Глава 7

Утром вставать не хотелось совершенно. Небо было затянуло облаками настолько плотно, что было непонятно – то ли солнце уже встало, то ли ещё нет. Ветер дул с фьорда, и даже сквозь закрытое окно доносился запах рыбы и водорослей. Я открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Очаг прогорел почти дотла, и в комнате было свежо. Удивляло то, что угли действительно не гасли, даже если дрова полностью прогорали. В очаге всегда горел огонь.

Свейн сопел рядом, свернувшись калачиком. Он дышал практически без хрипов, и мокрота отходила хорошо. Температура была, но не высокая. Мальчик явно шёл на поправку, и, если честно, для меня это было сродни чуду.

– Свейн, – я легонько погладила его плечико. – Глазки открывай, пора завтракать.

Он сильнее закутался в одеяло, потом вдруг распахнул глаза. – Ммм, а что будет вкусного?

– А это мы сейчас узнаем.

Встав с кровати, я натянула джинсы, а поверх футболки накинула рубашку и сунула ноги в тапочки. Свейн сегодня одевался сам, без помощи, чем очень меня порадовал.

В дверь постучали и за ней послышался голос Эльзы.

– Госпожа, каша готова. И к вам в гости пришла Хильда с детьми.

– Входите.

Эльза пронесла тарелки с кашей и поставила на стол. Эх, та же самая овсянка, но сегодня довольно густая. Я поморщилась про себя, но промолчала. Свейн уже сидел на стуле, болтая ногами, и смотрел на кашу с таким видом, словно перед ним стоял вкуснейший пирог.

– Спасибо, Эльза, – сказала я, садясь рядом со Свейном.

Эльза кивнула и вышла, а на пороге появилась Хильда. За её юбкой прятались девочка лет пяти и мальчик чуть младше Свейна. Оба худющие, большеглазые, но чистенькие. Хильда и сама отличалась от других женщин особой аккуратностью.

– Госпожа, – Хильда поклонилась. – Можно, они побудут со Свейном? Мне надо внизу помочь, Эльза попросила.

– Конечно. Свейн, ты меня познакомишь со своими друзьями?

Свейн не успел даже отреагировать, как девочка выступила вперёд.

– Астрид, – она очень серьёзно посмотрела на меня. – А это мой брат, Эрик. Он глупый, но хороший.

– Я не глупый! – возмутился мальчишка, спрятавшись за маму.

– Тише, – Хильда придержала его за плечо. – Слушайтесь госпожу и не шумите.

Она ушла, а я, съев три ложки каши, отдала тарелку детям. Каша была невкусной, с горьковатым привкусом, но дети уплетали за обе щёки. Дети Хильды меня очень удивили. Сначала Астрид брала ложку каши себе, а вторую ложку давала брату. Так, по очереди, они всё съели, тщательно выскоблив тарелку.

Когда с завтраком было покончено, я села на стул, чтобы зашнуровать сапоги. Дети сидели за столом, сгрудившись вокруг Свейна. Он показывал им брелок – золотую лошадку, которую я ему подарила.

– А у нас такой нет, – сказала Астрид серьёзно.

– У меня тоже ничего не было, – ответил Свейн с неожиданно взрослой интонацией. – А потом пришла госпожа, и у меня появилась лошадка.

Я завязала шнурки и подняла голову.

– А хотите, расскажу вам одну волшебную историю? – спросила я.

– Да! – хором ответили дети и три пары восторженных глаз уставились на меня в ожидании.

– Только вы сидите тихо, а то Хильда услышит и подумает, что я вас балую.

Я откинулась на подушку и задумалась, вспоминая. На ум пришли рассказы Николая Носова.

Свейн, Астрид и Эрик залезли на кровать и уставились на меня в ожидании.

Это было там, откуда я пришла. Далеко-далеко, за океаном. И случилось это с двумя мальчишками. Одного из них звали Эйнар, а другого – Гуннар.

– Какие смешные имена, – улыбнулась Астрид.

– У нас там все имена странные, – серьёзно ответила я. – Так вот. Как-то раз мама собралась на работу, мальчишки оставались в доме одни. А перед уходом мама им говорит, мол, на столе лежит крупа. Кашу сварите сами, вы уже не маленькие, справитесь. Мама ушла, а Эйнар тут же заявил – да чего там варить? Плюхнул крупы, налил воды, вот и каша готова!

– А Гуннар?

– Гуннар умел думать. Он говорит Эйнару, – давай лучше чуть-чуть крупы положим. Мы ведь не умеем! А Эйнар не стал слушать и засыпал в котелок половину мешка гречневой крупы – той самой, которой я вас угощала. И залил её водой аж до самых краёв! И они вдвоём, еле-еле дотащили котелок и подвесили его над очагом.

