Глава 37

Кабинет епископа дю Шилле, премьер-министра Галлии

— Итак, молодой человек возвратился живым и невредимым. Это хорошая весть. Нечасто мне приходится заменять заупокойную молитву на заздравную. Но получили ли мы результат? Все-таки главным в его вояже было — отвлечение на себя внимания контрразведки островитян. — Дю Шилле небрежно бросил доклад разведки на покрытый бордовым бархатом рабочий стол и откинулся на спинку стула. — Возвратился и привел с собой двоих спутников, с которыми теперь придется что-то делать.

Начальник галлийской разведки откашлялся. Не потому что простудился, а желая выгадать хоть пару секунд для обдумывания ответа — его собеседник не терпел и малейшей неточности.

— Смею заверить, ваше преосвященство, что результат мы получили. По данным резидентуры против де Сент-Пуанта были задействованы лучшие силы контрразведки. С того момента, как виконт начал работать самостоятельно, с сотрудников посольства было снято вообще всякое наблюдение. Его портреты были замечены у военных патрулей и на постах, охраняющих городские ворота. В общем, его действительно восприняли как реальную угрозу.

— И, кажется, не зря?

Де Шутт позволил себе улыбнуться. Слегка, лишь уголком рта, чтобы, не приведи Спаситель, собеседник не принял улыбку за насмешку.

— Мы и сами на такое не рассчитывали. Планировалось, что виконт лишь подразнит контрразведку, сымитирует активность. А в результате получили обострение конфликта между парламентом и двором, сам герцог Фицуильям, старинный и злейший враг Галлии отправился на Великий суд. Вокруг нового императора сплотились ярые противники парламентских вольностей, а значит, внутренние свары отвлекут империю от активных действий во внешней политике. Да, демон… простите, ваше преосвященство, я хотел сказать, что Спаситель хотя бы на время умерил амбиции Островной империи.

Епископ величественно кивнул.

— Согласен, молодой человек прекрасно себя проявил, и награда его будет достойной. Как и ваша, разумеется. Вообще, подготовьте список своих людей, отличившихся в этом деле. Тех же, кого привлек де Камбре… что такое, вы не знали, что он не удержался в отведенных ему рамках? Не расстраивайтесь, наш амьенский друг умудряется влезать в самые различные интриги, причем не всегда афишируя свои заслуги. Хорошо, что господь дает мне возможность знать о многих делах детей его.

И внимательно посмотрел на собеседника.

«Ну да, — подумал маркиз, — именно что господь. Наверняка исповеди если не самого де Камбре, так уж точно всего его окружения тщательно записываются и отправляются на этот самый стол. И не только де Камбре. Поди, среди тех бумаг, что сейчас лежат под рукой господина епископа, найдется что-то и обо мне, грешном».

Подумал, но ничего не сказал, даже не отвел преданного взгляда.

А дю Шилле с удовольствием отметил и окаменевшее на миг лицо собеседника, и капельку пота, скатившуюся по его виску. Все-таки есть в высоких должностях не только тяжкий труд. Бывают и такие забавные моменты.

— Да, думаю, что этого молодца, де Сент-Пуанта, пора от вас забирать. У меня, как вам известно, служат четыре личных письмоводителя. Я решил, что мне нужен пятый. Как вы полагаете, виконт справится?

Вот это да! Личный письмоводитель дю Шилле, самый доверенный человек для самых тайных дел. Высоко поднимется парень, как бы шею себе не свернул, если падать придется.

— Ни малейших сомнений. К тому же служба для него — единственный источник дохода. Мачеха давно переписала именье Сент-Пуант на своего сына. Правда, брат отца, слабый здоровьем и не имеющий детей, завещал юноше свое поместье, но эта захудалая деревня лишь дает право на графский титул. Так что не долго ему ходить виконтом, будет у вас полностью преданный слуга граф Рошфор. Клянусь — не пожалеете.

Епископ благосклонно улыбнулся.

