Глава 10

Выйдя из конторы и привычно отсалютовав Персефоне, Мирон отправился не к себе, а к Ба. Ба была ранней пташкой и утренним визитом ее точно не напряжешь. Если только удивишь. Но ничего, всегда можно соврать, что днем у него куча важных дел. Впрочем, Ба была рада любым его визитам в любое время. Жаль только, что кондитерская с любимыми круасанами Ба еще закрыта, придется явиться с пустыми руками.

Дом Ба, а до недавних пор и его, Мирона, дом располагался на окраине города в чудеснейшем месте посреди сосновой рощи. В соседях у Ба были сплошь достойные люди, уважающие свою и чужую приватность. Да и двухметровый забор приватности очень даже способствовал. У Мирона был ключ и от калитки, и от ворот. Но пользовался он в основном воротами, потому что добирался до родового гнезда исключительно на машине. Он все порывался установить автоматические ворота, чтобы ему и Ба было удобнее заезжать во двор, но Ба почему-то сопротивлялась, не желала менять прекрасные кованые ворота на бездушную механику. Потому пришлось выбираться из машины и открывать ворота вручную крупным, винтажного вида ключом. Ключ этот из-за его размера Мирон хранил на отдельной связке и почти никогда не выкладывал из «бардачка». Замок привычно лязгнул, ворота привычно скрипнули и гостеприимно распахнулись.

На подъездной дорожке перед деревянным двухэтажным домом дремал «Миникупер» Ба. Летом Ба никогда не загоняла его в гараж. Мирон припарковался позади «Миникупера», взбежал на крыльцо и толкнул входную дверь. Потому что район был тихий, а соседи все сплошь приличные, Ба никогда не запирала дверь, и Мирон всегда ее за это ругал. В отличие от Ба, он не был склонен идеализировать людей, да и по роду службы навидался всякого. Зачем же далеко ходить? Девчонка, которую Харон запретил называть Джейн Доу, ярчайший тому пример.

В доме привычно пахло духами и свежесваренным кофе, с просторной кухни доносилась музыка. Девятая симфония Бетховена, если Мирону не изменяла память. Ба любила классику.

– Ба? – Мирон сбросил кроссовки. – Ба, ты снова не заперла дверь!

Не дожидаясь ответа, он сунул ноги в еще одни «оленьи тапки», которые Ба держала специально для него, и направился на запах кофе и звуки музыки. Он шел, а в душе поднималось что-то теплое и пушистое, что-то прихваченное из далекого детства, когда каждое утро он, еще не до конца проснувшийся, спускался со второго этажа на звуки музыки и аромат кофе.

Ба ждала его и сейчас. Она стояла у плиты, зорко наблюдая за вскипающим кофе. Она была при полном параде и при марафете, одетая в льняной костюм, с легким макияжем и уложенными волосами. Мирон и забыл, что, в отличие от него, Ба сегодня на работу.

– Здравствуй, Мироша! – Она подставила ему щеку для поцелуя. Щека тонко пахла пудрой, а волосы Ба – духами. Только одной лишь Ба дозволялось называть его этим дурацким именем Мироша. – Решил заехать пораньше? Кофе будешь?

– Кофе буду! – Мирон распахнул холодильник, прищурился, оценивая его содержимое. – И покушать бы чего.

– Можешь сделать бутерброды. Ветчина и сыр на верхней полке.

Ба сняла турку с огня, перелила ее содержимое в чашку. В отличие от большинства бабушек, она не особо заморачивалась с готовкой, чтобы непременно первое, второе и компот. Нет, когда Мирон был еще ребенком, конечно, заморачивалась, а как только он вырос и вылетел из гнезда, перестала. Сама она ела крайне мало. Иногда Мирону казалось, что Ба живет исключительно на кофе и сигаретах. Вот и сейчас она сунула в мундштук тонкую сигарету, распахнула окно и закурила. В ярком оконном проеме темный силуэт Ба выглядел тонким и изящным. И не понять, сколько ей на самом деле лет.

