Глава 27

Перед тем, как распрощаться, они с Хароном решили прогуляться по парку. Точнее, это Харон решил, а Мирон не стал возражать. Место, где состоялся утренний бой с первородной тварью, Харон осмотрел с особой тщательностью и кое-что нашел. Это были едва различимые на прошлогодней листве капли крови. Наверное, твари на самом деле досталось. Следы крови вели к внешней границе парка, дикой его части. Они встречались все реже и делались все неприметнее, пока окончательно не оборвались у запертой на замок калитки. Впрочем, назвать калиткой эту крепкую железную дверь можно было лишь с очень большой натяжкой. Не обладая специальным инструментом и специальными навыками, такую дверь не откроешь. К счастью, у Мирона имелись специальные навыки, а в кармане штанов лежал специальный инструмент в виде проволоки. Собственно, дверь можно было и не открывать, но ему было интересно, что же там – за высоким забором, поэтому он вскрыл замок и был вознагражден кровавым отпечатком ладони на обратной стороне забора.

Ни у него, ни у Харона не возникло сомнений по поводу того, кому он может принадлежать. Любопытным было другое: отпечаток был перевернут, как если бы тот – или та? – кто его оставил, сначала забрался на высоченный забор, а потом не просто спрыгнул с него, а сполз головой вниз, как какой-нибудь человека-паук. Или как упырь.

– Какая тут высота? – спросил Мирон, изучая бетонный забор. – Метра три?

– Три метра двадцать сантиметров, – сказал Харон, внимательно разглядывая отпечаток. – Несомненно, это женская рука. Узкая кисть, длинные пальцы, вот царапины от ногтей.

– Когтей, – поправил его Мирон. – У этой первородной твари – когти, а не ногти.

– И ты ее ранил.

– Но не убил.

– Очевидно, не убил. Думаю, с их возможностями к регенерации она уже почти восстановилась.

– А если предположить, что она успела перекусить нашим киллером, то не почти, а полностью. Что тут вообще? Овраг?

– Овраг. – Харон кивнул. – Это дикая часть Гремучей лощины.

– Тот череп нашли где-то поблизости? – спросил Мирон.

– Да. Если свернуть направо и держаться стены, минут через двадцать можно выйти к главным воротам.

– Хочешь прогуляться?

– Нет. Я должен отметиться на выходе из усадьбы. – Харон многозначительно посмотрел на свой гостевой пропуск. – Нам же не нужны неприятности?

– Неприятности никому не нужны, – согласился с ним Мирон, а потом спросил: – Возвращаемся?

Харон молча кивнул, потом так же молча дождался, пока Мирон приладит замок на место. Заговорил он только тогда, когда они почти поравнялись с башней.

– Ты на машине? Могу подвезти.

– Нет, спасибо. У меня еще остались кое-какие дела. Уеду чуть позже.

– Ты же не станешь делать глупости?

Если бы Мирон знал Харона чуть хуже, то подумал бы, что тот за него волнуется, но Харону было несвойственно волнение, он просто не хотел, чтобы Мирон нарушил порядок вещей. Исключительно по глупости, разумеется.

– Зайду к Лере, посмотрю, как она там. – И снова он не солгал, но и не сказал всю правду. – Кстати, ты не хочешь составить мне компанию?

– Нет. – Харон покачал головой.

– Почему?

– Потому что, в отличие от тебя, у нас с ней нет способов коммуникации, а в общении с человеком, находящимся в коме, я не вижу никакого смысла.

– Да уж, пустая трата времени, – попытался поддеть его Мирон.

– Ты прав. Время можно потратить с гораздо большей пользой, но ты можешь передать ей от меня привет и пожелания скорейшего выздоровления.

– Непременно!

– Я сожалею, что не обладаю твоими возможностями, Мирон. – Харон посмотрел на него искоса и зачем-то потрогал спрятанный в нагрудном кармане обломок кола, который, оказывается, не из осины, а из лещины.

– Которым из них? У меня их, как выяснилось, много.

– Ты умеешь видеть то, что не дано простым смертным.

– Сомнительное удовольствие, нужно признаться.

