Глава 11

Шарлотта

— Та-ак, а теперь поднимите руки.

Девушка, которая снимала мерки, порхала вокруг меня с таким проворством, что я просто не успевала вертеться. В просторной примерочной салона Хлои Гренье, где все это происходило, горели яркие светильники, на столике лежал лист бумаги, на котором швея не менее проворно все записывала.

Не знаю, каким чудом они согласились пошить для меня платье к балу у де Мортенов, потому что до праздника оставалось всего-ничего. Тем не менее в понедельник, сразу после работы, Эрик встретил меня на мобиле и отвез сюда. Подозреваю, что чудо тоже звали Эрик, потому что встречавшие нас сотрудницы магазина как-то очень восторженно на него смотрели, и сразу же принесли каталог моделей и ткани. Правда, предварительно предложив кофе с ольвижским печеньем, от которого я отказалась, и на которое вместо меня согласился Эрик.

Если честно, в последние дни я его вообще не узнавала. Он улыбался чаще чем когда бы то ни было, а под его взглядом не хотелось спрятаться за шкаф. Вот и с девушками он беседовал очень мило, я бы сказала, чересчур. Когда одна из сотрудниц принесла ему огромное блюдо с выложенным цветком печеньем, посмотрел на нее так, что она покраснела.

Я же уткнулась в альбом с эскизами, после чего занялась тканями. То и дело мысленно отвлекаясь на воркование девушки про Ольвиж (она была уроженкой Вэлеи). За это время я выяснила, что в любом салоне Хлои Гренье обязательно присутствовала одна из ее учениц, а еще — что Эрик одной из этих учениц понравился.

Это было видно по кокетливым взглядам, которые она на него бросала, и которые провоцировали странное желание попросить кофе и себе, после чего опрокинуть ей на юбки. Странное чувство, которого я раньше не испытывала, поэтому и постаралась побыстрее определиться с выбором и, гордо вздернув нос, прошла в примерочную.

Вторая девушка оказалась родом из Лигенбурга и вела себя гораздо более скромно. Ну и вообще, больше внимания уделяла мне, но все равно я вертелась на подиуме, стараясь не думать про кокетку, которая строит Эрику глазки. Вертелась я, конечно, не так долго, но мне казалось, что прошла уже целая вечность.

Особенно учитывая то, что я стояла здесь в одних панталонах.

Как мне объяснили, в этой модели корсет вшивается в платье (чудеса, да и только), поэтому я то и дело пыталась прикрывать грудь руками. Непривычно было стоять под взглядом совершенно незнакомой девушки вот так.

— Ну, вот и все. Можете одеваться, — она ослепительно мне улыбнулась. — Давайте я вам помогу.

Она с присущим ей проворством облачила меня в мое платье, после чего подхватила свои записи, а заодно и все, с чем вокруг меня бегала, и выпорхнула из примерочной. Я подождала пару минут, рассматривая себя в зеркале и отмечая румянец на щеках, а потом неспешно вышла в зал.

Сцепив руки за спиной, Эрик стоял у оформленной цветами стойки. Облокотившись на которую, ольвижанка о чем-то воодушевленно ему рассказывала, но вынуждена была прерваться: заметив меня, он тут же повернулся и шагнул навстречу. Знаю, что это было невежливо, но мне понравилось. С ума сойти, мне понравилась бесцеремонность, которую я всегда считала верхом невоспитанности.

Хотя… какая разница!

Эрик помог мне надеть пальто, а я украдкой взглянула в сторону сотрудницы магазина: та делала вид, что занята чем-то своим. На стене за ее спиной застыл узнаваемый силуэт девушки в бальном платье (такой же был на вывеске салона Хлои Гренье снаружи). Рассеянно скользнула по обитом парчой креслу, тяжелому, с позолоченной спинкой и ножками, и столику в том же стиле. Вспомнила, как Эрик сидел в этом самом кресле, а она разливалась певчей птичкой, и снова вздернула нос.

Пусть это невежливо, не хочу на нее смотреть.

Не хочу — и все!

Вторая девушка тоже вышла нас проводить, вот ей я улыбнулась от души.

— Отличный выбор! — прощебетала ольвижанка, стоило Эрику подхватить пальто и поблагодарить за теплый прием. — У вашей спутницы чудесный вкус.

— У невесты, — заметила я.

Прежде, чем успела поймать сорвавшиеся с губ слова.

Щеки у меня вспыхнули еще до того, как мы вышли на мороз: прошлой ночью недолгое потепление вновь сменилось холодами. Видимо, зима решила основательно поморозить лигенбургцев до праздника. Эта мысль промелькнула в моей голове еще до того, как Эрик произнес:

— Поверить не могу, мисс Руа во всеуслышание заявила о том, что она — моя невеста. И не постеснялась же.

Я не ответила, и он распахнул передо мной дверцу.

— Куда только подевалась ваша природная скромность?

Глубоко вздохнула:

— Тебе обязательно надо мной издеваться?!

— Необязательно, — донеслось до меня сверху (я упорно избегала на него смотреть). — Просто ты такая милая, когда ревнуешь.

Что?!

Дверца захлопнулась раньше, чем я успела ответить. Впрочем, Эрик тут же обошел мобиль и сел рядом со мной. Заурчал мотор, проснувшаяся магия разогрела салон.

