садовод, значит. Ты пришла в Нордхейм, на землю, где люди умирают от голода, и назвалась садоводом. Это шутка?

– Я не знала, куда иду. Слова вырывались с трудом от того, что я смотрела в его глаза и видела в них свою смерть. – Я не знала, что такое Нордхейм. Я не знала, что здесь не растёт ничего. Я просто… я просто хотела на дачу. Посадить… розы.

– Розы? – он усмехнулся, и его пальцы на секунду сжались. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как перекрылось дыхание. – Ты пришла в мой дом, где дети кашляют кровью, чтобы сажать розы, – тут в его глазах мелькнуло недоумение.

– Что такое розы?

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже на секунду забыла о его пальцах на своей шее.

– Что? – переспросила я.

– Ро-зы, – повторил он по слогам. – Ты сказала это слово. Я не знаю его.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но его взгляд было абсолютно серьёзным. Он действительно не знал, что такое розы.

– Растения, – сказала я медленно. – Которые… которые цветут. У них есть бутоны, лепестки. Они приятно пахнут. Разные – красные, жёлтые, белые. – Я говорила, а его пальцы лежали на моей шее, и это было безумием – объяснять человеку, который держит тебя за горло, что такое розы. – Их дарят. Ими украшают дома. Они… красивые.

Он смотрел на меня. Секунду. Две.

– Ты пришла в мой умирающий дом, – сказал он тихо, – сажать красоту.

– Да.

Его пальцы разжались. Убирая руку, он провёл пальцами по моей шее, по ключице и остановился на плече.

– Ты вся мокрая, – сказал он вдруг, и его голос стал другим.

Я моргнула. Переход был таким резким, что я не сразу поняла, что произошло.

– Да, – сказала я. Голос дрожал. Теперь я не могла это скрыть. – Я вся мокрая.

– Замёрзнешь.

– Уже.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его взгляд скользнул по моему лицу – по губам, которые я закусила, чтобы они не дрожали, по глазам, которые я не отводила, по подбородку, который я держала высоко, хотя шея уже затекла от напряжения. Потом ниже. По шее – там, где только что лежала его рука, наверняка остались красные следы. По ключицам, по мокрой футболке, прилипшей к телу.

– Ты странная. Одета странно. Котомки у тебя странные. Говоришь странно. Слова выбираешь другие. Держишься так, словно не боишься. А ведь боишься.

– Боюсь. Но это не значит, что я буду вести себя как испуганная.

Он усмехнулся. – Умно. Хотя бы это.

Он шагнул к двери, открыл её и крикнул в темноту:

– Эльза!

Старуха появилась в дверях очень быстро, словно стояла рядом и слушала. Она бросила быстрый взгляд сначала на меня, а потом на него.

– Ярл?

– Принеси сухую одежду, шерстяное одеяло и свечи.

– У нас нет…

– Принеси то, что есть. – Голос не терпел возражений. Старуха молча поклонилась и исчезла.

– Ты сказала, что знаешь, как победить там, где другие сдаются, – сказал он. – Докажи. Тёплая весна придёт через месяц. Если к тому времени фьорд не умрёт – останешься. Если умрёт…

Он не закончил, да и не надо было.

– А если я сделаю больше, чем просто не дам ему умереть?

– Что, например?

– Если я заставлю его жить. И если я покажу вам, что такое розы.

Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала считать удары сердца. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать три.

– Тогда я, может быть, поверю, что ты не врёшь.

Эльза вернулась с ворохом тряпья и положив его на пол у двери, вышла, не поднимая глаз. Он посмотрел на одежду, потом на меня.

– Завтра поговорим.

Он уже взялся за дверь, когда я сказала:

– Постойте.

Он обернулся. В полумраке его лицо было почти чёрным, и только шрамы горели белым.

– Как вас зовут? Я знаю, что вы ярл. Но как ваше имя?

Я чувствовала, как он решает – сказать или уйти. Сказать – значит признать, что я заслуживаю знать. Уйти – оставить меня в неведении, как вещь, которой не нужно знать имя хозяина.

– Торбранд. Торбранд Кровавый Камень.

Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла, глядя на дверь, и чувствовала, как мои пальцы тянутся к шее, к тому месту, где лежала его рука. Кожа была горячей. Я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, и только тогда поняла, что по щекам текут слёзы. Я не позволяла себе плакать. Но они текли сами, и я не могла их остановить.

– Идиотка, – сказала я себе шёпотом. – Ты идиотка. Он мог тебя убить. И он не знает, что такое розы.

Я сползла по стене на пол, не чувствуя ни холода, ни камня, не чувствуя ничего, кроме дрожи, которая била меня изнутри. Обхватила колени руками, вцепилась в них так, что побелели пальцы, и сидела, раскачиваясь, пытаясь дышать.

Немного успокоившись, я поняла, что нужно срочно переодеться в сухое, иначе я умру от простуды. Сначала в ворохе своих пакетов нашла сменную одежду. Там было только бельё и один единственный домашний трикотажный спортивный костюм. Нашла в темноте ворох тряпья, принесённый Эльзой. Шерстяное одеяло, грубое, колючее, но сухое. Ещё была широкая мужская рубашка, что достанет мне до колен и кожаные штаны. Я скинула мокрую одежду и натянула сухое, и когда трикотаж коснулся кожи, я чуть не застонала от облегчения. Тепло. Просто тепло. Натянув на себя всю принесённую одежду и носки, купленные в супермаркете, я опустилась на топчан и подтянув колени к груди, укуталась в шерстяное одеяло.

Розы. Он не знает, что такое розы. В этом мире нет роз.

Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло его лицо: Шрамы. холодные глаза. Его хриплый, с металлическими нотками голос. И пальцы на моей шее.

И его вопрос: «Что такое розы?»

Я открыла глаза и посмотрела на свечу. Огонь дрожал, бросая тени на стены, и в этих тенях мне мерещились лица людей, которых я встретила внизу.

– До весны, – сказала я вслух. – Месяц, и я покажу вам, что такое цветы. – Посмотрим, кто кого.

Ветер выл в бойнице. Внизу кашлял ребёнок. Где-то на лестнице скрипнула ступенька. Я замерла, прислушиваясь. Тишина.

Я закрыла глаза и представила свой маленький сад на шесть соток, тот самый, до которого я так и не доехала.

– Розы. Я покажу им розы!