– Он с тобой общается.

– Кто?

– Цербер.

– А тебе не хватает общения в принципе или общения со зверюшкой из преисподней?

Харон ничего не ответил, посмотрел на него с легким укором и решительным шагом направился к выходу из усадьбы, а Мирон не менее решительным – к Лериному флигелю.

Во флигеле все было спокойно. Лера, на сей раз одетая в розовую пижаму, лежала на своей навороченной функциональной кровати. Цербер лежал у ее ног, а Семеновна сидела в удобном кресле с книгой в руках. Появлению Мирона она обрадовалась, принялась рассказывать, как прошел их с Лерочкой день. День был наполнен массажем, лечебной гимнастикой и физиопроцедурами. День, наверное, прошел для Леры не зря. По крайней мере, для ее оставленного без присмотра тела.

Прежде, чем уйти из флигеля, Мирон многозначительно посмотрел на Цербера. Тот все понял правильно, и спустя пару минут материализовался перед скамейкой, на которую уселся Мирон.

– Я останусь тут на ночь, – сказал Мирон тоном, не терпящим возражений. – У персонала есть такая возможность.

Цербер мигнул.

– Присмотрим за ней вдвоем. На всякий случай.

Цербер снова мигнул.

– Ты же дашь мне знать, если кто-нибудь к ней сунется?

Еще один утвердительный ответ.

– Что-то ты подозрительно покладистый, дружок.

Цербер мигнул три раза и испарился, а Мирон отправился в столовую, перекусить перед ночным бдением.

По прикидкам Мирона, самая движуха должна была начаться после захода солнца. Не то чтобы он так уж много знал о вампирах, но даже с практической точки зрения творить темные делишки лучше под покровом ночи. А это означало, что в запасе у него есть пару часов на сон. За эти пару часов он планировал убить двух зайцев сразу: отдохнуть и навестить Леру.

Комнаты для дежурного персонала были небольшими, но уютными и оснащенными всем самым необходимым. Приняв душ и переодевшись в джинсы и футболку, Мирон рухнул на кровать, закрыл глаза. Теперь, когда он научился управляться со своими сновидениями, способность засыпать в любом месте и при любых обстоятельствах казалась ему весьма удобным дополнением к основным умениям. Подумать об этом Мирон успел ровно за несколько мгновений до того, как провалился из яви в сон. На сей раз бродить по заброшенному замку не пришлось: он сразу оказался в каминном зале. Прокачал скилл, отточил мастерство!

Лера, похоже, тоже времени зря не теряла, потому что узилище для ее разума с каждым разом становилось все краше и все уютнее. Теперь помимо роз, каминный зал украшали затейливые средневековые гобелены, а пол застилал пушистый ковер. Мирона ждало удобное кожаное кресло, а на сервировочном столике стоял поднос с разномастным алкоголем.

– Я не знала, что ты пьешь, поэтому вот… – Лера сделала широкий жест в сторону столика, – все, что помнила!

Сама она сидела в кресле, привычно поджав под себя босые ноги. На ней была та же розовая пижама, что и в реальной жизни. Рядом с креслом делал вид, что дремлет, Цербер. При появлении Мирона, он приветственно мигнул одним глазом.

– Да у тебя богатые познания в алкоголе, детка! – Мирон плюхнулся в свое кресло, вытянул ноги, едва не задев недовольно заворчавшего Цербера. – Это настораживает.

Это на самом деле настораживало, особенно, принимая во внимание то состояние, в котором она села на байк.

– Я не алкоголичка! – Наверное, пребывая в чужом сне, он не особо хорошо владел лицом. Или, пребывая в собственном сне, Лера умела читать мысли. – Обычно я никогда…

Собственным лицом она тоже владела не особо, потому что вдруг сделалась похожей на одновременно злую и напуганную маленькую девочку. Розовая пижама сильно способствовала этой иллюзии.

– Хорошо-хорошо! – Мирон успокаивающе поднял вверх обе руки. – Я тебе верю. Тогда скажи, что тебя заставило сесть за руль бухой?

– Я не была бухой!