— Я не ревную, — сказала я, глядя на него.

— Ну конечно, — уголки его губ дрогнули.

— Не ревную! — повторила упрямо. — С чего мне тебя ревновать?

— Значит, не ревнуешь? — затянутые в перчатку пальцы скользнули по рулю, а потом легли на мой подбородок.

Кто бы мог подумать, что этот простой жест способен вызвать волну жара во всем теле. Теперь уже мое лицо горело совершенно от других мыслей, тем не менее я упрямо повторила:

— Не ревную!

— Поэтому и метишь территорию?

В светло-серых глазах сверкнули искорки смеха.

Я — делаю что, простите?!

— Я вам не собачка, месье Орман.

— Конечно же, нет. Ты просто ревнивая девчонка, — фыркнул он, отпуская мой подбородок и напоследок коснувшись пальцами щеки. — Ревнуй, Лотте. Мне нравится.

На такое заявление я даже не придумала ответ.

Мобиль сорвался с места, захрустела под колесами ледяная крошка.

Сначала я подумала, что не стану с ним разговаривать, но потом решила, что все-таки стану.

— Вы самый беспардонный тип, которого я знаю, месье Орман.

— Да, немного у тебя знакомств.

Я швырнула в него ридикюлем, который он перехватил на удивление легко (словно не на дорогу смотрел), и так же легко вернул мне на колени.

— Не смейте говорить со мной в таком тоне!

— Но тебе же нравится.

— Что именно?

— Когда я говорю с тобой в таком тоне.

— С чего это вы взяли?

— Возможно, с того, что ты согласилась выйти за меня замуж?

— Когда я соглашалась, вы были милым.

— Милый — это точно не про меня, Лотте.

— И это говорит тот, кто был весьма мил со своей соотечественницей?!

— А говоришь — не ревнуешь, — Эрик широко улыбнулся, а я плотно сжала губы. — Вот. Сейчас ты снова милая.

Вот теперь я решила, что точно не стану с ним говорить до самого дома, и действительно молчала. Поскольку извиняться за свою беспардонность он не собирался, уже поднимаясь по ступенькам я решила молчать и дальше.

Да!

Так и буду молчать, пока он не скажет, что…

— Мне не нужна другая, Шарлотта. Надеюсь, ты это понимаешь.

Он распахнул дверь и слегка подтолкнул меня в холл, оставляя свои слова морозу.

Навстречу нам вышел Тхай-Лао, и ответить снова не получилось, потому что сначала у нас приняли одежду, а потом иньфаец протянул запечатанный конверт.

Мне.

Прежде чем я успела это осознать, он уже лег в мою руку: запечатанный сургучом, с почтовым штемпелем Фартона.

Подписанный изящным почерком леди Ребекки.

Дерево, которое чуть не поссорило нас с Эриком, теперь стояло в кадке в библиотеке. Не представляю, где Тхай-Лао нашел такой горшок, но он больше напоминал клумбу, в которой этот некогда засохший росточек, а ныне огромный распушившийся цветок с древесным стволом и бесчисленными крупными листьями, чувствовал себя замечательно. Изначально Эрик хотел его выкинуть (я узнала об этом, когда мы возвращались с ярмарки, он случайно проговорился), чтобы ничего не напоминало мне о том случае, но я возмутилась такой жестокости и сказала, что если цветок выкинут на мороз, я верну ему кольцо.

В результате растение осталось жить в доме, и стало моим подопытным: вот сейчас, например, я пыталась управлять его корнем. Не знаю, с чего, но Эрик решил учить меня элементарным защитным заклинаниям, доступным магам жизни. Именно поэтому сейчас корешок выползал из горшка и подбирался к ножке кресла, чтобы вокруг нее обвиться. На то, чтобы осознать принцип действия этого нехитрого маневра, мне потребовалось часа два, и сейчас я потела, чтобы все сделать правильно.

Вообще про защитные заклинания магов жизни Эрик рассказывал немного, но вся их защита заключалась в обращении за помощью либо к животным, либо к растениям. Наверное, угроза в лице стула для меня была недостаточно основательной, поэтому корешок и полз так медленно.

— Шарлотта, тебя бы уже раз десять убили, — донеслось из-за спины.

Ай!

Я чуть не упустила корень, он нервно дернулся в воздух, но я тут же вернула его на пол.

— Кажется, кто-то говорил мне не отвлекаться, — возмущенно выдохнула я.

— А ты уверена, что если тебе понадобится защищаться, тебя ничто не будет отвлекать?

Стиснув зубы, посмотрела на корень и направила в него магию. Он рывком добрался до вожделенной ножки, вцепился в нее тройным захватом, и я выдохнула, отпуская его.

В ту же самую минуту корень стремительно втянулся обратно: на моих глазах тяжеленное кресло пролетело пару футов и с громким хрустом впечаталось в горшок.

Я сглотнула.

Для клубмы этот… эта… это вместилище для цветка оказалось слишком хрупким. Оно развалилось черепками, земля рассыпалась, а кресло, прочно прикрепленное корнем к стволу, начало заваливаться. Вслед за боевым недодеревом, разумеется.

Подхватил его Эрик: одним взмахом возвращая на место и заставляя застыть в магическом поле. Так оно и стояло теперь, в горке земли, переливаясь изумрудным сиянием и напоминая праздничную ель.

