Глава 8

От дуба мы спускались молча. Торбранд шёл впереди, а я на шаг позади, сжимая в руке лейку. Настроение было непонятное, меня бросало из крайности в крайность. Я редко плачу, а за последние дни я пролила годовую норму слёз, а такое чистое, почти детское ощущение радости я испытала впервые. Та энергия, что передалась мне от дуба, бурлила где-то под сердцем, словно искала местечко поудобнее, чтобы остаться во мне навсегда, и от этого ощущения хотелось летать.

Но я шла, внимательно глядя под ноги, так как вовсе не стремилась неуклюже скатиться вниз по склону и оказаться в нелепом положении перед Торбрандом. Мысленно я уже нарисовала себе картину: я кубарем лечу вниз, а он мчится следом, стараясь меня подхватить, а его плащ развевается на ветру. Я не смогла сдержать смеха, и он озадаченно обернулся, явно не понимая причины моего внезапного веселья.

Поля начинались сразу за нижним двором замка. Это были длинные и узкие полосы земли, вытянутые вдоль фьорда, насколько хватало глаз. Но, если смотреть на эти поля в разрезе того, что они должны накормить целый фьорд, их было катастрофически мало.

– Это всё? – я удивлённо смотрела на эти крохи, расстраиваясь ещё больше.

– Большие поля, – кивнул Торбранд. – И вон те, малые, у самых скал, – там мы ячмень сеяли. Эти – под овёс. Те, что ближе к воде, мы использовали под репу и капусту.

Я подошла к ближайшей полосе и присев на корточки, провела рукой.

Когда моё сознание до конца восприняло открывшуюся перед глазами картину, по телу пробежала дрожь, а волосы на голове зашевелились. Земля предстала передо мной в состоянии абсолютного опустошения. Она была мёртвая. Не «бедная», не «истощённая», не «требующая удобрений». Мёртвая. Серовато-бурая пыль, которая просачивалась между пальцев, как песок. Но самым ужасным было то, что я не видела следов биологического разложения – ни червей, ни насекомых, ни остатков перегнившей растительности. Вообще ничего!

– Да здесь даже сорняки не вырастут!

– Три года назад что-то росло, – голос Торбранда звучал ровно, но я услышала в нём ту же боль, что и у дуба. – Ячмень рос, и репа была размером с кулак.

– А сейчас?

– Из того, что мы посеяли в прошлом году, не взошло ничего, вообще. Земля взяла зерно и не вернула.

Я прошла дальше, обойдя все поля, но картина была везде одинаково удручающей. Растрескавшаяся земля, как старая глина на дне пересохшего пруда. Дожди ведь каждый день, почему она как пыль? Куда уходит вода? Я набрала горсть, понюхала и не ощутила никакого запаха. Земля должна пахнуть, а эта же не пахла ничем.

– Удобряете хоть чем-то? – спросила я, отряхивая руки.

– Навозом. Но ты видишь, скота у нас мало, а навоза ещё меньше. В прошлом году разбрасывали, и всё без толку.

– Навоз не будет работать без бактерий и червей, без них это просто грязь. Органика работает только тогда, когда её перерабатывают бактерии, черви, грибы. На самом деле это очень сложный процесс. А здесь, – я обвела рукой поля, – здесь нет ничего живого, что могло бы их переработать.

Торбранд стоял, скрестив руки на груди, и с тоской во взгляде смотрел на свои владения – на эту серую безжизненную пустыню под низким, затянутым тучами, небом. На краю поля ветер поднял столбик пыли и закрутил его, превратив в маленький смерч.

– Пойдём в деревню, – позвала я. – Хочу посмотреть, что у людей на огородах.

– Хочешь расстроиться ещё сильнее? Там картина не лучше, можешь поверить мне на слово.

– Я уже расстроена. Дальше некуда.

Личные участки оказались такими же узкими полосками земли между домами и выглядели ненамного лучше общинных полей. Чуть меньше трещин, чуть больше комков, но это та же серая, безжизненная пыль.

Деревня выглядела удручающе. Несколько десятков домов стояли вдоль узкой улицы, которая когда-то была вымощена камнем, а теперь превратилась в месиво из грязи. Воздух пах дымом, который поднимался над крышами.

У каждого дома теснились хозяйственные пристройки: покосившиеся загоны для скота, которые сейчас были пустые, с вытоптанной землёй внутри; навесы из жердей, под которыми прятались поленницы дров и коробы с углём.

На протянутых между зданиями верёвках сохло тряпьё. В луже у дороги валялось разбитое корыто.