– Полтора промилле, детка! Легкая степень алкогольного опьянения. Против фактов не попрешь. Так что случилось, Лера?

Она хотела было что-то сказать, судя по сведенным к переносице бровям и ироничному изгибу губ, что-то резкое, но вдруг застыла, моргнула растерянно и потерла глаза обеими руками, как не выспавшийся ребенок.

– Ты чего? – спросил Мирон с опаской.

– Я не помню. – Она выглядела почти такой же растерянной, как в самый первый день их виртуального знакомства. – Понимаешь, я не помню, что со мной было до вот этого всего!

– Амнезия. Обычное дело для черепно-мозговой травмы. – Мирон хотел ее успокоить, но получилось не очень. Почти так же неуклюже, как у Харона.

– Это вообще лечится? – Лера смотрела на него с надеждой, а ему подумалось, что для начала было бы неплохо вывести ее из комы, а уже потом разбираться с амнезией.

– Лечится, – сказал Мирон так уверенно, как только мог. Цербер посмотрел на него одобрительно. Ему тоже не нравилось, когда Лера расстраивалась или, что еще хуже, пугалась. – Вообще, ты – уникальный клинический случай. Смотри, что ты вытворяешь, лежа в коме! Я даже боюсь представить, что ты сделаешь, когда очухаешься.

– А если не очухаюсь? – спросила она с такой тоской, что Цербер тихонько завыл.

Мирону тоже захотелось завыть, потому что он не знал, что ответить этой испуганной девчонке, а врать не хотел.

– Ты ведь не знаешь, сколько все это продлится? – Она смотрела прямо ему в глаза. Взгляд ее было так же тяжко вынести, как и взгляд Харона.

– Я не знаю, – сказал Мирон.

– Я могу очнуться уже завтра, а могу не очнуться никогда. – Она не спрашивала, она констатировала факт. Поэтому он не стал отвечать. Если нет четко поставленного вопроса, можно ведь и промолчать.

– Я так не хочу, – сказала Лера после долгой паузы. – Я сойду здесь с ума. Это тюрьма, Мирон! Да, я могу украсить ее, но от этого она не перестанет быть тюрьмой!

И снова построенный Лерой мир начал рушиться, стоило только ей утратить контроль. Розы осыпались чернеющими на глазах лепестками, пушистый ковер рассыпался в прах, обнажая покрывающиеся трещинами каменные плиты. Огонь в камине испуганно зашипел, но пока еще держался. Бутылки на сервировочном столике взрывались одна за другой, обдавая Мирона холодными брызгами.

– Мы с Цербером будем тебя навещать, – сказал он, а потом подумал, как на самом деле звучит его дурацкое обещание и добавил: – До тех пор, пока ты не очухаешься.

– Ты должен мне пообещать! – Лера вперила в него требовательный и одновременно упрямый взгляд. – Обещай!

– Конкретизируй. – Ох, и не нравилась Мирону ее решимость.

– Я буду стараться. – Она перешла на шепот. – Я буду делать все, что от меня зависит, чтобы выкарабкаться. – Легким взмахом руки она вернула мертвые розы к жизни.

– Правильный настрой, – похвалил он.

– Но, если у меня ничего не получится, ты не станешь меня держать там, в реальном мире. – Теперь в ее голосе была мольба, и ожившие было розы снова поникли. – Я не хочу оставаться овощем! – добавила она зло.

А Мирон вдруг тоже разозлился. До покалывания в солнечном сплетении, до белых мух перед глазами!

– Как?! – Заорал он. – Как я, по-твоему, должен буду поступить?! Там, в реальном мире, ты не на аппарате, детка! Тебя не вырубишь, выдернув штекер из розетки! Предлагаешь придушить тебя подушкой, чтоб не мучалась?! Так я тебя разочарую! Я врач, меня учили людей спасать, а не убивать!

