Глава 11

Топоним «Гремучий ручей» был ему хорошо знаком еще с детства. Любящая и бережно собирающая крупицы истории Ба однажды даже возила его в усадьбу на экскурсию. Первым пунктом в их вояже стала деревенька Видово, в которой когда-то давным-давно жила семья прадеда Мити. Во время Отечественной войны фрицы сожгли деревеньку почти дотла. В послевоенные годы ее попытались отстроить, но оставшиеся в живых местные жители отказывались возвращаться на насиженные места, предпочли обосноваться в соседних селах или в городе. Вот и дед Митя с бабой Соней приняли такое решение. И долгие годы деревенька не жила и не умирала, пока не дождалась-таки своего звездного часа. Расположена она была крайне удачно, недалеко от города, близко к лесу, реке и живописным оврагам. А что еще нужно для прекрасного загородного отдыха? Землю в Видово постепенно начали скупать горожане. Кто-то покупал старые дома, кто-то строил новые. И за двадцать с небольшим лет Видово превратилось в престижный дачный поселок, многие обитатели которого оставались жить в своих домах даже в зимнее время.

Поскольку от родового гнезда, того самого, из которого выпорхнул дед Митя, давным-давно не осталось и следа, экскурсия по деревне показалась Мирону скучной и малоинформативной. Куда сильнее его тогда интересовала заброшка. Заброшкой в кругу его приятелей называли старинную усадьбу, расположенную на дне глубокой лощины. Долгие годы усадьба пустовала. Со слов Ба, одно время в ней пытались организовать сельский клуб, чуть позже – госпиталь. Не сложилось ни с клубом, ни с госпиталем. Для госпиталя место было слишком уж удаленным от города, а для клуба слишком уж мрачным.

О Гремучей лощине ходили разные удивительные слухи. Местные жители обходили ее десятой дорогой, разговоров о причине своих страхов с чужаками не вели и относились с неизменным скептицизмом к попыткам городской администрации организовать в усадьбе хоть что-нибудь общественно полезное. Об этом Ба рассказала Мирону по дороге, рассказала в красках, не скупясь на яркие эпитеты. Ба считала местных жителей дремучими и противящимися всякому прогрессу, а городскую администрацию недальновидной и неспособной оценить по достоинству столь удивительный архитектурный объект. Мирон подозревал, что, с точки зрения Ба, в усадьбе следовало сделать музей. Ее бы воля, она бы любую заброшку, имеющую маломальскую историческую ценность, превратила в музей. Такой уж она была.

Мирон хорошо запомнил тот солнечный октябрьский день, когда они на старенькой машинке Ба въехали в гостеприимно распахнутые ворота усадьбы. По крайней мере, тогда Мирону показалось, что гостеприимно, а Ба покачала головой и сказала, что это форменное безобразие – оставлять такой ценный объект без присмотра и охраны. Впрочем, оказалось, что охрана в Гремучем ручье все-таки имелась. Когда они подъехали к дому, навстречу им вышел крепкого вида старик, представившийся Акимычем. Акимыч служил в усадьбе одновременно смотрителем и сторожем, приглядывал за парком и занимался ремонтом по мелочи. Он был мрачен и неразговорчив, очевидно, что визит чужаков ему не нравился. Но Ба приехала не просто так, а после звонка какого-то местного шишки, и Акимычу ничего другого не оставалось, как впустить незваных гостей в дом. На этом его содействие закончилось. Пока Мирон с Ба бродили по гулким комнатам старинного дома, он мрачной и молчаливой тенью следовал за ними. Наверное, приглядывал за тем, чтобы они ничего не стянули. По мнению Мирона, воровать в этой заброшке было нечего, но Ба была с ним в корне не согласна. Она то и дело замирала от восторга то перед остатками настенной росписи, то перед фрагментом какой-нибудь вычурной лепнины, то с нежностью гладила печные изразцы. И мебель, та, что еще оставалась в усадьбе, на взгляд Ба, была настоящим сокровищем. Она с негодованием передвинула в другое место старинный секретер, на который из щели в потолке капала вода. Передвинула и с негодованием посмотрела на сторожа Акимыча, сказала строго:

– Как так вообще можно?! Это же антикварная вещь!

В ответ тот лишь равнодушно пожал плечами. Было очевидно, что антиквариат он считал не стоящим никакого внимания старьем.

