Глава 17

…Было холодно. Мирон медленно брел по этому странному, незнакомому месту, оставляя следы босых ног на заметенных снежной крошкой каменных плитах. До него здесь уже кто-то прошел. Вот человеческие следы: маленькие ступни, то ли детские, то ли женские. Вот крупные звериные: то ли собачьи, то ли волчьи. И еще один одиночный по-змеиному извивающийся след. Он не был первопроходцем в этом гулком, подернутом патиной времени, давным-давно выстывшем замке. Он шел по следу, и отчего-то происходящее казалось ему очень важным.

– Эй! – позвал Мирон, и замок отозвался гулким эхом. – Эй, есть кто живой?!

Глупо спрашивать у мертвого замка, осталось ли в его стенах хоть что-нибудь живое. Живое не выжило бы в этом чудовищном холоде, который даже слова превращал сначала в облачка пара, а потом в льдинки. Спрашивать глупо, а вернуться в исходную точку разумно. Вот только Мирон не знал, ни как попал в это чертово место, ни где исходная точка. Путеводной нитью для него оставались лишь вот эти цепочки следов на заснеженных плитах. Но даже их рассмотреть было все труднее и труднее из-за сгущающегося вокруг мрака. Очень скоро он не сможет доверять своим глазам. Очень скоро придется ориентироваться только на звуки. На вот этот металлический лязгающий звук, от которого закладывает уши и стынет в жилах кровь. Или кровь стынет от холода?

– Эй! – снова позвал он, не надеясь получить ответ.

Но замок отозвался – завыл по-собачьи, зазвенел металлом, качнулся из стороны в сторону с такой силой, что не получилось устоять на ногах.

Мирон упал на холодные плиты, больно ударившись об них коленями, чертыхнулся, набрал пригоршню снега и утер им лицо. Словно бы он был мертвецки пьян, а снег мог вернуть ему ускользающее сознание. В этом странном мире все менялось и все ускользало, в этом мире постоянным оставался лишь холод. И это бесило!

– Прости… – Голос прозвучал совсем близко. Незнакомый женский голос. – Прости, я пока не разобралась, как настраивать температуру. – И брякнуло что-то тоже совсем близко. Металлом об камень.

– Ну, хоть кто-то живой! Счастье-то какое! – Мирон встал сначала на четвереньки, по-собачьи, а потом и на ноги, по-человечьи, осмотрелся. – Эй, ты где? – Вокруг все еще было темно – никакого просвета. – Не вижу тебя!

– И с освещением пока тоже не разобралась, – донеслось из темноты.

– Так разберись уже наконец! Давай, выкрути уже свет и тепло на максимум, пока мы тут не околели. – Мирона начинало злить происходящее. И холод, и тьма, и прячущаяся в темноте женщина.

– Мне не холодно, – отозвалась темнота. – Я вообще ничего не чувствую, но подожди секунду, я попробую.

И она попробовала. Кажется, даже успешно, потому что прямо перед лицом Мирона вспыхнул оранжевый огонек. От огонька этого шло реально ощутимое тепло, и Мирон протянул к нему озябшие ладони.

– Это максимум? – спросил он ворчливо.

– Сейчас.

Огонек стал увеличиваться, наливаться цветом и жаром, превращаясь из пламени свечи в полноценный костер. И в свете этого костра Мирон начал различать сначала тени, потом силуэты, а потом он увидел все, что было скрыто от его глаз до этой минуты.

Девчонка сидела по-турецки возле тронутой инеем каменной стены. На ней был застиранный больничный халат в мелкую клетку, в руке она держала массивную железную цепь, уходящую куда-то в темноту. Голова девчонки была обрита наголо, на коротком ежике чуть отросших волос тоже поблескивал иней.

– Какая встреча! – сказал Мирон и сделал шаг к ней навстречу. Снег под его ногами таял, а каменные плиты нагревались. – Очнулась, спящая красавица?

– Мы знакомы? – она посмотрела на него удивленно. Глаза у нее были синими-синими, со снежными искрами на дне зрачков.

– Я с тобой точно знаком.

– Не помню. – Она пожала плечами, а потом потрогала кончиками пальцев свой бритый затылок. – Кажется, я перебрала с коктейлями. – В голосе ее была растерянность.

– Кажется, не только с коктейлями. – Мирон встал напротив, посмотрел на девчонку сверху вниз. – Как тебя зовут?

Это был важный вопрос, потому что надо же ему ее как-то называть.

