Глава 8

Засыпал Мирон всегда легко, вот и на сей раз провалился в сон, как в кроличью дыру. Летел-летел, парил в темноте, как в невесомости, а потом приземлился на заброшенной лесной дороге, пружинно шагнул на обочину обутыми в тяжелые берцы ногами, поднимая в воздух пыльное облачко.

Несмотря на вечер, дневной зной никуда не делся, и шкура под «косухой» прела и зудела. Руки в кожаных перчатках тоже потели, но перетерпеть весь этот легкий дискомфорт он мог запросто. Дискомфорт закончится, как только дело будет сделано. А значит, нужно поторопиться.

Тело лежало на засыпанном гравием откосе, рядом с завалившимся на бок байком. Теперь дело за малым – убедиться, что тело не подает признаков жизни и избавиться от следов.

Она не надела шлем. Не надела шлем, села пьяная за руль. Безмозглая, мажористая сука. Теперь уже точно безмозглая после такого падения. Он присел на корточки перед неестественно вывернутым кукольным телом, мазнул взглядом по расплывающейся под белобрысым затылком кровавой луже, удовлетворенно кивнул. Пациент скорее мертв, чем жив. Чтобы убедиться в этом окончательно, нужно проверить пульс. Но он не станет. Он достаточно осторожен, чтобы не оставлять на теле биологических следов. И он достаточно ловок, чтобы закончить начатое. Если начатое вообще нуждается в завершении.

Гравийный откос переходил в поросший кустами и деревьями склон глубокого оврага. Настолько глубокого, что рассмотреть его дно отсюда, с дороги, не представлялось никакой возможности. Он снова удовлетворенно кивнул. Ему нравилось это дело. Беспроблемное. Бесхлопотное.

Первым делом он поднял с земли почти не пострадавший после столкновения байк. Байк был в меру хороший и в меру дорогой. Байк было жаль куда сильнее, чем его безмозглую хозяйку, но дело нужно было довести до конца.

Легкого толчка хватило, чтобы железный конь покатился по склону. Сначала это было медленное скольжение, которое очень быстро превратилось в неконтролируемое падение. Байк врезался в старую сосну, кувыркнулся в воздухе и ушел вправо, оставляя за собой след из пыли и клочьев вырванной из земли травы. О том, что байк достиг дна оврага, он понял по гулкому уханью. Оставалось решить вопрос с девчонкой.

Она была легкой, несмотря на всю свою экипировку. Он ухватил ее за ворот куртки, рывком оторвал от земли, не заботясь о том, что может причинить боль или убить этим резким движением. Он здесь как раз для того: чтобы причинять боль и убивать. И то, и другое нравилось ему в равной мере.

Волоча девчонку за шиворот, он спустился по откосу, посмотрел вниз. Там, где-то в густых зарослях нашел свое последнее пристанище байк. С затылка девчонки на землю капала кровь, и он с брезгливостью подумал, что мог испачкаться. Вслед за брезгливостью пришло нетерпение. С делом нужно было кончать, пока нет свидетелей. Успокаивать себя тем, что дорога заброшена, он не стал, вместо этого покрепче уперся пятками в склон и швырнул девчонку вниз. На какое-то мгновение ее безвольное тело застыло, а потом кубарем покатилось по склону. Падение закончилось ударом о старый дуб, гулким, не оставляющим никакой надежды ей и никаких сомнений ему. Но он все равно спустился вниз, присел на корточки рядом с телом, присмотрелся, пытаясь засечь даже самое легкое движение грудной клетки, пытаясь уловить колебание воздуха у ее губ. Пустая затея! Дело сделано, девчонка мертва. На всякий случай он оттянул верхнее веко, всмотрелся в огромный, на всю радужку зрачок. В этом зрачке он увидел свое отражение. По крайней мере, ему так показалось. Этот зрачок не оставлял места сомнениям. У трупов не бывает узких зрачков. У живых зрачки реагируют на свет. У этой мертвой и поломанной девчонки зрачок оставался по-кукольному широким, словно нарисованным. Можно было уходить. Подняться по склону, запрыгнуть в свой джип и навсегда свалить из этого убогого городишки, но дело не считается сделанным до конца, если остаются следы.

Он обшарил карманы трупа, вытащил документы, мобильный телефон и клочок бумаги. На клочке этом не было ничего, кроме наполовину стершегося рисунка – ни фамилий, ни телефонных номеров. Бесполезная для опознания вещь, которую он зашвырнул в ближайший куст. Ниже по склону лежал обезображенный падением байк, из пробитого бака вытекал бензин. Ударом ботинка он сбил номерной знак и сунул его за пазуху. Никто не заставлял его быть столь скрупулезным, но он привык выполнять свою работу качественно. Какой бы она не была. И не любил оставлять следов. Нет, не так! Он никогда не оставлял следов!

Порывшись в карманах куртки, он вытащил зажигалку, стащил перчатку с правой руки, высек огонь и, отступив вверх по склону, бросил зажигалку в мокрую от вытекшего бензина моховую кочку. Бензин занялся мгновенно. В два счета сожрав кочку, он перекинулся на железный остов байка, лизнул крашеный бок, оплавил наклейку с VIN-кодом, потянулся к покрышкам. Завоняло. Столб дыма попытался прорваться к небу, но запутался в густых ветвях.