Акимыч проявил неожиданную активность лишь при попытке Ба спуститься в подвальное помещение.

– Нельзя, – сказал, загораживая проход.

– Почему нельзя, любезный? – с невозмутимым видом спросила у него Ба.

– Потому что подвал аварийно-опасный еще с войны. Вас там завалит, а мне отвечать.

– А что там было во время войны? – спросил Мирон. Ему не нравилось про антиквариат, но нравилось про войну.

– Лаборатория, – ответил сторож с неохотой.

– Лаборатория? – удивился Мирон. В подвале ему виделись застенки, но никак не лаборатория.

– Главный фриц развлекался, – сказал Акимыч. – Говорят, ставил эксперименты.

– Над кем? – спросил Мирон шепотом.

– Над людьми. Над кем же еще упырям опыты ставить?

– Над какими людьми?

– Над всякими. Но в основном над нашими молодыми ребятами.

– Что за страсти такие вы рассказываете? – Ба не нравился этот разговор, как не нравился и интерес Мирона. – Откуда вам вообще знать?

– От бати. – Акимыч посмотрел на нее с явным небрежением и превосходством. – Батя мой по молодости в усадьбе прислуживал, был одним из тех ребят.

– Над которыми ставили опыты? – тут же сунулся к нему Мирон.

– Над батей не ставили, но были те, кому не повезло. Я малой тогда был, когда батя мне вот это все рассказывал, такой, как ты сейчас. – Мирону стало обидно, что его называют малым, но любопытство перевесило обиду. – Ставили фрицы опыты, дамочка! Даже не спорьте! И такие опыты, после которых один семнадцатилетний пацанчик полностью поседел. Вот вы можете себе представить, от чего живой человек может враз сивым стать? – Акимыч вперил взгляд в Ба.

А Ба, наверное, представляла, потому что внезапно побледнела и ухватилась тонкими пальцами за подоконник.

– Так тот хотя бы выжил, – продолжал Аким, не замечая странной реакции Ба. – А сколько их просто сгинуло! Был человек – и нет человека. Батя говорил, что они были чистые черти!

– Кто? – спросил Мирон.

– Фон Клейсты. Брат и сестра. Сестра – та еще гадина была, каждые две недели брала себе новую девчонку в услужение.

– А потом?

– Мирон, достаточно! – сказала Ба резко. – Уважаемый, прошу, прекратите пугать ребенка! – Она обернулась к Акимычу.

– А современных детей еще попробуй напугай, – проворчал тот. – Я вот посмотрел, во что мой внучок в компьютере играет, сам чуть не поседел. Вы же, дамочка, на экскурсию в историческое место явились? Вот и ознакомьтесь с его легендарным прошлым.

– Так куда они девались? – в нетерпении спросил Мирон. – Эти ребята.

– Исчезали бесследно. То есть, это сначала думали, что бесследно, а потом-то, уже после победы, обнаружили их могилки в дальнем углу парка. Вроде как, партизаны их растерзанные тела нашли и по-человечески похоронили.

– Уважаемый! – возмутилась Ба, вставая между сторожем и Мироном, словно прикрывая его собственным телом. – Я бы вас попросила! Мальчику всего двенадцать!

– Так и тем детям было не намного больше. А что ж про них, прикажете, забыть? Вон батя мой до последних своих дней по ночам орал. Про это тоже прикажете забыть?

Глядя в прямую спину Ба, Мирон попятился к выходу. Ему захотелось самому посмотреть на те могилки. Акимыч сказал, что они в глубине парка, а сколько тут того парка? Он успеет вернуться еще до того, как Ба с Акимычем закончат перепалку. По опыту он знал, что Ба – великая мастерица в проведении всевозможных дискуссий, и длиться эти дискуссии могут очень долго.

Он выскользнул из зала в самый разгар спора, пробежал по гулкой анфиладе комнат, выскочил на крыльцо и осмотрелся. Все дорожки в усадьбе были засыпаны опавшими листьями. Смотритель Акимыч не утруждал себя их уборкой, но одна из дорожек была чуть более чистой, чем остальные. Наверное, ей чаще пользовались. Мирон ступил на дорожку, убегающую в глубь парка, сделал один неуверенный шаг, потом второй, а потом перешел на бег. Ему нужно было спешить.