А вот праздничной ели я точно не буду касаться, иначе осколки игрушек придется собирать по всему дому.

Тяжело вздохнула.

— Ты молодец.

Что?

— Для первого раза весьма недурно, — Эрик подошел и обнял меня со спины. — Если бы не медлительность в начале, я бы вообще сказал — отлично.

Отлично?!

— То есть вот то, что я разнесла горшок, не считается?

— Ну знаешь ли, когда тебе приходится защищаться, не до размышлений о горшках. Тем более, если бы ты просто его оставила, до тебя бы могли добраться.

— Кто? — уточнила я. — Кресло? Или ты о ком-то конкретном говоришь?

Не считая агольдэра, мне никто не угрожал, но я сильно сомневаюсь, что агольдэра удержит корешок растения. Особенно если учесть, что это нечто бестелесное, пусть даже и очень злое.

— О гипотетическом противнике, — отмахнулся Эрик. — А вот если его размажет о стену…

— Не уверена, что я хочу знать продолжение.

— И правильно. Ты, кстати, знаешь, что я договорился о домашней примерке?

Повернулась в его руках и оказалась лицом к лицу с ним.

— То есть?

— То есть тебе не придется ездить в салон мадам Гренье, портниха все привезет сюда. Столько раз, сколько потребуется, в удобное для тебя время.

Я моргнула. На этот раз растерянно.

— Зачем? — прошептала удивленно.

— Затем, что ты и так много всего делаешь, Шарлотта, — серьезно сказал он. — Весь день на работе, потом занятия магией… Лишний раз ездить куда-то — не самый лучший вариант.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо было…

— Надо, — Эрик скользнул губами по губам. — Я понимаю, что ты хочешь успеть все и сразу, но не хочу, чтобы ты уставала.

— Я не устаю, — призналась честно, глядя ему в глаза. — Мне в радость все, что я делаю.

— Не сомневаюсь, — ответил он. — Но отдых тебе тоже не помешает.

Не дожидаясь ответа, меня подхватили на руки и понесли к лестнице. Мы даже подняться по ней не успели, когда несчастное дерево за спиной все-таки рухнуло вместе с креслом.

— Эрик! — воскликнула я, пытаясь повернуться.

— Тхай-Лао разберется, — ответил он.

И, толкнув дверь плечом, вышел из библиотеки.

— Я могу сама, — пробормотала я, смущенная тем, что меня несут на руках.

— Можешь, — отозвался он, спокойно вышагивая по коридору.

— Эрик, ну пожалуйста. Поставь меня на пол.

Как ни странно, он действительно остановился. Поставил и внимательно заглянул мне в глаза:

— Тебе не нравится, что я ношу тебя на руках?

— Нравится, — сказала я. — Просто ты не можешь делать это постоянно. И потом, если ты будешь постоянно носить меня на руках, я разучусь ходить. А мне бы очень этого не хотелось.

Попытка перевести все в шутку не удалась: он взял мои руки в свои и коснулся губами пальцев. Прямо в коридоре.

Несмотря на то, что Эрик уже обнимал меня на людях, мне все равно стало не по себе. Ну вот как он не понимает, что для меня это слишком?

Впрочем, все мысли выветрились из головы, стоило ему втянуть мои пальцы в рот. Мягко, но так бессовестно-откровенно, что мне снова стало нечем дышать: на этот раз потому, что жаром окатило от макушки до пят. Я дернулась, но Эрик меня не отпустил, продолжая этот странный не то поцелуй, не то ласку. Скользнул языком по подушечкам, вызывая совсем уже непристойные мысли, а потом прикусил пальцы.

— Ай!

Кончик указательного дернуло так, что я вздрогнула, и Эрик тут же встревоженно выпустил мою руку. Я удивленно смотрела на крохотную ранку, из которой выступили капельки крови, но еще более удивленно на нее смотрел он. Всевидящий, я никогда не видела у него такого лица: не то растерянного, не то виноватого. Впрочем, Эрик тут же поднес мою руку ближе к свету.

— Шарлотта, когда ты успела порезаться?

И правда, это больше напоминало порез, на внутренней стороне пальца, у самого ногтя.

— Не знаю. Наверное, на работе… — присмотрелась повнимательнее. — Ой! Или в тот вечер, когда мы с тобой поссорились. Я тогда кое-что разбила в ванной…

— Разбила? — Эрик нахмурился.

— Да. Ты разве не помнишь? Я сметала осколки в уголок бамбуком и могла случайно зацепить крупный.

— Осколки? — хмыкнул он. — Я не видел никаких осколков.

— Наверное, Сюин убрала, — предположила я.

— Наверное.

Он снова поднес мою руку к губам, но на этот раз коснулся пореза осторожным поцелуем.

— Пойдем. У меня есть зелье, которое все поправит.

— У тебя есть зелья на все случаи жизни, — снова попробовала отшутиться.

Мне в самом деле было неловко, потому что никто и никогда обо мне так не заботился. Даже Ирвин, когда мы были детьми.

Мысли об Ирвине пришли не вовремя: я вспомнила наш последний разговор и поняла, что так и не написала ему. Больше того, ни разу об этом не задумалась, хотя мы с ним поговорили очень тепло, а ленту я постоянно вплетала в волосы, за редкими случаями дней-исключений.