Наверное, он орал бы еще долго, если бы крик его не заглушил грозный рык. Цербер вскочил на ноги, шерсть на его загривке ощетинилась черными иглами, а в глазах полыхало красное пламя. Наверное, он орал бы еще очень долго, рассказывал про клятву Гиппократу и прочую деонтологию, если бы не напоролся на Лерин взгляд. Вот именно напоролся, налетел с размаху, как упырь на осиновый кол. Сделалось вдруг больно, прямо там – в солнечном сплетении. Но больно не за себя, а за нее, за вот эту идиотскую истерику, за собственный страх. Он ведь тоже боялся, просчитывал вероятности и понимал, что случиться может всякое. Признаваться себе не хотел, прятал страх за дурашливостью, отвлекался на ловлю упырей. Он готов был делать что угодно, кроме самого важного. Он должен был ее защищать и успокаивать, а вместо этого лишил надежды.

– Ты прав, Мирон, – сказала она очень тихим и очень ровным голосом. Словно бы он уже выдернул штекер, словно бы уже отключил ее от розетки. Ее тихий голос почему-то заглушил все остальные звуки, даже рычание Цербера. – Тише-тише. – Она выбралась из кресла, обеими руками обхватила призрачного пса за шею. – Не злись на него. Он не сделал ничего плохого.

Вот только Цербер не злился. Если бы он злился… В рычании его не было угрозы, а было предупреждение. Мирон вскочил на ноги:

– Что? Ты что-то почуял? За ней кто-то пришел?

Цербер мигнул утвердительно. Тело его завибрировало и начало терять четкость. Теперь Лера обнимала не черного пса, а черного призрака с черепом вместо головы. Обнимала пару мгновений, а потом Цербер исчез.

– Лера, – Мирон сжал ее плечи, заглянул в глаза. – Лера, мне тоже нужно уйти. Выпусти меня.

– Там что-то происходит? Кто за мной пришел?

– Все будет хорошо. Выпусти меня.

– Иди, – сказала она так тихо, что он едва расслышал. – Я тебя отпускаю.

Этого хватило, чтобы получить права админа в ее сне и начать действовать. Этого не хватило, чтобы уйти без объяснений.

Он не стал объяснять, он просто ее поцеловал. Власти админа в чужом сне хватило на то, чтобы почувствовать вкус ее холодных губ и ее злых слез. Так себе объяснение, но какое есть.

– Я вернусь, – сказал он, разжимая онемевшие пальцы. – Я вернусь, и мы поговорим. Обещаю.

Она ничего не ответила, она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, и в воздухе между ней и Мироном распускался смертельно красивый и смертельно опасный огненный цветок. Захотелось вдруг сорвать этот цветок. Плевать на ожоги, которые, наверняка останутся и в реальной жизни. На все плевать! Пусть она знает, что он не слабак…

Мирон протянул руку к извивающемуся, оплетающему Лерино запястье стеблю, но в тот самый момент, когда пальцы почти коснулись острых, как пики листьев, цветок просыпался к Лериным босым ногам мириадами искр.

– Иди, Мирон, – сказала Лера, а потом, когда он уже почти отчаялся, добавила: – Я буду тебя ждать.

Из Лериного сна он выпал мягко, почти без головной боли и тошноты. Один судорожный вдох – и вот он уже не в каминном зале, а в крошечной комнатушке, готов к бою, подвигам и прочей дурости. И соображал он тоже довольно быстро, потому что первым делом осмотрелся в поисках Цербера. Не нашел. Призрачного пса нужно было искать не здесь, а рядом с его хозяйкой. С телом хозяйки.

В каком-то смысле Мирон сейчас тоже чувствовал себя верным псом, не таким грозным, как Цербер, но таким же решительным и готовым к действию. Наручные часы показывали полночь, время, когда кареты превращаются в тыквы, а упыри выходят на охоту на невинных и беспомощных жертв. Ничего, он тоже готов к охоте. Приготовился загодя.

Мирон вытащил из-под кровати осиновый кол. Он сделал его своими собственным руками еще вечером. Специально спускался в овраг в поисках подходящей осины, специально заострял ее стянутым из ординаторской столовым ножом. Получилось, что получилось. Оставалось уповать на то, что фольклор не врет, и вампира можно убить осиновым колом.