– Я Лера, – ответила она сразу же, без запинки. Это хорошо, значит, ретроградной амнезии у нее нет. – А ты кто такой?

– Я? – Мирон усмехнулся. – Я Мирон, твой лечащий врач.

Заявление это должно было произвести на нее впечатление, но отнюдь не то, которое произвело. Она вдруг хихикнула.

– А что такое? – спросил он, уже чувствуя, но еще не до конца понимая, в чем подвох.

– С каких пор лечащие врачи приходят к пациентам в трусах?

Мирон окинул себя быстрым взглядом и чертыхнулся. Так и есть – в трусах! Но пасовать перед какой-то девчонкой, перебравшей коктейлей, он не собирался, поэтому сказал:

– Ты, знаешь ли, тоже не в бальном платье, Лерочка. Посмотри, если не веришь.

Лерочка посмотрела, провела ладонью по обтянутой вытертой фланелью коленке, нахмурилась.

– Ничего не понимаю.

– Я тоже, – признался Мирон.

– Что за хрень?! – Она убрала руку с коленок, потеребила вытянутый ворот халата, потом скользнула ладонью по бритой макушке. – Что со мной? – спросила испуганно. – Почему на мне эта хламида? Где мои волосы?

Все ясно: пациентка очнулась, но еще не осознала случившееся. Так бывает.

– Ты попала в аварию, Лера. – Мирону нравилось, как звучит ее имя. Куда лучше, чем Джейн Доу. – Провела в коме почти две недели. Тебе сделали две операции, поэтому голову пришлось обрить.

– Бред! – Она мотнула бритой головой, раздраженно взмахнула руками. Загремела уходящая в темноту цепь, а возмущенный крик подхватило эхо. – Ты говоришь ерунду, доктор в трусах!

– Я-то хоть в трусах, а ты вообще без трусов, – огрызнулся он. – В реанимации, знаешь ли, не положено. Даже халатики вот эти убогие не положены!

И вот тут к Мирону пришло осознание, яркое и жаркое, как июльский полдень. Все это ненастоящее! Нет ни замка, ни холода, ни девчонки Леры. А в трусах он потому, что спит в своей кроватке и видит сон. Такое вот осознанное сновидение на зависть адептам Карлоса Кастанеды!

– Ок, расслабились, – сказал он и уселся напротив девчонки. – Все в порядке, ты мне снишься!

– А ты мне? – тут же спросила она.

– А вот этого я не знаю.

– Я такой сон не заказывала. – Лера покачала бритой головой. Версию со сновидениями она приняла как-то сразу и безропотно. Или это мозг Мирона ее принял.

– Уж, какой есть. – Он пожал плечами, а потом спросил: – Чем ты там все время гремишь?

– Я?! – Она растерянно посмотрела на цепь в своей руке. – Что это?

– А мне откуда знать? – Сон был забавный. Мирону он даже начинал нравиться. Вот бы еще с девицы снять это казенное барахлишко. А то как-то нечестно получается: он в исподнем, а она в халатике.

– Это же твой сон. – Она вперила в него взгляд своих синих глаз, а потом сказала: – Или все-таки мой?

И в этот самый момент сон изменился. Казенное Лерино барахлишко трансформировалось в черную маечку и синие джинсы.

– Значит, все-таки мой? – Она сощурилась.

Заподозрив недоброе, Мирон сказал:

– Мне, пожалуйста, тоже джинсы. Рубашку можешь не изобретать, любуйся моим голым торсом.

Лера хмыкнула, а Мирону вдруг сделалось щекотно. Он скосил взгляд вниз и застонал, обнаружив набедренную повязку из перьев.

– Вертай все взад! – Сказал он строго.

– А то что? – спросил Лера. – Что ты мне здесь сделаешь?

– Здесь – ничего, – ответил он честно, – но есть физический мир, и там ты на правах овоща.

– Как это – овоща?.. – Она враз словно бы поблекла. Маечка и джинсы снова превратились в больничную хламиду.

– А так, – сказал Мирон. – Ты в коме, детка! Вот это все, – он снова скосил взгляд на свою набедренную повязку, – не по-настоящему!

– Нет. – Она замотала головой. – Этого не может быть! Я настоящая!

– Тогда почему ты тут? – спросил он. – Посмотри, какая у тебя реальность! Ты сидишь в какой-то выстывшей дыре на цепи!

– Я не сижу на цепи! Это не моя!

– А чья? – снова спросил он. В обычной жизни ему стало бы ее жаль уже в самом начала разговора, но это всего лишь сон, в котором она еще и издевается над самым дорогим – над его мужественностью.