– У меня полчаса, Мироша, – предупредила она, затягиваясь сигаретой. – К обеду приедет комиссия из области, хочу убедиться, что экспозиция готова. А у тебя сегодня выходной?

– Мне в ночь. – Мирон соорудил бутерброд, сел за стол, придвинул к себе чашку с кофе.

– Значит, сможешь постричь газон, – сказала Ба, выглядывая в окно. – Газон у меня, Мироша, совершенно безобразного вида. Стыдно перед соседями.

– Соседи его все равно не видят, – пробубнил Мирон с набитым ртом.

– Я вижу, – Ба покачала головой.

– Сделаю! – Он отхлебнул из своей чашки, блаженно зажмурился. – Ба, ну почему у тебя кофе всегда такой вкусный?

– Обыкновенный у меня кофе, не выдумывай. – Ба погасила сигарету, шагнула к Мирону, провела тонкими пальцами по его волосам, сказала строго: – Зарос. Пора бы постричься.

– Всенепременно, – пообещал он. – И газон постригу, и волосы! А я к тебе с просьбой, Ба. – Он посмотрел на нее снизу вверх, как в детстве.

– Ого! – Ба усмехнулась, обошла стол, села напротив. – Какого рода просьба? – Она бросила быстрый взгляд на изящные наручные часики.

– Я бы хотел поближе посмотреть на один экспонат. – В солнечном сплетении закололо и завибрировало. Верный признак того, что он на правильном пути. Чтобы погасить эту щекотную вибрацию, Мирон залпом допил кофе, сказал: – Давай я сопровожу тебя на работу и там поговорим.

– Дождалась! – Иронично улыбнулась Ба. – Ребенок созрел до вопросов, касающихся культурного наследия.

– Ну, может и не совсем культурного, но точно наследия. – Мирон встал из-за стола, помог встать Ба.

– Заинтригована. – Она окинула его долгим и очень внимательным взглядом. Почти как Харон. Иногда Мирону казалось, что у этих двоих очень много общего, хотя друг дружку они не то чтобы недолюбливали, но общения избегали. – Ну, ты поел? Тогда поехали!

Машину Ба водила лихо. Стиль вождения у нее был, мягко говоря, спортивный. И на юрком своем «Миникупере» до музея она домчалась минут на пять раньше, чем Мирон, а потом дожидалась его на стоянке, нетерпеливо поигрывая связкой ключей.

– Лихачишь, Ба! – сказал Мирон, выбираясь из салона своего автомобиля.

– Может и лихачу, но, прошу заметить, я не нарушила ни одного правила! – Ба сунула ключи в сумочку и пошагала к зданию музея.

Походка у нее была стремительная и уверенная, несмотря на возраст и десятисантиметровые шпильки. Мирон едва за ней успевал.

В здании музея привычно пахло канифолью, старыми книгами и старой мебелью. Запах этот был знаком Мирону еще с детства. Очень часто после школы он шел не домой, а на работу к Ба, потому что до музея можно было добраться пешком вокруг старинного, уже закрытого кладбища. А если не вокруг, а по прямой, то получалось еще быстрее. В Музее Мирон делал уроки и дожидался, когда закончится работа у Ба, а потом они вместе возвращались домой. Тогда Ба ездила на стареньком «Фольксвагене», но точно так же лихо.

Поздоровавшись с вахтершей тетей Лидой, они пересекли анфиладу выставочных залов и оказались в кабинете Ба. В этом Ба тоже была похожа на Харона. В ее кабинет тоже можно было попасть через анфиладу. Но на том сходство заканчивалось. Анфилады Харона были трагично-мрачными, почти готическими, а анфилады Ба были наполнены светом и воздухом. И кабинет Ба был светлый с мебелью в барочном стиле, легкими занавесками на окнах и чудесным видом на цветущий с весны до осени розовый куст.