Довольно быстро дорожка перешла в тропинку, петляющую между высокими деревьями, а потом исчезла в густых зарослях какого-то дикого кустарника. От неожиданности Мирон замер, но тут же разглядел в зарослях брешь, в которую запросто мог пролезть даже взрослый. Что уже говорить про ребенка! Воровато оглядевшись по сторонам, он нырнул в эту брешь, чтобы вынырнуть уже в совершенно другом, больше похожем на лес парке. Он вынырнул, а едва заметная дорожка словно сама собой скользнула ему под ноги, поманила, уводя прочь и от дома, и от живой изгороди. Вот только привела она Мирона не к могилкам, а к какому-то странному полуподземному сооружению: то ли погребу, то ли блиндажу.

Он спустился по вырубленным прямо в земле ступенькам к тяжелой, оббитой железными лентами двери. По всему выходило, что такая дверь должна быть непременно заперта, но она неожиданно оказалась открыта, и Мирон шагнул в темный, душный полумрак.

Первое, что он почувствовал, была щекотка. Та самая щекотка в солнечном сплетении, словно бы ему под свитер высыпали банку жуков, и теперь они скребли его кожу своим крошечными лапками. Уже тогда нужно было прислушаться к этому мерзкому чувству и отступить, убраться из погреба, как можно быстрее, но Мирон был двенадцатилетним пацаном, и ему постоянно хотелось что-нибудь доказать, если не другим, то хотя бы себе. Поэтому, вместо того, чтобы сделать шаг назад, он сделал шаг вперед… В ноздри тут же шибануло густым кровяным духом, к горлу подкатил ком тошноты, Мирон сощурился, вглядываясь в темноту.

– Есть кто живой? – спросил срывающимся от решимости и страха голосом.

И от его голоса тьма зашевелилась, заворочалась, обретая плоть. А потом из темноты, звеня и натягивая железные цепи, на Мирона рвануло жуткое, не похожее ни на зверя, ни на человека существо. Отшатываясь и с криком заваливаясь на спину, он успел заметить лишь горящие красным глаза и острые клыки. Тварь все рвалась к нему, все рычала и гремела цепями, пытаясь разорвать сначала их, а потом и самого Мирона, поэтому его сознание не выдержало и отключилось. Отключилось быстро, а возвращалось наоборот – медленно-медленно, глушило звуками, ослепляло мельтешащими перед глазами яркими пятнами.

– Что с ним?! Что у вас тут вообще?! – Этот испуганный и одновременно злой голос, несомненно, принадлежал Ба.

– Ничего у нас здесь, дамочка! Пустой погреб у нас здесь. А что с мальчонкой вашим, откуда мне знать? Может задохся, а может он у вас припадочный. – Этот голос был сиплый и явно мужской.

– Какой припадочный? Что вы такое несете? Мой внук – нормальный, абсолютно здоровый ребенок!

– Значит, задохся. Душно ж там, в погребе, сами видели. Да что ж вы его так трясете? Дайте человеку в себя прийти. Вот видите, он уже и глаза открывает.

Мирон еще не открывал, но уже пытался, сквозь завесу из ресниц глядя на склонившихся над ним взрослых. Над их головами не было темного бревенчатого потолка, над их головами виднелось яркое-яркое, синее-синее осеннее небо. И пахло не кровью и падалью, а прелой листвой и сырой землей. И не было поблизости никакого красноглазого монстра, не звенели сковывающие его цепи.

– Мироша, ты как? – спросила Ба шепотом и положила ледяную ладонь ему на лоб, словно проверяя нет ли у него температуры.

– Я хорошо, Ба. – Мирон открыл глаза, завертел головой в поисках монстра.

Он лежал на ворохе опавших листьев перед входом в погреб. Дверь в погреб была открыта…

– Закройте! – заорал он, что было мочи. – Закройте дверь, пока он не вырвался!

Мирон бы закрыл эту проклятую дверь сам, если бы Акимыч не ухватил его за шкирку.

– Куда? – просипел он. – Ты чего, малой?

– Кто – он, Мироша?! – растерянно спросила Ба и снова потрогала его лоб.

– Там в погребе кто-то есть! – Мирон вырывался из лап сторожа, пытался добраться до двери. – Там какой-то монстр! И там так воняет, Ба!

– Мироша, – сказала Ба ласково и погладила его по волосам, – там никого нет.

– Есть! – заорал он. – Он сидит на цепи!