Я смотрела на деревню и понимала, что дома до сих пор стоят только потому, что они из камня. Ведь камень не подвержен ни огню, ни гниению, ни быстрому разрушению. Даже спустя много лет дома могут лишиться крыш и дверей, опустеть, но каменные стены продолжат стоять. А пока они стоят, у людей есть дом, и есть надежда на будущее.

– Позовите старосту, – обратилась я к одной из женщин, что вышли к нам на встречу. – И соберите всех тех, кто сейчас свободен.

Она кивнула и побежала.

Торбранд подошёл ближе и наклонился к уху:

– Ты уверена? Одд не подарок.

– А я, по-твоему, подарок? – я ответила ему также же тихо. – Постарайся пока не вмешиваться. Я знаю, что делаю, и, если не буду справляться, попрошу о помощи, сама.

– Постараюсь, Лиза.

Люди собирались неспешно, недоверчиво поглядывая на нас. Для них я была чужачкой, и вдобавок очень странно одетой. Говорю на их языке, но неправильно – слишком гладко, слишком чисто. А ещё я была женщиной, а место женщины, – на кухне.

Когда набралось человек тридцать, вперёд вышел Одд. Рыжебородый, коренастый, с огромными руками. Глазки маленькие и колючие. Он встал напротив меня, скрестив руки на груди – точь-в-точь как Торбранд, только у ярла это было спокойное достоинство, а у Одда – вызов, и довольно таки агрессивный.

– Чего тебе, чужеземка?

Я взяла долгую паузу и выдержала его взгляд.

– Нам нужно поговорить о земле, – я старалась говорить тихо, заставляя его прислушиваться к моим словам.

Одд оглянулся на своих людей, ища в их глазах поддержки, а потом с вызовом посмотрел на меня. – О земле? А что ты понимаешь в нашей земле?

– Больше чем ты, поверь мне. У меня есть глаза, и я вижу, что здесь творится. Земля мёртвая и в ней нет жизни. Ни червей, ни бактерий, ни грибницы. Органика не перегнивает – она просто лежит и сохнет. И даже если вы посеете зерно, оно не взойдёт, потому что нечему разбудить семя.

Одд хмыкнул.

– Вижу, умные слова ты знаешь. А ты докажи.

– Я и собираюсь доказать. Но для этого мне нужна ваша помощь.

Он грубо, наигранно рассмеялся. – Наша помощь? – Ты хочешь, чтобы мы слушали, как нам пахать? Мы сами знаем, как пахать! Мои деды пахали эту землю, когда твоих дедов ещё и в помине не было!

– Ну да, так и есть. Ваши деды собирали урожай, и они же его и ели! И где ваши урожаи? И где вы будете через год, если ничего не изменится?

Одд побагровел от ярости, и шагнул вперёд.

- Ты… да как ты смеешь… Глупая чужеземка! Он повернулся к мужикам: – Видали? Приходит баба, и мы должны ей кланяться? Земля наша, мы её знаем, мы на ней родились и умрём. А она…

– Хватит, Одд, – холодный голос Торбранда отрезвил его. – Послушай и прислушайся.

Он перевёл дыхание, сжав кулаки, но промолчал, переводя дыхание.

– Спасибо, – обратилась я Торбранду и повернулась к Одду. – Вы сказали, что я ничего не понимаю в вашей земле. Хорошо. Допустим, вы правы, и я действительно ничего не понимаю. Тогда скажите мне, что вы предлагаете?

Он моргнул. – Что я предлагаю?

– Да. Какие у вас есть идеи? Как сделать так, чтобы земля проснулась? Что вы делали последние три года? Чем удобряли? Какие сорта сеяли? Пробовали менять севооборот? Завозить чернозём?

Одд открыл рот. Закрыл.

– Ничего? – я оглянулась на толпу. – Ну, тогда может у кого-то есть предложения?

– А что мы можем? – выкрикнула какая-то женщина из толпы. – Нам слово не дают, и мы не можем на тинге сидеть!

– Я не про тинг. Я про грядки. Вы могли хотя бы попробовать перекопать поглубже. Принести лесной земли из-под деревьев. Сделать тёплые грядки из прелой соломы. Накрыть посадки, чтобы сохранить тепло. Собрать золу, навоз, птичий помёт, – да всё, что есть.

– Она всегда так родила, без всяких удобрений! – в сердцах выкрикнул Одд. – И у дедов, и у прадедов! А теперь вдруг перестала – и мы виноваты?!

– Я не говорю, что кто-то виноват. Я говорю, о том, что вы не искали выход. – Я сделала шаг вперёд, и Одд, сам того не желая, отступил.