– Ну! – сказала Ба, бросая сумочку на кресло. – Излагай!

И Мирон изложил. Излагал, старательно обходя острые углы и упоминание найденной в овраге девчонки. Валить все решил на Харона, мол, это именно его заинтересовал данный экспонат. Всем ведь известно, что у Харона странное представление о мироустройстве. Ба так точно известно.

– И вот я бы хотел посмотреть на эту штуку, Ба! – закончил он. – Посмотреть и, если можно, сфотографировать. А она вообще очень ценная? Что-то я не припоминаю, чтобы музей ее когда-нибудь вообще выставлял.

А ведь и в самом деле! Все экспозиции Мирон знал наизусть, изучил за долгие часы пребывания в музее. Та штуковина не выставлялась ни разу!

– Она ценная, – сказала Ба задумчиво.

– Настолько ценная, что ее страшно выставлять в провинциальном музее?

– Я бы сказала, ценность ее такова, что выставлять ее в провинциальном музее не имеет никакого смысла.

– Тогда зачем она тут?

– Она тут на хранении.

– Но она принадлежит музею? – Мирона разбирало любопытство. Уж больно любопытная и загадочная получалась история.

– Вообще-то она никому конкретно не принадлежит. – Ба покачала головой, а потом сказала: – Ладно, Мирон, давай на нее посмотрим. – И то, что она назвала его полным именем, тоже было странным.

Вслед за Ба Мирон вышел из кабинета, прошел по гулкому коридору, спустился в подвальное помещение, где располагался запасник. В отличие от конторы, все двери в музее открывались обычными ключами. Похоже, Ба испытывала какую-то особенную слабость к ключам. В запаснике, просторном, ярко освещенном галогеновыми лампами помещении, царил идеальный порядок. Стеллажи, коробки, ящики, стеклянные витрины. Здесь было сухо и чуть прохладно. Ба говорила как-то, что в музейном подвале естественным образом установился идеальный для хранения микроклимат. Помнится, она очень радовалась этому факту, потому что покупка профессиональной климатической установки была музею не по карману.

Гулко цокая каблуками по бетонному полу, Ба прошла к стоящему в дальнем углу хранилища сейфу. Сейф имел внушительный вид и даже кодовый замок. Не особо таясь, Ба набрала код. Ожидаемо, это оказался Миронов год рождения. Его умилила и подобная сентиментальность, и подобная неосмотрительность. Сам бы он придумал что-нибудь позаковыристее.

– Ну, вот, – сказала Ба, вытаскивая из сейфа черный ящик и бережно ставя его на стол.

– Я могу глянуть? – спросил Мирон.

– Ты можешь даже взять его в руки. – Ба усмехнулась. – У меня что-то никогда не возникало таких желаний. Но вещь, безусловно, заслуживает интереса.

Мирон открыл ящик. На дне его на подложке из пурпурного бархата тускло поблескивал серебряный ошейник. Он доставал ошейник с той же осторожностью, с какой Ба доставала из сейфа черный ящик.

– На какого зверя рассчитана этакая сбруя? – спросил, взвешивая ошейник в руке. – На буйвола, что ли?

Ба подалась вперед, наверное, чтобы рассказать ему историю ошейника. И наверное, даже начала рассказывать, вот только Мирон ее не слышал. Серебряный ошейник в его руке сделался сначала теплым, а потом едва ли не горячим, ощетинился острыми шипами. Или не ощетинился, а это Мирон сам по неосторожности укололся об один из шипов? Укололся, чертыхнулся и сунул пораненный палец в рот, как маленький. В солнечном сплетении сначала защекотало, а потом заворочалось тяжелое, доселе незнакомое по своей силе чувство. Оно было таким сильным, что у Мирона перехватило дыхание. Словно бы шипастый серебряный ошейник был не у него в руках, а у него на шее. И сжимался, и давил, выдавливая из легких остатки воздуха…