— Я рад, что не ошибся в выборе. Хорошо, с молодым человеком понятно. Осталось разобраться с его спутниками.

— Граф Аблемарл проверен заклятьем правды. Установлено, что ни в каких операциях контрразведки он не участвовал, зря мы его подозревали в подставе. Передал нам ценную информацию, попал под удар чуть ли не самой Лунной палаты, еле выбрался, но обратная дорога для него теперь закрыта. И вообще показал себя отлично. Если бы не он, де Сент-Пуант точно сгинул бы или на Острове, или на континенте, по дороге домой. Как, собственно, мы и предполагали. Так что думаю привлечь графа к нашей работе. В качестве советника по Островной империи он будет полезен, хотя к серьезным делам привлекать пока не будем. Заклятье заклятьем, а проверить его надо и через иные возможности. Кажется, остались кое-какие нестыковки.

— Серьезные? — насторожился епископ.

— Не думаю. Тем более, что помощь Галлии он уже оказал. Вчера прямо в Разменном банке Парижа взяли одного дезертира, лейтенанта, пытавшегося обналичить украденный у Аблемарла вексель. Теперь мерзавец кормит тюремных блох и ждет скорого суда.

— А девчонка?

Вот тут уже маркиз позволил себе улыбнуться откровенно.

— Да ничего особенного. Ловкая, решительная, находчивая, это да. А так — обычная безродная воровка с лондонского дна. Правда, де Сент-Пуант за нее просит, говорит — подучить, цены ей не будет. Пожалуй, я с ним соглашусь. Пристроим к кому-нибудь из наших в служанки и начнем учить. Де Сент-Пуант, правда, хотел ее взять к себе…

— Нет-нет, прислугу для своих слуг я подбираю сам, так что найдите ей другого наставника, поопытнее. В остальном, согласен, операцию прикрытия мы завершили. Последний штрих — ознакомьте с отчетом де Сент-Пуанта виконта де Камбре. С разумными купюрами, естественно. Пусть считает работу виконта самостоятельным и законченным делом. Что-то он сможет использовать в своих интригах, благо права вредить заморскому соседу его никто не лишал. А мы приступим к главному, ради чего все и было затеяно. Надеюсь, вы готовы?

Когда разговор закончился и де Шутт, попрощавшись, уже взялся за ручку двери, чтобы покинуть кабинет, епископ остановил его.

— Еще одна просьба.

Просьба? У человека, имеющего право отдавать любые приказы?

Де Шутт на мгновение замер, аккуратно закрыл уже приоткрытую дверь и медленно развернулся.

— Слушаю, монсеньор.

— Эта деревенская сказка… ну… о которой упомянул де Сент-Пуант… Я хотел бы узнать эту историю поподробнее. Займитесь… или… нет, лучше попросите де Камбре ею заняться. От моего имени попросите, ладно?

Интерлюдия

Когда глава разведки ушел, первый министр Галлии епископ Парижа владетельный герцог дю Шилле встал из-за стола, подошел к изящному, украшенному тонкой резьбой по красному дереву секретеру, открыл дверцу, пододвинул поближе хрустальный бокал и наполнил его до краев лучшим вином, которое обычно пил по глоточку, смакуя утонченный вкус и аромат.

В этот раз он выпил все до дна, залпом.

Потом вернулся, сел за стол и закрыл лицо ладонями.

Сколько же лет прошло?

Двадцать? Да, пожалуй, что двадцать.

Хотя началась эта история еще раньше.

Когда юный герцог, наследник одной из виднейших фамилий Галлии решил отказаться от мира и принять монашеский постриг.

Господи, сколько же тогда пришлось выслушать!

И о том, что, если, не дай Спаситель, умрет отец — кто будет заботиться о младшей сестре. И что сам род, прославленный в веках подвигами великих предков, не имеет права прерваться.

Но кто в молодости думает о таких пустяках, когда перед глазами стоит великая цель — служение истинной церкви, истинному богу. Цель, ради которой не жалко отказаться от мира, от суетных желаний, от женщин, в конце концов.