Надо будет ему написать. Пожелать чудесных праздников, спросить, не собирается ли он на бал к де Мортенам.

— Шарлотта? — Эрик заглянул мне в глаза, и я слегка покраснела.

Слегка — потому что не представляла, что он ответил про зелья.

— Я немного задумалась. Извини.

Он улыбнулся:

— Я говорил, что зелья здорово облегчают жизнь. Пойдем.

Мы поднялись наверх рука об руку, а в спальне меня усадили на кровать и обработали порез мазью, напоминающей вишневое варенье с мерцающей дымкой. Это варенье нанесли на порез крохотной кисточкой. Кожу слегка защипало, а когда мазь впиталась, и мерцание вокруг пальца растаяло, от ранки не осталось и следа.

— Удобно, — пробормотала я.

— Очень. Магия вообще удобная штука, — Эрик убрал баночку и кисть, после чего упал на кровать. Закинув руки за голову, весело посмотрел на меня: в эту минуту у меня даже создалось ощущение, что он помолодел лет на десять, и что рядом со мной совсем другой человек. Мальчишка, мне незнакомый, и очень светлый, несмотря на свою внутреннюю тьму.

— Ты правда больше не хочешь меня наказать? — спросила я.

— За что? — он нахмурился.

— Ну не знаю. За что-нибудь.

Сама не представляю, зачем я это спросила.

— Шарлотта, мы кажется договорились, — он мигом стал серьезным, — что я не стану тебя наказывать.

— Нет, мы не договаривались. Мы просто решили быть вместе, Эрик, — я убрала руки за спину, чтобы чуть откинуться назад, но передумала. — Точнее, ты сделал мне предложение и я его приняла. Но ты не обещал, что не станешь меня наказывать.

— И ты это приняла, — кивнул он.

Я не ответила.

Вряд ли под «приняла» мы имели в виду одно и то же. Руки я вернула на колени и теперь не знала, куда их деть.

— Я обещал, что сделаю все, чтобы ты была счастлива, — Эрик оттолкнулся от кровати (матрац слегка спружинил), и сел.

Я чувствовала, что он на меня смотрит, но не находила в себе сил к нему повернуться.

— И я это сделаю. Зачем мне наказывать тебя, если это делает тебя несчастной?

— А ты сможешь быть счастливым рядом со мной, если наказаний не будет?

Ну вот. Кажется, я все-таки это спросила. Запоздало, наверное, но сейчас мне действительно важно было услышать его ответ.

— Я счастлив каждую минуту, что ты рядом.

— Правда? — на глаза почему-то навернулись слезы.

— Правда, — он развернул меня лицом к себе. — Я счастлив, когда счастлива ты, Лотте.

— И… тебе точно не будет плохо, ну… из-за той внутренней тьмы, которая…

Я смотрела ему в глаза, ожидая ответа. Мне нужно было понять, что из-за меня ему не станет плохо. Что рядом со мной ему не приходится постоянно сдерживаться, и что потом это не вырвется в мир и не причинит ему вреда.

Эрик молчал долго, но потом все-таки произнес:

— После того случая в подвале я ни разу не чувствовал ее.

— Ни… разу?!

Он покачал головой.

— Ни разу. Такого не случалось с того дня, как отец провел обряд замещения. Сколько я себя помню, она всегда была во мне, но сейчас ее нет.

Затаила дыхание.

— И она больше никогда не вернется?

— Не знаю. Но даже если вернется, я сумею с ней справиться. Ради нас.

Не дожидаясь ответа, он притянул меня к себе и поцеловал. Так мягко и упоительно-нежно, что все мысли вылетели из головы, а вернулись лишь когда он отстранился.

— Ты будешь читать письмо?

Его слова быстро спустили с небес на землю.

Письмо.

Письмо от леди Ребекки так и осталось нераспечатанным, я убрала его в тумбочку, и мне почти удалось о нем забыть. Почти, потому что когда мы ужинали, я старалась говорить о чем угодно, только чтобы не вспоминать конверт с тонким запахом ее духов, а во время занятий магией мне действительно удалось выбросить письмо из головы. Сконцентрировавшись на учебе, я ни разу о нем не вспомнила. Возможно, не вспомнила бы вообще, если бы не Эрик.

— Нет.

— Нет?

— Не хочу. Думаю, я прочту его после праздников.

— А что изменится после праздников, Шарлотта?

Не знаю. Думаю, ничего, но я была не готова к тому, что там будет написано. Если я прочитаю еще хоть строчку о своем недостойном поведении или о том, что должна приехать в Фартон, чтобы не позорить ее еще больше…

Честно говоря, я думала, что смогла отпустить случившееся, но я не смогла. Так и не получилось: стоило вспомнить, как леди Ребекка подхватывала меня на руки и кружила над луговыми цветами, а после — как кормила меня пропитанными снотворным булочками, внутри все переворачивалось. Всевидящий, да она даже ни разу не вступилась за меня перед мисс Хэвидж, а ведь достаточно было одного слова, чтобы эта картонная старая дева перестала меня третировать. Она позволила отцу запереть меня в темноте, одну, совсем кроху, и все это — зная, что я ее дочь!