– И что? – Свейн потянулся вперёд в нетерпении.

– А то, – я сделала страшные глаза. – Через пять минут котелок начал пыхтеть – Пых, пых, пых! Потом стал булькать – буль, буль, буль! Потом из-под крышки начала вылезать живая коричневая жижа. Ребята испугались, открыли крышку – а там…

– Что? – Астрид прижала кулачки к губам.

– А там – катастрофа! Каша пузырится, плюется кипятком и расползается во все стороны. Сначала она заполнила весь котелок, а потом, не вмещаясь, поползла на камни очага, при этом страшно зашипев. И дом заполнился ужасным запахом сгоревшей каши! Дым стоит столбом, сгоревшая каша ужасно воняет, и её становится всё больше и больше, и вот она поползла уже на пол!

– Воды! – кричит Эйнар. Они с Гуннаром хватают ведро и выливают её в кашу. Каша на секунду задумывается, а потом снова начинает толстеть. Толстеет на глазах, как борец перед великим тингом. Они льют еще воды. Каша растет. Еще воды – она уже похожа на страшного монстра, который вот-вот выскочит из котелка и потребует – а ну покажите ваши ложки!

Свейн захихикал. Эрик смотрел на меня круглыми глазами.

– Эйнар уже тащит таз, – продолжала я. – И они переливают кашу туда. Бесполезно. Каша продолжает множиться. Уже весь стол в каше, лавки в каше, Эйнар весь в каше, даже кот, который спал в углу, проснулся в каше.

– А кот это кто? – спросил Эрик.

– Кот это домашнее животное, которое ловит мышей!

В общем, ребята поняли, что каша побеждает, и потушили очаг.

– И всё? – разочарованно протянул Свейн.

– Нет, конечно. Самое смешное – потом. Решили они попробовать, что же у них получилось. Гуннар запускает ложку в котелок, и ложка втыкается в кашу, как в глину, а обратно вытащить не может! Эйнар с важным видом говорит – ничего страшного, зато кашу маслом не испортишь! – и вываливает туда полкружки масла.

– Помогло? – спросил Эрик, уже не скрывая улыбки.

– Каше стало всё равно, она даже не шелохнулась. Жуют они эту кашу – ложка гнется, а она невкусная, грязная, потому что они крупу даже не помыли. Давятся, плюются, и потом поняли, что лучше хлеб с мёдом жевать, чем её.

Дети уже смеялись.

- Воду они после этого пили ведрами, – добавила я. – Потому что каша забрала всю воду в округе. Сидели голодные, злые и мокрые. А наутро та самая каша превратилась в настоящий камень. Её вынесли в огород и поставили там, как памятник Эйнаровой самоуверенности.

– А мама что им на это сказала? – спросил Свейн, давясь смехом.

– Мать пришла, посмотрела на этот каменный памятник, посмотрела на чумазых мальчишек, и сказала так тихо, что у них от страха поджилки затряслись – я сказала вам сварить кашу, а не построить крепость. Завтра же начинаете учиться готовить, а сегодня вам придётся отмывать весь дом!

– И научились? – спросил Свейн, вытирая слёзы.

– Научились. Теперь они даже кашу из топора могут сварить.

– Из топора? – спросила Астрид, вытаращив и без того большие глаза.

– Это уже другая история, – я встала и отряхнула колени. – В следующий раз расскажу. А сейчас мне пора работать.

– Госпожа, – Свейн поймал меня за рукав. – А что, каша из топора вкуснее, чем из крупы?

– Правда, – я подмигнула. – Особенно если топор хороший, родовой. И масла побольше.

Дети снова захохотали, а я накинула дождевик и пошла вниз, оставив детей веселиться.

Торбранд уже ждал меня у ворот. На нём был тот же плащ, доспех, и у пояса висел меч. Я даже замедлила шаг, так как в этой одежде он меня пугал. Руки сами потянулись к шее в защитном жесте. Он, словно не заметив этого, окинул меня взглядом и задержался на накидке.

– Что это на тебе?

– Защита от дождя. Идём?

Мы пошли вверх. Тропа, по которой я спускалась в тот, первый день, теперь уже не казалась такой страшной. Сейчас я шла налегке, что значительно облегчало путь. Торбранд шёл впереди, большой, сильный. Я смотрела на его спину и думала о том, что этот человек на самом деле моя единственная связь с этим миром. Странно.

Где-то примерно через полчаса, мы поднялись на плато, где возвышался огромный, древний дуб. И…

Машины не было. Я остановилась. Моргнула. Протёрла глаза.