— Сын, я прошу подумать еще раз. После недавней смерти брата ты — единственный мужчина в роду.

На мгновение показалось, что эти слова вновь через столько лет прозвучали здесь, в этом светлом кабинете, где тонко пахнет цветущими под окнами вишнями, где уже не первый год решаются судьбы страны. Страны, но не епископа и, тем более, не его близких, которых никого не осталось в мире живых.

— Бросьте, отец. Мы все скорбим о маме, но прошло уже три года. Вы крепки и здоровы. Клянусь, никто не осудит вас, если решите жениться вновь.

Высокий, по-юношески худощавый мужчина, стоявший напротив, смотрел прямо в глаза сыну.

— Ты прав. Мнение света будет положительным, только что мне до него? Что мне вообще до кого-либо, если речь идет о… понимаешь, это трудно объяснить, но… господи, да мне представить страшно, что здесь, по этим коридорам, этим комнатам пройдет другая женщина! Тем более, что она ляжет в мою постель. Как хозяйка, как жена. Ты это понимаешь⁈

Юный дю Шилле впервые за пятнадцать лет, то есть за всю свою жизнь увидел растерянность в глазах всегда властного, казалось, не ведающего сомнений отца.

— Вы верите, что понимаю? Вас ведет любовь, но она же ведет и меня. Знаете, я только сейчас понял, у кого я научился любить. Да, не женщину, а того, кто выше, кто над нами, того, кто так же любит. Всех, каждого, меня, вас, Люси, маму, тех стражников, что стоят в карауле и ту повариху, что готовит сейчас для нас обед. Так почему же позволяя себе любить маму, вы отказываете мне в праве любить Спасителя?

Отец ничего не ответил. Он вышел из комнаты понурив голову и впервые в жизни по-стариковски ссутулив широкие плечи.

Больше об этом они не разговаривали. У них вообще как-то пропали темы для бесед и споров, которые еще недавно длились часами.

Но через полгода молодой герцог дю Шилле принял монашеский постриг.

Пять лет скромной жизни в далеком монастыре, спрятавшемся в далеких Пиренейских горах, пролетели мирно и незаметно. В молитвах, суровых трудах на благо братии и в учебе. Тяжкой, но безумно интересной. И летели бы дни так и до сей поры, если б не обратил внимания на трудолюбивого, умного и, главное, образованного монаха сам епископ Тулузы, безусловно знавший и его мирской титул, и влияние при дворе, которое герцоги дю Шилле уже много веков не выпускали из рук.

И этот епископ ни мгновения не сомневался, кого назначить на освободившееся место аббата небольшого, но древнего монастыря Клюни. Славного тем, что именно в его церковь традиционно приходили сливки Тулузского света. Молиться, а значит и внимать проповедям молодого настоятеля.

* * *

— Святой отец, благословите меня.

— Да пребудет с тобой благодать Божия. Отец, я счастлив вас видеть, но что заставило вас пуститься в далекий путь в такую непогоду?

— Беда, сын… э… если мне будет позволено тебя… вас так называть.

— Конечно. Уходя из мира, мы оставляем в своих сердцах и сыновье почтение, и сыновью любовь. Так что стряслось?

— Не знаю, как сказать, мне трудно… может быть присядем? — Отец указал на скамью под кроной древнего платана.

— Конечно. — И, когда они сели, вновь спросил:

— Так что случилось?

Пауза. И, словно бросившись с обрыва в бушующее море, отец заговорил.

— Люси. Она влюбилась. Не перебивай! Я слова бы не сказал, если б эта… если б… моя дочка вышла замуж. Тем более, что мужчина достойный, но… его семья против! Проклятые де ла Геры!

— Почему проклятые? Герцоги, хранители, в конце концов, достойный род. И мы не из последних в королевстве. Какие могут быть препятствия?