Призрак дохлого пса Мирон увидел в тот самый момент, когда выронил из рук ошейник, и тот с громким лязганьем упал к его ногам. Сначала ошейник упал, а потом рухнул и сам Мирон, кулем опустился на прохладный бетонный пол. Наверное, Ба что-то ему говорила. Нет, наверное, Ба что-то кричала, огибая стол со стоящим на нем черным ящиком и непривычно суетливо размахивая руками. Но Мирон не слышал ее голоса. Да и зрение его сделалось туннельным, как будто он смотрел на мир через скрученный в трубочку журнал. Хреновый, надо признать, признак. Ему только инсульта не хватало. Чего доброго, положат его на соседнюю койку рядом с коматозной девчонкой и будет над ними изгаляться неуч Сёма.

Эта мысль была одновременно пугающей и отрезвляющей. Именно она привела Мирона в чувство. Ну, почти привела. Потому что он по-прежнему не слышал Ба и по-прежнему продолжал видеть призрак дохлой псины. Мирон разглядывал псину, а псина разглядывала его. Она сидела возле упавшего серебряного ошейника, склонив на бок черепушку, и движение это было настолько собачье, что Мирон на долю секунды даже сумел представить – или увидеть? – вместо черепушки настоящую песью голову. Голова была большая и лобастая, покрытая жесткой угольно-черной шерстью, она сидела на мощной жилистой шее, на которой отчетливо виднелся след от ошейника. След был, а ошейника не было. И смотрела псина на Мирона не карими собачьими глазами, а красными угольями, от которых в жилах стыла кровь. Смотрела так, словно знала. Или запоминала?

Если бы Мирон был чуть менее рациональным, он бы решил, что по его душу пришел адов пес. Выбрался из преисподней, наслал на него инсульт с параличом, чтобы уже такого, беспомощного и неспособного к сопротивлению, рвать на части вот этими острыми клыками. Мирон застонал, со стоном пытаясь втянуть в себя хоть немного воздуха, а псина приблизилась вплотную и принюхалась. Она точно принюхивалась. Даже на пороге смерти от неминуемого удушья у Мирона не было в этом никаких сомнений. Псина принюхивалась, скалилась, а потом вдруг лизнула черным, длинным языком его окровавленную ладонь. Она лизнула, а Мирон заорал от боли. Ощущение было таким, словно к ладони приложили раскаленный утюг. Зато дышать сразу стало легче. Как говорится, клин клином вышибают.

А псина, теперь уже снова черепастая и безобразная до одури, попятилась от него к ошейнику и, кажется, попыталась поддеть ошейник лапой. Хуже того, ей это удалось: на долю секунд ошейник завис в воздухе, а потом брякнулся об бетонную плиту. Псина снова склонила голову на бок и снова посмотрела на Мирона. Больше не было никаких пылающих глаз – только черные дыры пустых глазниц, но Мирон ясно осознавал, что нездешняя тварь смотрит именно на него. Смотрит одновременно строго и требовательно. Хорошо хоть больше не пытается лизнуть.

Псина смотрела, а в мир Мирона, онемевший и сузившийся до темного тоннеля, начали проникать сначала звуки, а потом и яркие световые пятна.

– Мироша!!! – Кто-то лупил его по щекам и тряс за плечи. – Мироша, что с тобой?!

Голос у этого кого-то был похож на голос Ба. Только у Ба никогда не было таких испуганных, почти истеричных интонаций. Ба не лупцевала бы его по лицу и не шарила сначала по своим, а потом по его карманам в поисках мобильного и не причитала бы: – Да что ж это такое?.. Да куда ж он подевался?..

– Ба, – позвал Мирон сиплым от долгой гипоксии голосом. – Ба, тут не ловит сеть.

Точно не ловит, она сама ему об этом неоднократно говорила. Толщина стен тут такая, что впору устраивать бомбоубежище. Или склеп…

– Мироша! – В голосе Ба послышалось облегчение.