– Вот вы говорите, что ничего не выйдет. Но почему? Откуда вы знаете, если не пробовали?

– Да потому что земля проклята! - выкрикнул кто-то из мужчин. – Дар угас, Боги отвернулись – чего ты хочешь от нас, чужеземка? Магией землю удобрять?

– Нет, – сказала я спокойно, глядя этому мужчине прямо в глаза. – Руками. Вы саботируете приказы ярла, – продолжала я, теперь глядя в глаза Одду. – Я знаю об этом, мне уже рассказали. Он велел готовить поля к севу, а вы тянете время. И не потому, что не можете, а потому, что не верите.

Одд молчал. Толпа молчала.

– Если вы считаете, что из моей затеи ничего не выйдет, то что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть? Прямо здесь, в этой пыли, которая даже червей не кормит? Вы этого хотите?

– Не хотим, – прошептала какая-то женщина.

– А чего вы хотите? Жить? Есть? Растить детей? Или просто сдохнуть, как собаки, потому что так на много проще, чем попробовать что-то новое?

– Ты слишком много себе позволяешь! – рявкнул Одд. Он был в ярости – я видела, как трясутся его руки, как вздуваются жилы на шее. – Ты чужая! Ты не знаешь наших обычаев! Ты не знаешь, как мы живём! И ты приходишь и учишь нас, как пахать? Да кто ты такая?!

– Я та, кто пришла сюда с котомкой, полным жизни. И я та, кто сейчас стоит перед вами и предлагает вам шанс. Шанс не умереть этой зимой. Шанс увидеть, как зелёный росток пробивает эту мёртвую землю. Шанс вспомнить, что такое сытый живот и смех детей.

Я замолчала, а потом продолжила, но уже тише, глядя ему прямо в глаза, – Одд, ты говоришь мне «чужая». Да, я чужая. Но я не предлагаю вам ничего плохого. Я не прошу у вас ни денег, ни земли. Я прошу вас всего лишь поработать вместе со мной. Я очень хочу, чтобы вы выжили. Ведь, если выживете вы, то и у меня будет шанс.

Он молча отвёл взгляд.

– Я не нравлюсь вам, да? Скажите честно. Вы бы предпочли, чтобы я умерла там, в башне, куда вы меня определили? Чтобы вы потом разделили мои припасы и съели их за неделю, а потом всё равно умерли бы от голода, но хотя бы без этой чужачки, которая лезет не в своё дело?

– Не надо так, госпожа, – сказала женщина из толпы. – Не все так думают.

– Я знаю, что не все. – Я перевела дыхание. – Но тот, кто так думает, пусть скажет сейчас. Прямо здесь, я не обижусь. Я просто уйду в замок и не буду вам мешать умирать. Потому что я не могу заставить вас жить, если вы сами этого не хотите.

Тишина была плотной, тяжёлой. Одд стоял, опустив голову. Я видела, как тяжело он дышит – он не успокоился, его гнев ушёл внутрь, заперся, чтобы вырваться позже.

– Что ты предлагаешь? – спросил он глухо. – Говори.

– Для начала перекопать землю вдоль замка. Глубоко, на штык лопаты, но не поднимая глину. Нужно выбрать камни, внести золу, навоз, всё, что есть. Принести землю из леса, много земли. Собирайте её аккуратно, не повреждая корни деревьев, и не выбирайте из одного места. А затем распределите её по всему полю. И ещё. Нужно где-нибудь насобирать червей, и побольше, и так же распределить по земле, а после накрыть всё соломой. Потом нужно будет сделать гряды. Высокие, чтобы земля прогревалась быстрее. Я покажу, как.

– А если не сработает?

Я посмотрела на него, на его натруженные, в трещинах, с чёрной каймой под ногтями, руки. Руки человека, который всю жизнь пахал эту землю и который любил её, наверное, как жену. И который сейчас смотрел на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце.

– Если не сработает, значит, я ошиблась. И тогда вы сможете сказать мне, – а мы же говорили тебе, чужеземка.

Одд молчал, а потом медленно, очень медленно, кивнул.

– Будь, по-твоему. Но смотри, если ты обманула, то я сам тебя закопаю в этой земле. Прямо живую.

- Договорились.

Я посмотрела на Торбранда. Он чуть склонил голову – едва заметно, так, что только я могла заметить.

«Молодец», – сказал его взгляд.

«Я знаю», – ответила я своим.

Люди расходились молча, без криков и споров. Я ждала, что завтра они придут с лопатами.

А если не придут – значит, я ошиблась в них. Но я не ошибалась.