— Да черт… прости, да бог его знает! Я разговаривал с главой рода, с хранителем, он объяснил… понимаешь, мы ведь тоже их рода хранителей. Герцог де Клерамбо, хранитель, приходится мне троюродным дядей.

— И что?

— Де ла Гер сказал, что у него лишь один сын, а значит именно он — будущий хранитель. Но заклятье защиты короля, стабильность которого и обеспечивают эти господа, не допускает смешения крови наших родов. Де ла Гер долго объяснял, однако я понял только одно — в случае свадьбы их дети не смогут поддерживать заклятье, и оно разрушится. Последствия будут страшными не только для Галлии, но для всего нашего мира.

Аббат долго молчал, стремясь не только понять, но и принять эту новость.

— Она приезжала в прошлом месяце. Веселая, счастливая… Тайком от братии мы ездили верхом по окрестностям… Значит, она уже тогда знала?

— Нет, это стало известно лишь на прошлой неделе, я выехал сюда немедленно.

— Что же, если речь идет о такой цене, Люси обязана отказаться от своих чувств. По-моему, это очевидно.

Старый герцог корпусом резко развернулся к сыну.

— Она — моя дочь и твоя сестра. Она влюблена. Мы с тобой оба не смогли отказаться от любви, с чего ты взял, что она на это способна?

— Ни с чего. Просто я знаю — другого выхода нет.

— Вот поэтому я и приехал. Напиши ей, попробуй отговорить, отказаться.

* * *

Третий разговор состоялся через год. Летом. Тем самым летом, когда на молебен в церковь монастыря Клюни пришли король Галлии Филипп III и его августейшая супруга Екатерина. Первая женщина, прошедшая через эти монастырские ворота.

О, Екатерина была очарована молодым аббатом! Тот тоже не упустил свой шанс, обворожил королевскую чету. В своей проповеди сплел изящнейший узор из светского искусства и божьей благодати, политики и церковного пути, августейшего предназначения и святого служения.

Затем несколько советов, идеи которых заранее подсказали друзья семьи, имеющие немалый вес при дворе, несколько тонких шуток в адрес политических противников короля и пара жестоких приговоров, вынесенных еретикам, позволивших королю и королеве развеяться, полюбоваться на редкие, ставшие уже экзотическими, казни.

Этого оказалось достаточно, чтобы дю Шилле признали перспективным союзником, а королева и вовсе пожелала непременно видеть его своим духовным отцом.

Умело надавив на нужные рычаги, ее величество заставила крутиться в нужном направлении скрипучие шестеренки огромного механизма, именуемого Истинная церковь Галлии. Решение о переводе в Париж ожидалось со дня на день, когда в Тулузу вновь приехал владетельный герцог дю Шилле.

— Все очень плохо, сын.

— Что случилось?

— Люси вышла замуж за молодого герцога де ла Гер. Сбежала с женихом и в какой-то деревенской церкви, без брачного договора, без родительского благословения… но таинство совершено. Отныне Люси — герцогиня де ла Гер.

— Все-таки? Ох, сестренка, ну и выдала всем! Ну и зажгла! Молодец! Но что здесь плохого? Погоди-погоди… вчера пришла весть о том, что старый герцог умер. Значит, Люси теперь — жена хранителя, а, стало быть, заклятье защиты короля под угрозой!

— Именно. Ты слышал о Службе дворцовых церемоний?

— Немного. Вы же знаете, церковь не интересуется светскими делами. Хм… служба… занимается королевскими приемами и балами, как я полагаю?

— Не только. Еще, помимо прочего, отслеживает всех потомков короля и, главное для нас, обеспечивает устойчивость заклятья защиты его величества. Хранители занимаются самим заклятьем, а эти господа — хранителями.

— То есть…

— Да, после свадьбы они вступили в игру. Там подобрались люди неумные, но фанатичные, не стесняющиеся в выборе средств и, что самое страшное, практически неподконтрольные никому. Даже король не может их остановить, если возникает угроза его безопасности. Эти мерзавцы объявили охоту на Люси.