– Все в порядке, Ба. – Мирон скосил взгляд в ту сторону, где всего пару секунд назад видел призрак дохлой собаки. Призрак исчез.

– Что с тобой? Как ты меня напугал! – Ба перестала лупцевать его по щекам, но продолжала тащить за шкирку вверх в тщетной попытке придать вертикальное положение.

– Давай я сам. – Он мягко разжал ее трясущиеся руки, сел. – Все нормально, Ба. Минутная слабость.

– Ты задыхался. – Ба села рядом с ним, прямо на холодный пол.

– Приступ удушья. – Он попытался улыбнуться. – Наверное, реакция на вековую пыль.

– Здесь нет никакой вековой пыли. – Теперь, когда опасность миновала, к Ба вернулась ее рассудительность и почти вернулась невозмутимость. – В хранилище регулярно проводят уборку.

– Тогда приступ клаустрофобии.

– Никогда такого не было, Мироша.

– Никогда такого не было, и вот опять, – сказал он, поднимаясь с пола сам и помогая подняться Ба. – Да переработал я, Ба! – Он выдавил из себя вполне искреннюю и вполне легкомысленную улыбку. – Суточное дежурство, потом тренировка, потом бессонница какая-то одолела. Вот и прилетело.

Это было похоже на правду. В эту версию Ба могла поверить. Почему-то она считала, что Мирон перерабатывает и совершенно себя не бережет. Так что брошенное им зерно упало в подготовленную почву.

– А я всегда говорила. – Она разгладила складки на чуть измявшихся брюках. – Ты с непозволительным легкомыслием тратишь свои ресурсы.

– Я больше так не буду, – пообещал он, косясь сначала на лежащий на полу ошейник, а потом на собственную ладонь, на то место, которое лизнул призрак дохлой собаки. От раны остался лишь свежий белесый рубец. Вот такая поразительная регенерация!

– Ты кричал. – Убедить Ба в том, что все уже в полном порядке, было не так просто.

– Укололся о шип. Слушай, Ба, – он сунул руку в карман пиджака, – а не могут эти шипы быть обработаны каким-нибудь ядом?

Нейротоксичным ядом, если быть точным. Это могло бы объяснить появление галлюцинации в виде черепастой твари.

– Мирон, не говори глупостей! – сказала Ба строго. – Знаешь, сколько людей до тебя брали в руки этот ошейник?

– Сколько? – тут же поинтересовался он.

– Как минимум, двое. Я в том числе. И, как видишь, я до сих пор жива-здорова. Тебе нужно сдать анализы, Мирон.

– Какие?

– Не знаю, тебе виднее. Кто из нас врач?

– Справедливо. – Мирон присел на корточки перед ошейником и, поколебавшись всего мгновение, решительно взял его в руки.

Ничего не случилось! Ни туннельного зрения, ни приступа удушья! Не разверзлась земля, выпуская из своих недр адова пса. И щекотка из солнечного сплетения ушла. Может и в самом деле просто переутомился?

Зато Ба теперь смотрела на ошейник с опаской, словно он и в самом деле мог быть отравлен. Мирон аккуратно положил ошейник на бархатную подушечку и потом вместе с подушечкой вернул обратно в черный ящик.

– Так почему он такой большой, Ба? – спросил, закрывая ящик крышкой. – Где водятся такие собачки?

– Нигде. – Ба забрала у него ящик, вернула в сейф. – Это не обычный ошейник, это, можно сказать, символ.

– Символ чего?

– Власти. Говорят, этот ошейник принадлежал древнему венгерскому роду, передавался по наследству от матери к дочери.

– Передавался один ошейник, без собачки? Ба, в чем смысл и символизм? Что-то я никак не пойму.

– Про смысл я тебе, Мироша, сейчас ничего не скажу, а вот про символизм попробую объяснить, – сказала Ба, беря его под руку. – Только давай поднимемся в мой кабинет. Что-то здесь сегодня холодно.

В кабинете Ба заварила им обоим по чашке кофе, поставила перед Мироном коробку шоколадных конфет.