– Лиза, – сказал Торбранд, когда мы остались вдвоём. – Ты…

– Не надо, – перебила я. – Скажешь потом. Лучше помоги мне дойти до замка, а то ноги не держат.

Он встревожено взглянул на меня, и, не сказав ни слова, подал мне руку, на которую я оперлась.

Возвращение в замок далось мне тяжело. Ноги налились свинцом ещё на подходах к деревне, а после разговора с Оддом и толпой я двигалась на чистом упрямстве. Торбранд шёл, поддерживая меня и ничего не говорил. И хорошо, что он молчал, потому что если бы сейчас кто-то заговорил со мной, я бы, кажется, разрыдалась. Или ударила. Или то и другое одновременно.

Ворота замка мы миновали молча. Я переступила порог большого зала и не останавливаясь, пошла к лестнице на второй этаж.

Упорство едва удерживало меня на ногах, в то время как внутри всё распадалось на части.

Я зашла в комнату и, наконец, смогла выдохнуть. Малыш Свейн спал, свернувшись клубочком под одеялом, а детей Хильды в комнате уже не было. За окном смеркалось. Оказывается, я даже не заметила, как день подошёл к концу. Неужели мы так долго были в деревне? У решётки очага стояла тарелка с похлёбкой, а на столе лежали два кусочка хлеба. Спасибо Эльзе, не забыла про меня. Я подвесила над огнём маленький котелок, чтобы вскипятить воду для кофе.

Помыв руки, я ополоснула лицо ледяной водой, но она не смогла успокоить горящую кожу на лице, как и не смогла унять пожар, бушующий в груди.

Суп, который я съела, не ощущая вкуса, теперь камнем лежал в желудке, а выпитый кофе не смог снять внутреннее напряжение, от которого у меня сейчас дрожали руки. Что со мной происходит?

Я прилегла рядом со Свейном, чувствуя, как под закрытыми веками пульсирует острая боль, расходясь оранжевыми кругами. Мальчик дышал спокойно, слегка приоткрыв рот во сне. Я осторожно, стараясь не разбудить, положила руку ему на лобик. Температура была, но не очень высокая. Я посмотрела на стол, где оставляла лекарства. Их там не было, значит Хильда всё сделала правильно.

В сон буквально провалилась, но даже во сне меня распирало, что-то давило на меня. Сновидений не было, была яма, из которой я пыталась выбраться, выползти, что было сил.

Я очнулась ото сна из-за мучительного жжения внутри. Всё тело было словно объято пламенем. Казалось, кто-то разжёг в моей груди огромный костёр и оставил его бесконтрольно пылать. Ладони горели так сильно, что я испугалась, как бы сквозь кожу не пробился свет. По всему телу струился пот – мне было мучительно жарко.

Приподнявшись на кровати, я огляделась вокруг. Огонь очага освещал комнату, раскидывая мрачные тени по стенам. Свейн что-то невнятно пробормотал во сне и перевернулся. Хорошо, что он не проснулся, ему не нужно было это видеть.

Внутри меня нарастала какая-то неведомая мне сила. Она давила на рёбра, распирала суставы, рвалась наружу. Я не могла определить, что это – страх, гнев или нечто иное, не имеющее названия в человеческом языке.

Я не смогла противостоять этому чувству. Босыми ногами я ступила на холодный камень и выбежала в коридор. Ступеньки лестницы я преодолела, даже не задумавшись о безопасности. Входная дверь легко поддалась и выпустила меня наружу. Пробежала мимо конюшни, миновала колодец, и ноги вдруг подкосились там, где начиналась пашня.

Я опустилась на четвереньки и в тот момент, когда мои руки коснулись земли, из моих ладоней начало исторгаться нечто необъяснимое – нет, не вода, не свет, не тьма, а что-то другое, для чего не находилось слов. Оно вытекало из меня толчками, словно кровь била из раны, но в отличие от крови, уносило с собой тяжесть, даря мне облегчение.

У меня появилось новое ощущение. Мне показалось, что земля под моими руками ожила. Хотя в темноте всё сливалось в единую чёрную массу, я словно ощущала её – спящие корни, камни, глина, – всё это словно впитывало меня, а я впитывала его.

Внутри меня образовалась пустота, и теперь она медленно поглощала меня, до тех пор, пока не иссякла последняя капля внутренней энергии. Я стала невесомой, словно опавший лист, а земля под моими ладонями стала тёплой, почти горячей.

Я легла на неё, прижавшись к ней щекой и почувствовала, как каждая крупица песка словно узнаёт меня, принимает как свою. Я не потеряла сознание, а просто отпустила себя, и мир бережно подхватил меня, как мать принимает дитя в свои объятия.