— Я знаю, о чем ты думаешь, — Эрик коснулся моей руки.

— Неужели? — это вышло резко, но он руки не убрал.

— Моя мать меня ненавидела.

От скупого безразличия этих слов я вздрогнула. Вздрогнула, потому что меня прошило морозом, как строчкой швейной машинки: больно, до одури, и этот мороз плеснул в мою кровь, заставляя поежиться. Я повернулась к Эрику, но на этот раз он сидел неестественно прямо, опираясь раскрытыми ладонями на колени и не глядя на меня.

— Я нашел ее дневник, спустя много лет после ее смерти. Сын чудовища и дитя насилия — такими эпитетами меня наградили, — он усмехнулся. — Она ненавидела меня и желала «выжечь из своей жизни», как и любое напоминание обо мне. Ненавидела, но держалась из-за меня, не наложила на себя руки, не пыталась сбежать, чтобы не оставлять меня одного с отцом. Парадокс, правда? Поэтому пока твоя мать жива, Шарлотта, позволь ей быть с тобой откровенной. Возможно, она сожалеет о том, что сделала, а может быть, нет, но поверь, знать это гораздо лучше, чем оставаться в неведении.

— Не думаю, что она ненавидела тебя, Эрик, — хрипло прошептала я.

Ком в горле изменил мой голос до неузнаваемости.

— Ты говорил, что твой отец запер ее и держал в неволе. Она ненавидела его… и себя.

— Теперь это все неважно, — Эрик поднялся. — Я просто хотел сказать, Шарлотта: прочти письмо. Что бы там ни было, тебе станет легче.

Он бросил взгляд на тяжелые часы на каминной полке и направился в ванную комнату, на ходу расстегивая жилет. Я же смотрела ему вслед, не в силах двинуться с места.

Думая о том, что он только что сказал.

И о том, что ждет меня за печатью конверта.

Моя дорогая Шарлотта,

если ты сейчас читаешь это письмо, значит, ты нашла в себе силы простить и идти дальше. Ты всегда была сильнее меня, но к сожалению, я поняла это слишком поздно, ра́вно как и то, насколько я ошибалась на твой счет.

Мы с твоим отцом любили друг друга. Любили не в том романтическом смысле, который принято вкладывать в эти слова авторами сентиментальных романов, нет, это было нечто гораздо большее. Когда мы познакомились, он путешествовал по миру, чтобы запечатлеть красивые места на холсте. Да, он тоже был художником, и магию ты унаследовала именно от него. Она была светлой, удивительно светлой — такой же, как он сам, такой же, какой у нас родилась ты.

Я вышла за него замуж вопреки воле отца, вышла и уехала в Вэлею. Рауль де Кри, так его звали. Возможно, ты не поверишь, но его имя до сих пор отзывается в моей душе теплом, а на губах — улыбкой. Долгие годы я не позволяла себе думать о нем, но сейчас, когда я наконец осознала, сколько лет потеряла впустую, я могу себе это позволить. Могу позволить думать о единственном мужчине, которого я любила по-настоящему. Думаю, что Рауль был тем единственным, кого я вообще любила, но с его смертью это чувство меня оставило.

Хочу, чтобы ты знала, он погиб, спасая тебя, Шарлотта.

Рауль происходил из семьи графа де Кри, это достаточно знатный род в Вэлее. Насколько мне известно, его старший брат унаследовал все состояние, но не смог им достойно распорядиться. Он был казнен за жестокость и бесчинства, которые творил над своей молодой женой и другими женщинами, все его имущество было арестовано тоже, а дом выставлен на торги. Но я отвлеклась…

Рауль утратил расположение отца, потому что выбрал стезю художника. Тот категорически отказался принимать его увлечение, лишил наследства, но он не побоялся отдаться страсти, которая с малых лет горела в его сердце. Его картины пользовались спросом, он писал, как умалишенный, продавал их, а на вырученные деньги путешествовал. Так мы и познакомились.

В Фартоне его привлекла красота моря, холмов и обрывов, но встретив меня, он впервые в жизни задумался о том, чтобы отказаться от своего увлечения. Он собирался вернуться и просить прощения у отца, чтобы жениться на мне, но я его отговорила. Я видела, насколько для него важно дело, которым он занят, и понимала, что мой отец никогда не примет такого зятя. Поэтому мы тайно обвенчались в небольшой часовенке, к югу от Фартона, а после вместе уехали в Вэлею.

Лишь оттуда я написала отцу.

Разумеется, он рвал и метал, обещал приехать и забрать меня, но к тому времени я уже носила тебя, Шарлотта. Конечно, я ответила, что никуда не поеду, а если он попытается увезти меня силой, я устрою ему скандал. После этого мы не общались больше трех лет. Больше трех лет — время, что я носила тебя и была рядом с Раулем, эти годы стали самыми счастливыми в моей жизни.

Мы жили в Лавуа, это такое чудесное место, которое невозможно описать словами. Поля аламьены и лаванды, море в нескольких часах езды, бескрайнее небо: днем синее-синее, а ночами усыпанное искрами звезд. Домик для нас Рауль построил своими руками. Разумеется, ему пришлось нанять рабочих в помощь, но многое он сделал сам. Он расписывал стены детской, и к твоему рождению у тебя уже была своя комната. Впрочем, когда ты только-только родилась, мы не оставляли тебя одну.