– Ешь, вдруг у тебя сахар упал.

– Ты уникальный диагност, Ба! – похвалил ее Мирон, беря сразу две конфеты. – Так что там с символизмом?

– Ошейник принадлежал роду Бартане. Аристократический венгерский род со своим гербом и со своей легендой. В средние века такие вещи были в порядке вещей.

Ба подошла к книжному шкафу, сняла с полки какой-то явно старинный талмуд, положила на стол перед Мироном, принялась бережно перелистывать пожелтевшие страницы.

Мирон узнал талмуд сразу, как только увидел иллюстрации. Это была геральдическая книга, достаточно древняя и достаточно дорогая, чтобы сунуть ее в сейф к ошейнику, а не хранить вот так, почти у всех на виду. В детстве Ба иногда позволяла Мирону эту книгу почитать. Вернее, посмотреть иллюстрации, потому что написана она была на венгерском языке. Картинки в ней были чудесные, а родовые гербы казались Мирону сказочными. Вот и сейчас, просматривая вместе с Ба геральдическую книгу, Мирон помимо воли проводил параллели с «Игрой престолов». Множество славных и великих родов, множество удивительных по своей красоте и пафосности гербов. Змеи, вороны, медведи, львы и даже драконы – воинственный бестиарий на щитах и штандартах. Мирон завороженно наблюдал, как на страницах книги появляются и исчезают целые поколения, пока указательный палец Ба не уперся в самый последний, наверняка, когда-то виденный, но полностью позабытый герб рода Бартане. На алом, как артериальная кровь, фоне был нарисован черный трехглавый пес, с серебряным ошейником на бычьей шее, с хвостом, похожим на длинный кнут.

– Цербер? – спросил Мирон скорее сам себя, чем Ба.

– Почему Цербер? – Ба покачала головой.

– Ну, а кто тогда? – вопросом на вопрос ответил он.

– Темный пес. – Ба осторожно провела кончиками пальцев по гербу.

Значит, Темный пес… Ну, от адова пса он точно недалеко ушел. Хотя, если начать придираться, у Темного пса все головы были на своих местах.

– Это типа тотемного животного у семейки Батори?

– Бартане, – тут же поправила его Ба. – И да, наверное, можно и так сказать.

– И что делал этот Темный пес? Ну, гипотетически.

– Гипотетически он защищал женщин рода.

– А почему такая дискриминация? Почему только женщин?

– А почему нет? – Ба посмотрела на него взглядом воинствующей феминистки, а потом сказала: – Я изучала этот вопрос. Мне тоже было интересно. Бартане – один из самых древних и самых загадочных родов Венгрии.

– То есть, эти ребятки могут составить конкуренцию даже графу Дракуле? – усмехнулся Мирон.

– Я считаю графа Дракулу незаслуженно распиаренным персонажем. – Ба раздраженно мотнула головой. – История рода Бартане куда древнее и куда загадочнее. Ты спрашиваешь, почему женщины рода нуждались в защите больше, чем мужчины?

Мирон молча кивнул.

– Предполагалось, что именно женщины Бартане обладали некоторыми… – Ба замолчала, подбирая правильное слово, – способностями.

– Ты на ведьмовство намекаешь, Ба?

Час от часу не легче! Сейчас и в самом деле окажется, что граф Дракула – скучный лузер по сравнению с девчонками Бартане.

– Не было ни официальных доказательств, ни, уж тем более, официальных обвинений. Отчасти из-за того, что родовой замок Бартане располагался высоко в горах – обособленный и неприступный. Отчасти из-за того, что сам род был богат и влиятелен и фактически не имел естественных врагов. Но ходили неподтвержденные слухи.

– Ну разумеется, неподтвержденные, – усмехнулся Мирон. – И чем промышляли девицы Бартане? Купались в крови девственниц?

– Это история графини Батори, – Ба снова неодобрительно покачала головой.