– Тоже, небось, в компьютерные игры играет? – спросил Акимыч, глядя на Мирона с опаской и жалостью. – Видать, переиграл. Нет там ничего, малой. Ничего и никого. Пустой погреб. Воздух там, конечно, спертый, но ничем особо не воняет, не выдумывай. Мы с твоей бабушкой услышали твои вопли, прибежали, а ты лежишь… – Он неодобрительно покачал головой.

– Мирон, зачем ты полез в этот погреб? – Ба уже приходила в себя, и к ней возвращались ее решимость и невозмутимость. – А вы! – Она ткнула пальцем в грудь Акимычу. – Почему вы оставили дверь открытой?!

– А чего там брать? – огрызнулся тот. – У меня тут, дамочка, гостей с непослушными детьми отродясь не было. Вы первые! И не моя это забота – за вашим недорослем следить! Своих дел хватает.

Взрослые спорили, пререкались, а Мирон все смотрел и смотрел в темноту за полуоткрытой дверью. В темноте этой ему мерещилось всякое, но противная щекотка из организма ушла, оставив на месте желудка гулкую пустоту. Наверное, можно было настоять, спуститься вниз и лично убедиться, что все случившееся – всего лишь плод его воображения, но, во-первых, Мирону было страшно, а во-вторых, ни Ба, ни сторож не разрешили бы. И он безропотно позволил отвести себя к дому, покорно выпил кружку принесенного Акимычем сладкого чая и вслед за Ба уселся в машину. Вот так глупо закончилась та экскурсия на заброшку. Настолько глупо и бессмысленно, что Мирон даже не стал рассказывать о ней друзьям. Да и чем хвастаться? Тем, что испугался темноты и напридумывал себе всякого? Унижение какое…

Но одним лишь унижением та поездка не закончилась, Ба, не на шутку взволнованная его приступом, решила показать Мирона специалистам. Из специалистов он запомнил пожилого, приветливого невролога, сходу назначившего ему МРТ головного мозга. МРТ оказалось идеальной. Невролог так и сказал Ба:

– Идеальная МРТ, никаких отклонений от нормы, никаких органических поражений.

Мирон тогда очень обрадовался, а Ба почему-то расстроилась.

– И какие мои дальнейшие шаги? – спросила она сухо.

– Вот я вам дам номерочек! – Невролог вырвал из блокнота листок, что-то быстро на нем написал, протянул Ба. – Прекрасный психотерапевт, лучший в области. Специализируется на детских психических травмах.

– У моего внука нет никаких психических травм, – сказала Ба ледяным тоном, но листок с номером телефона все равно взяла.

И Мирон познакомился еще с одним специалистом. Этот был молод и прогрессивен, умел увлечь беседой, вопросы задавал безобидные, картинки показывал смешные и даже просил Мирона самого что-нибудь нарисовать. Этот специалист разговаривал с Ба наедине и, наверное, разговор этот Ба успокоил, потому что она больше не водила Мирона по врачам. Лишь изредка он ловил на себе ее полные тревоги и сомнений взгляды, но жизнь его к тому времени полностью наладилась, а воспоминания о монстре из усадьбы «Гремучий ручей» медленно, но неуклонно стирались из памяти. Можно сказать, почти стерлись. И вот Ба с явной неохотой снова о них напомнила.

Мирон распрощался с Ба сразу же после краткого экскурса в историю усадьбы. Экскурс на самом деле был очень краток. Ба словно бы был неприятен сам этот разговор. И смотрела она на Мирона точно так же, как тогда в детстве – с тревогой и непонятным страхом. Он не стал раздражать ее своим присутствием, сослался на ее и свою занятость и отчалил. После недавнего инцидента с призраком дохлого пса, копаться в истории коматозной девчонки он передумал, зато серьезно задумался над тем, чтобы позвонить Милочке и испросить талончик на МРТ головного мозга для себя лично. Ситуация с повторяющимися галлюцинациями его очень беспокоила. И что бы ни говорил Харон, а первым делом стоило исключить самое очевидное – органическое поражение головного мозга. Мысль эта была настолько безрадостной, а сама идея обследования настолько пугающей, что Мирон дал себе клятвенное обещание понаблюдать за ситуацией и сдаться Милочке сразу же, как только что-то подобное повторится, а пока тянуть до последнего.

Кто ж знал, что повторится все в самое ближайшее время?..