Колыбелька, а потом и твоя маленькая кроватка, стояла в нашей спальне, а твоя комната дожидалась, пока ты немного подрастешь. Но так и не дождалась.

Тебе было два с половиной года, когда в нашем доме случился пожар.

По версии полиции, это был поджог. Они говорили о том, что скорее всего ночью в дом забрались бродячие воры или нонаэряне, а потом подожгли его, чтобы скрыть следы. Как по мне, так брать у нас было нечего, кроме нас самих и картин Рауля, которые он собирался отвезти на продажу, но я снова пишу не о том.

В ту ночь мы немного посидели с тобой на крыльце, как и в предыдущие вечера, чтобы крепче спалось, а после уложили тебя и легли сами. Нас разбудила ты, отчаянным криком, и когда я распахнула глаза, все вокруг уже было объято огнем. Он был за дверью, за окнами, едкий дым пробирался в комнату, заставляя задыхаться. Я бросилась к тебе, подхватила на руки, а Рауль накинул на нас покрывало и вытолкнул через окно. Нам удалось выбраться, но когда я отняла тебя от груди, ты уже не дышала.

Твой отец использовал свою магию, все свои силы, чтобы ты жила.

Вокруг нашего сгоревшего дома осталось выжженное поле аламьены. Выжженное не смертоносным пламенем, а живой силой Рауля. Он вытянул все силы из цветов, чтобы вернуть тебя, Шарлотта, и отдал всего себя, чтобы ты могла жить.

Думаю, что было дальше, ты уже догадалась. Я осталась одна с тобой на руках, потерянная, растерянная, убитая горем. О случившемся написали отцу, и он приехал, чтобы забрать нас. Условием нашего возвращения стало то, что я должна назвать тебя своей воспитанницей и не говорить, что я когда-либо была замужем. Отец придумал историю, согласно которой я поправляла здоровье и отдыхала в Вэлее на побережье океана: так он говорил всем знакомым после моего побега. Вероятно, если бы я не вернулась, он объявил бы, что я умерла, но тогда мне было ни до чего.

Я не знала, куда идти и выбрала самый простой путь: приняла предложение отца. Так я вернулась в Фартон, в мир, к которому оказалась совсем не готова. Я думала, что смогу быть с тобой, ты будешь сыта и здорова, у тебя будет крыша над головой — и это самое главное. Как оказалось, не только. Каждый день видеть тебя рядом с собой и не иметь возможности назвать дочерью — это сводило меня с ума. Я была не готова к миру без Рауля, не готова к ненависти и презрению в глазах отца, поэтому когда в нашем доме появился виконт Фейбер, я посчитала это избавлением. Я согласилась выйти за него замуж, чтобы сбежать от отца, но все оказалось гораздо хуже.

Оказывается, пожилой граф де Кри искал меня, искал нас с тобой, чтобы сделать своими наследницами, но мой отец об этом умолчал. Он отказал ему, когда отец Рауля написал в Фартон, сказал, что в состоянии самостоятельно позаботиться о своей дочери, и что я не претендую на деньги их семьи. Я узнала об этом от второго мужа, спустя год, во время серьезной ссоры. К тому времени граф де Кри уже умер, а наследство полностью заполучил его старший сын.

Я не стану оправдываться, Шарлотта, я выживала как умела, а со временем утратила последнее, что связывало меня с Раулем: любовь к тебе. Сожалеть о сделанном уже поздно, но я хочу, чтобы ты помнила о своем отце. Хочу, чтобы ты знала, что в этом мире был человек, у которого хватило сердца и смелости за тебя умереть.

Ты унаследовала от него не только страсть к живописи и магию, в тебе бьется его сердце, Шарлотта. И смелость в тебе тоже от него.

Сохрани их.

И будь счастлива.

Я сидела, подтянув колени к груди и глядя на падающие за окном снежинки. На подоконнике в мастерской было вполне уютно, а большего мне сейчас было и не нужно. Только касаться босыми ногами босых ног Эрика (он сидел напротив меня) и смотреть на зарождающуюся метель. Погода в этом году, определенно, сошла с ума. Сколько я себя помню, таких резких и частых перемен не было никогда.

— Хочешь погулять?

Его вопрос прозвучал очень уж неожиданно.

— Но ведь сейчас ночь.

— Боишься ходить по улицам Дэрнса ночью?

— Нет, — сказала я и спустила ноги на пол. — С тобой не боюсь.

С ним я готова была гулять ночью где угодно, даже в районе, где жила раньше. Даже в самом злачном портовом, если, конечно, мне бы в голову пришла такая мысль. Я доверяла ему безоговорочно, и так же безоговорочно, должно быть, мой отец доверял леди Ребекке. Мог ли он подумать, что она от меня откажется? Я никогда не любила себя жалеть, но сейчас иначе не получалось. Не получалось не думать о счастье, которое было таким коротким и оборвалось в ночь пожара, не получалось не думать о том, что любое счастье можно разрушить.

Наверное, лучше мне было бы вовсе не появляться на свет.

— Шарлотта! — Эрик взял меня за плечи и заглянул в глаза. — Не уходи в себя.

— Я не в себя ухожу, — пожала плечами. — Я гулять собираюсь.