– Сейчас узнаем!

Лера решительно встала на ноги. На ней снова были джинсы и маечка, но на байкерские ботинки фантазии и сил не хватило. Ноги остались босыми, Мирон отчетливо видел черный лак на ее ногтях. Цепь она так же решительно намотала на правую руку, потянула.

– Плохая идея, – сказал он.

– Нормальная идея! – Она дернула на себя цепь. – А ты молчи, а то превращу тебя в тыкву!

– Спасибо, фея-крестная! – Мирон усмехнулся.

Цепь натянулась и тут же ослабла, а в темноте зажглись два красных глаза, послышался тихий рык. Мирон напрягся. Этот сон не нравился ему все больше. Он не нравился ему ровно до тех пор, пока из темноты не вышел Цербер. Во сне призрачный пес претерпел метаморфозы и обрел плоть. Впрочем, даже с головой он не стал выглядеть менее страшным и менее опасным. Вот сейчас коматозная девочка Лера как испугается, как завизжит…

Она не испугалась и не завизжала. Она повела себя странно даже для этого сюрреалистичного сна. Она потянула цепь на себя. А второй конец цепи, между прочим, крепился к серебряному ошейнику на бычьей шее Цербера. И Цербер тоже повел себя странно. К девочке Лере он подошел на по-кошачьи мягких лапах, подошел, осторожно положил башку на ее худенькое плечо и счастливо зажмурился. А она обхватила его за шею обеими руками, как обхватывает маленький ребенок большую плюшевую игрушку.

– Значит, собачек мы не боимся, – сказал Мирон ревниво. За неделю знакомства с Цербером он привык считать его своим псом.

Лера ничего ему не ответила, она зарылась лицом в густую и с виду колючую шерсть призрачного пса. А Мирон вдруг ощутил, как набедренная повязка трансформировалась в его любимые джинсы. Ну хоть какой-то позитив от этого сна.

– Ребята, вы знакомы? – спросил он все с той же ноткой ревности в голосе.

– Не знаю. – Лера разжала руки, и Цербер вытянулся у ее босых ног. – Но он классный, да?!

– И тебя не смущает ни цвет его глаз, ни крысиный хвостик?

Кстати, теперь он понял, что за следы видел на каменных плитах. Это была не змея, это был выдающийся хвост Цербера.

– А должны? – Лера положила ладонь на лобастую башку пса.

– Ну, в обычной жизни у него еще и череп вместо головы, – проворчал Мирон и, покосившись на Цербера, добавил шепотом: – предатель ты.

– В обычной жизни у него три головы, – сказала Лера, и синие глаза ее вдруг подернулись ледяной коркой, а рука слепо нашарила и погладила серебряный шипастый ошейник.

– Тебе откуда знать? – Шрам на ладони заныл, Мирон почесал его другой рукой.

– Не знаю. – Глаза снова стали синими, и пророческое равнодушие в них сменило изумление. – То есть, знаю, но не знаю, откуда.

Воздух вокруг Мирона вдруг колыхнулся и завибрировал от набатного звона.

– По ком звонит колокол? – спросил Мирон с усмешкой. Так он старался победить дискомфорт и все нарастающую боль в висках.

– По тебе, – сказала Лера грустно. – Тебе нужно уходить. Наверное.

– Похоже на то. – Мирон с тоской наблюдал, как стильные драные джинсы снова превращаются в труселя.

– Придешь еще? – спросила она.

– Сюда?

– Другого места у меня пока нет.

– А может лучше вы к нам? – Головная боль усиливалась с каждым мгновением. Мирон зажал уши руками.

– Я не знаю… не уверена. – Она снова обхватила обеими руками Цербера за шею. Не обхватила даже, а вцепилась. – Ты приходи, – сказала почти жалобно. – Пожалуйста.

– Я постараюсь, – пообещал Мирон, из последних сил сопротивляясь и звону в своей голове, и налетевшему вдруг ветру.

– Я буду ждать. – Ее голос на мгновение заглушил звон, а потом ударная волна вышибла Мирона из сна.

…Он очнулся на полу в своей спальне под доносящийся из динамика смартфона сигнал вызова. Электронные часы показывали полночь. Цербера нигде не было видно… На экране смартфона высвечивалось имя «Харон».

Мирон застонал. Ох, не к добру такие вот ночные звонки. В прошлый раз Харон подкинул ему девочку-коматозницу, которую, наверное, теперь можно называть Лерой. А что в этот раз?