Никакой машины. Только земля, покрытая мхом, и сосны, и дуб, и пустота там, где пару дней назад лежала груда обгоревшего металла.

– Где?.. – голос сорвался. – Где моя повозка?

Я заметалась по поляне, пытаясь понять, точно ли мы туда пришли. Да, то самое место, но вокруг ничего нет. Ни обломков, ни стекла, ни колёс. Не было даже пятен гари на земле. Даже земля выглядела так, словно по ней не ступала нога человека. – Как же так?

– Её нет. Торбранд стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. – Она исчезла на моих глазах.

– Как – исчезла? – я обернулась к нему. Паника накатывала, мешая нормально вздохнуть.

– Я пришёл сюда на следующий день после твоего появления. Повозка была, да. Это было что-то не понятное мне и сильно обгоревшее. Я такого никогда не видел. А потом она просто… растворилась, словно это был мираж.

Я села прямо на землю. Ноги не держали, а руки дрожали так, что мне пришлось их скрестить, прижав к груди.

– Значит, мне не вернуться, даже если бы я захотела?

– Не вернуться, Лиза, – подтвердил он.

Я сидела, сжимая пальцами мох, и смотрела на пустое место. Глупо было надеяться. Глупо было верить, что где-то остался лазейка, портал, чудо. Но теперь, когда надежда умерла окончательно, стало почти легче. Теперь нечего ждать и не на что надеяться. Только здесь и сейчас.

Успокоившись, я встала, отряхнула колени и выдохнула, пытаясь вытряхнуть из головы уже не нужные мысли.

– Ну что же, Торбранд, мне теперь некуда идти!

– Я тебя не выгоняю, Лиза. Ты полноправная жительница фьорда. Тебе не нужно никуда идти, – ответил он и направился к дубу, не дожидаясь моего ответа.

Мы подошли ближе к дереву. Его рука осторожно, почти нежно легла на кору.

– Это руны, – сказал он. – Древние. Их вырезали наши предки, когда строили этот мир. Каждая руна что-то значит. Вот, взгляни, – эта – защита. Эта – плодородие. Эта – связь с землёй.

Я смотрела на знаки. Они притягивали меня, к ним хотелось прикоснуться.

– А эта? – я показала на самый большой символ, внизу ствола.

– Эта – род. Кровавый Камень. Наш знак.

Я протянула руку, чтобы коснуться руны, и тут увидела её. Веточка! Маленькая, зелёная, с двумя крошечными листочками. Она росла из старой и, казалось бы, мёртвой коры. Прямо у основания ствола, там, где земля расходилась трещинами.

– Торбранд, – я потеребила его за рукав. – Посмотри. Я почему-то стала говорить шёпотом, словно боясь, что эта маленькая веточка вдруг исчезнет.

Он наклонился и застыл. Его жёсткое, каменное лицо расслабилось и на нём стали просыпаться эмоции, – сначала изумление, а за ним я увидела то, что он прятал: надежду.

– Он жив, – прошептал он. – Дуб жив.

Я не стала спрашивать разрешения и прижалась ладонями к коре, а затем обхватила ствол, насколько хватало рук. Кора была тёплой, живой, и под ней словно что-то пульсировало. И вскоре почувствовала, как в меня что-то полилось прямо сквозь сердце. Оно было тёплое, густое и текучее, как солнце. Это было похоже на объятия моей бабушки, на первый росток, пробивающий асфальт. Это была жизнь! Самая настоящая, древняя жизнь, которая текла сквозь дуб тысячелетиями и теперь – сейчас – касалась меня.

Слёзы текли сами, хотя плакать не хотелось совершенно. Наоборот, мне хотелось пуститься в пляс, поднять руки к солнцу и обнять весь мир. Я чувствовала корни, что находились глубоко под землёй. Я чувствовала ветви, что тянутся к небу, к солнцу, которое скрыто за тучами. Я чувствовала время – целые века, которые стоял этот дуб.

И я чувствовала магию. Наверное, магию. А чем это ещё может быть? Она была слабой, едва теплящейся, как тлеющие угольки под пеплом. Но она была, она узнавала меня и принимала, как свою дочь.

– Лиза, – голос Торбранда донёсся издалека. – Ты в порядке?

Я открыла глаза. Отпустила дуб и шагнула назад – и чуть не упала, ноги подкосились. Он подхватил меня, придержав за плечи.

– Что это было? С тобой всё в порядке? В его голосе я впервые услышала страх.

– Не знаю, – честно ответила я. – Но кажется, дуб меня принял.

Я посмотрела на свои руки, и мне показалось, что они слегка светятся тёплым, живым светом, который сейчас медленно угасал.

– Надо идти, – сказал Торбранд, глядя на мои ладони. – Здесь опасно.