— Ты не виновата в том, что случилось.

Ну да, конечно.

Покорно кивнула и вывернулась из его рук, направляясь к дверям. Вопреки всему, с моих ресниц не сорвалось ни слезинки, хотя внутри творилось что-то невероятное. Творилось — после того, как я прочитала письмо, а сейчас начало затихать.

Наверное.

Оделись мы достаточно быстро, и так же быстро вышли на улицу. Валил густой снег, и от него вокруг становилось светло. Дэрнс, такой нелюдимый из-за холодов, мгновенно преобразился. Огней в окнах домов почти не было, зато был теплый свет фонарей, в котором снежинки казались вьющимися вокруг шаров пчелами. В эту минуту я отчетливо осознала, как соскучилась по лету. По яркой зелени, по дыханию свежести из распахнутых настежь окон мансарды, когда можно сидеть на подоконнике и смотреть на розово-сиреневые лоскуты заката в вечернем небе. Этим летом я размышляла о том, удастся ли мне, и как скоро, скопить сбережений, чтобы поехать к морю, а теперь…

— Люди иногда совершают ошибки.

— Правда?

Я не повернулась к нему, глядя прямо перед собой. Вообще у меня сейчас было такое чувство, что мороз отступил из города, потому что пробрался в меня. Вот я и замерзала, и может быть, так будет проще. Потому что тогда я больше не смогу чувствовать, и…

— Она осталась одна, Шарлотта.

— Поверить не могу, — хмыкнула. — Ты ее оправдываешь.

— Я никого не оправдываю, — Эрик остановился, и мне пришлось тоже. — Просто пытаюсь сказать, что ошибки людей не имеют к тебе никакого отношения. То, что твоя мать спасала себя и тебя именно так — это ее выбор. Не думаю, что он дался ей так уж легко.

— Тем не менее он ей все-таки дался.

— Да, и тебе остается просто это принять.

— И жить дальше? — я улыбнулась.

Очевидно, улыбка не удалась, потому что Эрик схватил меня за плечи и как следует встряхнул:

— Не смей от меня закрываться, Шарлотта!

— Не смей мне приказывать! — я рванулась из его рук и отступила назад. — Ты понятия не имеешь, что я сейчас чувствую. Мой отец умер из-за меня, он отдал свою жизнь ради… ради чего?!

— Наверное, ради того, чтобы мы сейчас могли с тобой говорить, — он шагнул ко мне. — Или ради того, чтобы спустя много лет ты улыбалась так же светло, как когда он держал тебя на руках.

Я сглотнула.

— Не смей… — прошептала сдавленно. — Не смей мне этого говорить.

— Почему?

— Потому что… он думал, что ма… что леди Ребекка его любит, а она отказалась от него, отказалась от меня и сбежала в спокойную жизнь с другим мужчиной! Всевидящий, да она даже фамилию мне придумала, чтобы никто и никогда не узнал, чья я дочь. Никто и никогда не узнал бы, если бы ее муж не вышвырнул ее на улицу, и в ней не проснулась совесть! Или желание облегчить тяжкую ношу своей бесконечной лжи! Она…

— Узнал бы.

Два коротких слова выбили из меня воздух.

— Что?

— Узнал бы, — повторил Эрик. — Я отправил Фьет-Лао в Вэлею, чтобы он выяснил все о твоих родителях.

— Зачем?!

— Тогда я хотел узнать, откуда в тебе магия смерти.

Я покачала головой.

— Мне страшно, Эрик. Страшно, что даже такие чувства, как у родителей, могут однажды разрушиться.

— Если чувства можно разрушить, значит, их просто нет, и сожалеть об этом не стоит.

— Как у тебя все просто, — заметила я. — Есть в этом мире хоть что-то, о чем, по-твоему, сожалеть стоит?

— Нет, — он шагнул ко мне вплотную. — Потому что у меня есть ты. Потому что я жду дня, когда смогу назвать тебя своей женой, как не ждал ничего и никогда. Потому что я жду дня, когда возьму на руки своего сына или дочь, и увижу в них твое отражение. Все это возможно только благодаря твоему отцу, Шарлотта. И за это я никогда не устану его благодарить.

Последние слова пришлись на хрупкую трещинку во льду, сковавшем сердце. Наверное, именно поэтому оно сначала дернулось, а потом забилось сильнее. Слезы все-таки хлынули из глаз, а Эрик привлек меня к себе. Скрывая их и меня ото всего мира, от надвигающихся темными великанами особняков, от кружащей над нами метели, ото всего, что давило на плечи с той самой минуты, как я прочла это письмо. Я плакала до тех пор, пока во мне не осталось даже всхлипов, плакала, отпуская всю боль, от каждой невнимательности леди Ребекки, от каждого взгляда свысока, от каждой ее лжи: «Никогда больше не называй меня мамой, Шарлотта», — до раскрывших мне правду строчек.

Не знаю, сколько мы так стояли, когда он осторожно отстранил меня за плечи и заглянул в лицо. В его глазах было столько чувств, что я чуть не разревелась снова, поэтому и не нашла ничего лучше, как спросить:

— У тебя есть платочек?

Вместо ответа он стянул перчатки и мягко провел пальцами по моим щекам, стирая слезы. А потом коснулся их губами, обжигая горячим дыханием, чтобы в следующий миг прижаться щекой к щеке.