— Не может быть! Я поговорю с королевой, с его величеством! Я…

— Конечно. Я и ехал сюда с этой надеждой. Но фанатики тем и страшны, что даже получив прямой приказ, могут не отказаться от своей цели. Нам придется все время быть начеку.

— Ерунда. Мы достаточно богаты, чтобы защитить Люси, чтобы любая сволочь сдохла, едва задумав гнусность. Господи, прости мне эти слова и помоги свершить задуманное.

* * *

Прошло более пяти лет.

— Падре!

В кабинет аббата парижского монастыря кордоньеров вошел послушник в рясе, перехваченной кожаным плетеным шнуром — символом братства.

— Слушаю, сын мой.

— Скорбная весть, падре. Прибыл посыльный из Шилле. Ваша семья погибла, вот письмо, подписанное управляющим имения.

Он не сразу осознал сказанное. Услышал слова, понял их смысл, но вот то, что отныне он один, навсегда — один, без родного плеча, на которое можно положить руку без риска быть отвергнутым, без близкой души, которой можно поведать о своей боли, не опасаясь, что рассказом воспользуются враги.

Так было, но так не стало. И так не будет. До самого конца.

Руки автоматически приняли конверт, сломали печать, вынули два бумажных листа, исписанных ровным и четким почерком, каким пишут холодные и логичные деловые отчеты.

Господин аббат,

С прискорбием сообщаю, что ваш отец владетельный герцог дю Шилле, ваша сестра герцогиня де ла Гер и ее четырехлетняя дочь погибли во время путешествия в Островную империю.

Корабль «Синяя ласточка», на котором они плыли, был атакован пиратами. В абордажном бою погибли все.

На следующий день разграбленную «Синюю ласточку» обнаружил галлийский сторожевой корабль. Его светлость и герцогиню нашли зарубленными, по мнению наших моряков, абордажными саблями. Герцог был еще жив и перед смертью успел сообщить, что его внучку, четырехлетнюю Мэрион, разбойники закололи и выбросили в море.

Среди обнаруженных на корабле убитых моряков и пассажиров действительно не удалось найти девочку. Также не нашли командира охраны герцога — Жюста Мулена. Очевидно, их действительно следует считать погибшими, ибо возможности выжить в открытом море в это время года нет никакой.

Герцог и герцогиня похоронены в фамильном склепе имения.

Мы все скорбим о них и молимся за упокой душ невинно убиенных.

Ваш слуга, господин аббат и владетельный герцог,

управляющий Советер.

* * *

Дю Шилле поднял голову, тяжело, почти по-старчески встал и вновь подошел к секретеру. В одном из ящиков нашел то самое письмо, содержание которого помнил, словно главную молитву своей жизни. В сотый, а может, и в тысячный раз перечитал, положил на место.

Перед глазами пролетели лица чиновников из того состава Службы дворцовых церемоний. Он разговаривал с их главой, пытался достучаться до его сердца, чтобы не вернуть уже погибших, но хотя бы пробудить раскаяние. Бесполезно. На него с ледяной насмешкой смотрели глаза фанатика.

— Что вы, господин аббат, как вы могли подумать, господин аббат. Да как вы смеете, господин аббат!

Вот после этого разговора близ монсеньора дю Шилле и появились личные письмоводители. Вначале только двое, но и этого оказалось достаточно, чтобы за два года в Службе дворцовых церемоний, в той группе, что ведала судьбами хранителей, полностью сменился состав. И глава Службы сменился.

За упокой умерших от болезней и прочих напастей он долго и искренне молился, но оправдывал себя не местью, а заботой о тех, кто сможет еще оказаться на месте его отца, сестры и племянницы.

А сегодня узнал, что, возможно, не точно, но все-таки может быть, некая крестьянская девушка десять лет назад сотворила заклятье. В этом мире, где женщины могут колдовать лишь в одном единственном случае — если они являются дочерями хранителей. Как Мэрион.