– Опасно? – я рассмеялась. – Торбранд, я только что обнимала дерево и чувствовала, как оно дышит. Что может быть прекраснее этого?

Он не ответил. Схватил меня за руку и повёл вниз, к замку.

– Подожди, не торопись. Я хочу ещё раз взглянуть на фьорд.

Он замедлил шаг, явно обдумывая мои слова, но все-таки снизошёл до разрешения. Мы подошли к краю обрыва, и у меня снова появилась возможность насладится этим зрелищем.

Фьорд лежал внизу, как огромная глубокая чаша, вырубленная в скалах. Красные, отливающие медью склоны уходили в воду почти отвесно, и лишь у самого основания, там, где волны касались берега, темнели узкие полоски мокрой гальки. Сегодня вода волновалась, – ветер гнал по ней мелкую рябь.

– Моя мама любила бывать здесь на закате, – сказал Торбранд. – Говорила, что вода становится похожей на расплавленное золото. Он отвернулся, словно сказал лишнего.

А там, где скалы расступались, открывая выход к морю, я разглядела полоску Ледяного моря – серую, тяжёлую, с белыми барашками волн. И над всем этим – низкое небо, затянутое рваными облаками, которые неслись так быстро, что кружилась голова. Это очень красивое и в то же время страшное зрелище.

– Пойдём, Лиза,– вырвал меня из раздумий голос его голос.

Мы начали спуск. Я шла за Торбрандом, всё ещё чувствуя в в груди лёгкое распирание, словно та энергия, что наполнила меня, ищет себе местечко поудобней. Но ни страха, ни чувства непринятия не было. Единственное, от пережитых эмоций ноги слегка подкашивались, но я держалась. Не хватало ещё упасть в грязь перед ним.

И тут что-то мелькнуло за большим, серым камнем, который находился в метрах пяти от нас. За ним что-то зеленело, и не так, как трава или мох. Очень зелено. Так зелено, что у меня перехватило дыхание.

– Стой! – Я дёрнулась в ту сторону, но Торбранд мгновенно перехватил меня за локоть своей железной хваткой. Больно!

– Куда?

– Там что-то есть! Я видела! Зелёное! – Я вырывалась, но куда мне против него. – Пусти!

– Ты обещала делать только то, что я скажу. Ни шага в сторону!

– Торбранд, там моё! Я знаю! – я почти кричала. – Пожалуйста. Я не пойду. Ты сам сходи и посмотри. Ну что тебе стоит?

Он смотрел на меня и явно прикидывал – я брежу или действительно что-то увидела. Потом вздохнул и отпустил мой локоть.

– Стой здесь и не двигайся.

Он пошёл в сторону камня, быстро и бесшумно. Я замерла, как истукан и боялась даже дышать. Смотрела, как он обходит камень, наклоняется, шарит рукой за ним. Потом выпрямляется. В его руке – лейка!

Моя лейка! Новая, зелёная, красивая, та самая, которую я купила в супермаркете в отделе сада и огорода. Ярко-зелёная, пластиковая, с широким носиком и съёмной насадкой для дождевания. Она сияла в сером свете дня как драгоценность. Как привет из другого мира.

– Что это? – спросил Торбранд. Он подошёл ближе, держа лейку за ручку, на вытянутых руках, будто змею. Он щурил глаза, так как цвет был настолько ярким, что у него буквально зарябило в глазах. – Это… такого же безумного цвета, как твоя накидка!

– Лейка, – выдохнула я. И рассмеялась, громко, на весь фьорд. Слёзы смешались со смехом, и я не могла остановиться.– Это лейка, Торбранд! Для полива! Она моя! Она уцелела! Машина пропала, а она уцелела, представляешь?!

Я протянула руки, и он мне её отдал, осторожно, словно боялся, что она взорвётся. Я прижала лейку к груди, погладила пластиковый бочок. Она была чуть царапнута, но целая. Совершенно целая. Как будто кто-то нарочно спрятал её за камнем, чтобы я нашла.

– Теперь я могу поливать, – сказала я, вытирая слёзы. – Настоящим дождиком. И не нужно будет мучиться ковшиком.

– Ты странная, – сказал Торбранд, и в его голосе слышалось недоумение и, кажется, что-то похожее на улыбку.

– Я сумасшедшая, – поправила я. – Это разные вещи.

Я повернулась к дубу и мысленно его поблагодарила за лейку, ведь она могла исчезнуть так же, как и машина.

– Пойдём, Торбранд, знакомиться с землёй.

Он покачал головой, развернулся и пошёл вниз. Я – за ним. Лейка весело болталась в руках, и впервые за эти дни я чувствовала радость.