До флигеля Мирон добрался быстро. Входная дверь была заперта изнутри, и он впервые с того момента, как выпал из Лериного сна, смог вдохнуть полной грудью. Дверь закрыта – уже хорошо. Плохо другое. Плохо, что окно нараспашку.

В это окно Мирон и влез. Уцепился за подоконник, подтянулся на руках и перевалился на ту сторону. Осиновый кол он сунул сзади за пояс джинсов, чтобы был под рукой на всякий пожарный.

В палате Леры царили темнота, тишина и покой. Мирон замер, давая себе возможность освоиться, а потом крадучись двинулся вперед.

Лера была на месте. Живая и, кажется, невредимая! Ее дыхание было сбивчивым, а пульс частил, но никаких следов, никаких ран на ее теле Мирон не обнаружил. По всему видать, Цербер встретил незваного гостя. Сначала встретил, а потом и проводил. Мирон замер, прислушиваясь. В час, когда кареты превращаются в тыквы, а упыри восстают из могил, все чувства обостряются. Даже у простых смертных.

Он услышал то ли тихий смех, то ли тихое урчание, то ли клекот какой-то ночной птицы, закогтившей зазевавшуюся жертву. Его тоже закогтили, впились острыми когтями в солнечное сплетение, потянули прочь из флигеля, навстречу злу, которое пряталось в темноте парка.

Было ли это чувство похоже на гипноз? Мирон был уверен, что нет. Вперед, в темноту, его гнала не чужая, а собственная воля. И осиновый кол он стискивал в руке исключительно по собственной воле. Теперь главное – не сбиться с пути, не опоздать и не промахнуться. Потому что, если не разобраться с этой ночной тварью сейчас, потом может быть поздно. Думать о том, что силы, очевидно, окажутся неравны, он себе запретил. Безумие и отвага – вот его девиз на эту ночь!

Сначала получалось ориентироваться на звуки. Те самые, то ли смех, то ли урчание, то ли клекот, а потом, когда Мирон уже углубился в дикую часть парка, все стихло. Он замер, медленно провернулся вокруг собственной оси, пытаясь уловить хоть что-нибудь, поймать хоть какой-то ориентир.

Поймал. Это был тихий звук, похожий на треснувшую под ногой ветку. Хорошо если под ногой. Хорошо, если ветку… В солнечном сплетении сделалось совсем уж плохо, почти до тошноты. Мирон поудобнее перехватил осиновый кол, который следовало бы сделать подлиннее, чтобы орудовать им как копьем, чтобы не думать, как управляться с этим полуметровым огрызком. Но кто позволил бы ему разгуливать по усадьбе с осиновым колом наперевес? И теперь он имел то, что имел: полуметровый огрызок и украденный из ординаторской столовый нож. Безумие и отвага не в счет – это его постоянные опции.

За хрустом послышалось затихающее шипение. Словно из проколотого шарика выходили остатки воздуха. Мирон сделал шаг в темноту. И темнота сделал шаг ему навстречу, выдвинулась темной громадой водонапорной башни.

…Силуэт был тонкий, если не сказать изящный. Силуэт был очевидно женский. Не ошиблась Милочка…

Луна зацепилась неровным боком за край водонапорной башни, повисела немного, приноравливаясь, и вырвалась наконец на волю, заливая бледным светом и саму башню, и стоящую спиной к Мирону женщину.

– А вот и первородная тварь, – пробормотал Мирон, покрепче сжимая свой теперь уже очевидно бесполезный осиновый кол.

Тварь замерла, а потом с кошачьей грацией потянулась, переступила с одной босой ноги на другую. Шелковая пижама изящно качнулась, обвивая гибкое тело.

– Тварь?.. – Женщина обернулась. – Мирон, я разочарована. Настоящий мужчина не должен опускаться до подобных выражений в общении с дамой.

– Так это, если с дамой, – сказал Мирон мрачно. – А вы, Астра, разве ж дама? Мне вот кажется, что вы упырь.

Рукавом пижамы она стерла кровь с уголка алого рта, улыбнулась, обнажая острые клыки и сказала:

– Что поделать? Нет в мире совершенства…

Продолжение следует…