— Нет.

И не надо, подумалось мне.

— Я не знал, что у этой мрази был младший брат, — глухо произнес Эрик. — И уж тем более не мог представить, что он окажется твоим отцом.

Рауль де Кри.

Да, иногда у судьбы странные шутки. Камилла была замужем за мужчиной, который оказался старшим братом моего отца. Два брата: один — жестокий и бессердечный, находящий удовольствие в издевательствах над теми, кто слабее его, и другой — бесконечно светлый и добрый. Готовый на все ради жены и дочери.

Эрик подхватил меня под руку, и мы, не сговариваясь, направились по улице в сторону особняка де Мортена. Сквозь снежную круговерть впереди медленно выступали очертания домов. Уютных, за окнами которых у камина собираются семьями. Там, где слышны смех и радостные голоса детей, где родители обсуждают, какие подарки они приготовят к Празднику Зимы, до которого осталось всего-ничего.

В моей семье все будет именно так.

Смех, радость и счастье. У моих детей никогда не будет гувернанток, которые поднимут на них руку, я никогда не позволю им чувствовать себя ненужными и одинокими. Мои дети будут знать, что я их люблю. Я буду говорить им об этом перед сном, закутывая в одеяло, и с утра, когда они будут просыпаться. Я всегда буду рядом с ними, что бы ни случилось, и…

Эрик тоже будет.

Я читала это в его глазах, когда он смотрел на меня. Читала и знала, что ошибок своего отца он никогда не повторит. И не только отца, своих — тоже.

Украдкой взглянула на него, но он этот взгляд поймал.

— Какой ты видишь нашу свадьбу, Лотте?

От такого вопроса несколько растерялась.

— Не знаю, — пробормотала смущенно.

Как-то раньше мне не доводилось думать о свадьбах, но в мечтах это было что-то очень скромное: небольшая часовенка, платье без турнюра и простенькая фата. А вот как себе это представляет Эрик…

— У меня есть одна идея, — произнес он. — Мы можем пожениться в Иньфае.

Да, такого в моих мечтах точно не было.

— Океан, рассвет и прибой. Повсюду цветы, арка из вьюнов.

И такого тоже.

— Подумай над этим, — он улыбнулся. — Там такая природа, от которой твоя магия будет в восторге.

Я фыркнула.

— А я?

— И ты будешь, — усмехнулся он. — Поверь, я знаю, о чем говорю.

— Эрик, туда добираться полгода!

— Раньше было полгода. Сейчас, на дирижабле, от силы пять дней.

— Никогда не летала на дирижаблях… — пробормотала я.

— Это тоже потрясающе.

Главное, чтобы от избытка всего потрясающего у меня не случилось какого-нибудь… потрясения. Для Эрика это все в порядке вещей, но для меня…

— Джон и Ричард меня убьют, — вздохнула.

— Джон и Ричард? — Эрик нахмурился.

— Да, мои коллеги. Помнишь?

Он хмыкнул и пристально на меня посмотрел.

— Какое отношение они имеют к нашей свадьбе?

Я вздохнула. Не объяснять же ему, что мужчины, едва увидев кольцо, тут же забросали меня вопросами. Когда, где, а Ричард еще и всячески намекал, что намерен быть гостем, потому что на свадьбах вкусная еда, балы и красивые мисс. Боюсь, в случае с Иньфаем его постигнет грандиозное разочарование, потому что даже самый простой билет на дирижабль стоит очень недешево, да и красивых мисс там не будет. Точнее, будут красивые, но не мисс. Пока что я смутно себе представляла, как иньфайская культура сочетается с энгерийской.

— В общем, это на тему гостей, — тактично заметила я.

— Зачем нам гости, Шарлотта?

Действительно, зачем. По большому счету, мне даже приглашать некого.

Или… есть?

— Я бы хотела съездить в Фартон на праздники, — сказала неожиданно даже для себя.

Сказала и замерла: стоит ли туда ехать? После всего, что было, возможно, стоит все оставить, как есть?

Эрик кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо? — я приподняла брови. — И ты даже не станешь меня отговаривать?

— А должен? — он хмыкнул. — Там твоя мать. Если бы я мог поговорить со своей матерью, я бы поехал даже на край света.

Я осторожно коснулась его щеки пальцами, разворачивая к себе. Приподнялась на носочки и поцеловала в губы, вложив в этот поцелуй всю свою нежность.

— Я люблю тебя, — прошептала еле слышно.

Навряд ли эти слова могли вместить все то чувство, которое я испытывала к нему, но я хотела передать хотя бы его частичку. Чтобы Эрик мог почувствовать его вместе со мной, но того, что услышала в ответ, не ждала.

— И я люблю тебя, Лотте, — произнес он, серьезно и глубоко. А потом развернул меня в сторону парка и указал на стоящую на мостике пару, укутанную вуалью метели. — Не одни мы такие сумасшедшие.

— Не сумасшедшие, — сказала я. — Счастливые.

— Разве это не одно и то же?

— Не знаю, — ответила я. — А это так важно?

— Нет, — Эрик коснулся пальцами моего подбородка (в последние дни он не упускал ни одной возможности такой вот случайной ласки) и улыбнулся. — Пойдем домой.