– Я знаю, Ба! – улыбнулся ей Мирон. – Просто мои познания ограничиваются исключительно кровью девственниц.

– Балбес! – Ба потрепала его по волосам. – Ничего такого за девицами Бартане замечено не было, никаких обвинений в ведьмовстве им не предъявляли, но, как говорится, дыма без огня не бывает.

– И для устрашения плебса и конкурентов они придумали себе Темного пса и даже соорудили для него ошейник? А что, очень разумно! Зверюшка где-то гуляет, пасется на тучных адских лугах, а по первому зову является пред ясные очи хозяйки. Сивка-Бурка, встань передо мной, как лист перед травой!

– Перечитал ты сказок, Мироша. – Ба снова погладила его по голове. – Но главное ты уловил.

– А его всегда изображали в таком виде? – спросил Мирон.

– В каком виде? – Ба посмотрела на него с легким недоумением.

– Ну вот таким – красивым, головастым. Не бывало каких-то дефектных Темных псов? Так сказать, бракованных щенков в помете?

– С каких это пор ты заговорил эзоповым языком? – Ба удивленно приподняла брови.

– Тогда скажу открытым текстом. Не рисовали ли Темного пса не трехглавым, а, скажем, двуглавым, чтобы третья голова неполноценная, в виде черепа?

– В виде черепа? – Ба больше не улыбалась, Ба смотрела на него внимательным и жестким взглядом, как будто он сказал что-то недозволительное, даже опасное. – Откуда такие глупые предположения, Мирон? – спросила она и улыбнулась неискренней улыбкой. – Почему тебя вообще заинтересовала эта тема? Это все твой дружок?

– У моего дружка есть имя, Ба. И ты это имя прекрасно знаешь. – Мирону снова стало обидно за Харона. – И интерес мой исключительно обывательский. Согласись, не каждый день слышишь историю про мифического трехглавого пса и точно не каждый день берешь в руки настоящий артефакт. Кстати, Ба, откуда у тебя этот ошейник?

Ба умела держать лицо, ее смело можно было назвать железной леди, но этот невинный вопрос застал ее врасплох. Мирону даже показалось, что она испугалась. Наверное, все-таки показалось, потому что в следующий момент Ба закрыла геральдическую книгу, и посмотрела на него твердо и прямо.

– Это подарок зарубежного мецената, Мироша, – сказала она совершенно спокойным тоном. – Ошейник и вот эта книга. – Ногтем она постучала по кожаному переплету.

– А как звали мецената? Просто любопытно, кто и почему делает такие дорогие подарки.

– Я не знаю его имени. – Ба пожала плечами. – Даритель предпочел остаться анонимным.

– И музей принял такой ценный экспонат из рук неизвестного дарителя?

– Нет. – Ба покачала головой. – Подарок был сделан не музею, а мне лично. Просто я не решаюсь хранить дома предметы старины. Это было бы глупо, не находишь?

– Это было бы глупо, – согласился Мирон. – Но почему тебе, Ба?

– Этого я тоже не знаю. Я разговаривала с тем человеком всего лишь однажды. Он сказал, что история рода Бартане получила свое завершение в наших краях, и ему хотелось бы, чтобы ошейник хранился у человека, осознающего его историческую ценность. Поэтому он выбрал меня. – Ба растерянно улыбнулась, как будто до сих пор не понимала, почему удостоилась такой чести.

– Ты сказала, что ты не хозяйка, а всего лишь хранительница.

– Тот человек попросил меня об этом одолжении. Взамен на счет музея поступило довольно крупное пожертвование.

– Тоже анонимное? – уточнил Мирон.

– Нет, от австрийского культурного центра. Областные юристы проверили все документы и не нашли никакого подвоха.

– Ба, ты говорила про связь с каким-то местом. Что это за место?

Ба снова посмотрела на него долгим взглядом, словно решала, стоит ли ему отвечать, а потом сказала:

– Это Гремучий ручей, Мирон.