Вот теперь можно уезжать. Риск, что огонь перекинется с байка на деревья, невысок. Это там, на гравийной дороге – пыль и жар, а тут, на дне оврага, вечный сумрак и сырость. А даже если и перекинется! К тому времени, когда сюда доберутся пожарные, он уже будет очень далеко. А тело… Ну что тело? Ни документов, ни номеров на мотоцикле. Кто станет копать и разбираться с тем, что тут на самом деле произошло? Спишут все на обычное ДТП с летальным исходом. Неопознанная девица села за руль пьяной – это на случай посмертной токсикологической экспертизы, – превысила скорость и вместе с мотоциклом слетела в овраг. Как и отчего произошло возгорание, ментов особо волновать не будет, у них и без этого проблем хватает. Какое-то время неопознанное и бесхозное тело полежит в местном морге, а потом его закопают, пометив место захоронения безликой табличкой с номером.

Это был один из возможных сценариев. Этот сценарий предполагал, что тело найдут в ближайшее время. Например, в результате тушения пожара. Был и другой вариант, куда более вероятный. Огонь скоро погаснет, не перекинувшись на деревья. Он уже и так начинает захлебываться от сырости и от того, что выжрал весь пролившийся бензин. Еще каких-то десять – двадцать минут, и все закончится. Пожар погаснет сам собой, а тело никто не найдет.

Да и с чего бы кому-то его искать в этом богом забытом месте? Аварийная, заброшенная дорога, по которой почти никто больше не ездит. А даже если ездит, то уж точно не выходит на обочину, чтобы посмотреть вниз. Тело может пролежать там месяцы, если не годы. Неприкаянное, никому не нужное, никем ненайденное.

Он надел снятую на время перчатку и принялся взбираться по крутому склону. Уже оказавшись наверху, тщательно осмотрел свою одежду на предмет следов крови. Не было никаких следов, кроме тех, что остались в том месте, где затылок девчонки касался земли. На мгновение он задумался, будет ли заметно это кровавое пятно из машины, и решил, что не будет. Вот теперь уже точно все, можно уезжать.

Уже включив зажигание, он зачем-то посмотрел в зеркало заднего вида. На дороге, на том самом месте, где всего несколько минут назад лежала девчонка, сидело нечто странное, неоформленное, своими нечеткими абрисами похожее на крупного зверя. И он поступил так, как не поступал никогда до этого: вместо того, чтобы выйти из машины и разобраться, он втопил в пол педаль газа. Мотор зарычал глухо и утробно. Или это был не мотор… Джип дернулся и накренился, словно на крышу его приземлился, разрывая когтями обшивку, огромный птеродактиль. И он снова поступил так, как никогда не поступал до этого: забился в душном и замкнутом пространстве салона. Забился, закричал и вывалился из машины на гравийную дорогу, закрывая лицо и голову обтянутыми кожаными перчатками руками…

Он кричал и бился затылком об землю, отмахиваясь от кого-то невидимого, но смертельно опасного, выпутываясь из кошмара, как из липкого кокона, даже во сне пытаясь убедить себя, что все это не по-настоящему.

Он проснулся от собственного сдавленного крика и глухой боли в затылке. Проснулся не на кровати, а на полу, по самую шею запеленатый в душное, пропитавшееся потом одеяло. А из самого дальнего и самого темного угла комнаты на него смотрели два красных глаза. Это длилось считанные мгновения. Ровно столько понадобилось мозгу, чтобы пересечь границу между сном и явью. Не пересечь даже, а прорваться с боем. По крайней мере, Мирон так это ощущал, когда реальность наконец одержала верх над кошмаром. Никакой тебе гравийной дороги. Никаких чужих, даже чуждых мыслей. И самое главное, никакой красноглазой твари в углу!

Выпроставшись из одеяла, Мирон потянулся к настольной лампе. Через мгновение спальню залил мягкий оранжевый свет, не оставляющий надежды ни теням, ни прячущимся в них монстрам. В углу стоял стул с аккуратно сложенной на нем одеждой. Под стулом прятались тапки с оленями, подаренные Ба еще на прошлый новый год. У тапковых оленей были красные носы. Мирон не знал, святятся ли они в темноте, но цвет их не оставлял никаких сомнений в том, что послужило базой для его кошмара. Во-первых, духота, от которой сбивается дыхание. Во-вторых, одеяло, в которое он зачем-то закутался, ну и в-третьих, эти чертовы красноносые тапки, которые Мирон надевал, исключительно, когда к нему приходила Ба.

Табло электронных часов показывало двадцать минут пятого, но сон как рукой сняло. Сердце трепыхалось и билось о ребра так, словно он был не крепким молодым мужиком, а древним старцем. В горле пересохло, по спине стекала струйка пота. Мирон встал с пола, подобрал лежащее у ног одеяло и зашвырнул его обратно на кровать, прошлепал на кухню, включил кран с холодной водой и сунул под ледяную струю лицо. Он пил жадно и торопливо, как будто недавний кошмар выжал из него все соки, оставив лишь иссушенную оболочку, а напившись, вернулся обратно в спальню и уселся на кровать.

У него и раньше бывали яркие и реалистичные сны. Особенно в детстве. Они приходили и уходили, оставляя после себя лишь тень воспоминаний. Но то, что он увидел этой ночью, было больше похоже на воспоминания, чем на обычный кошмар. Вот только не водилось у него таких воспоминаний! И Джейн он не пытался убить.

А кто пытался? Увиденное во сне не было похоже на непреднамеренное убийство с последующей попыткой сокрытия следов. Увиденное во сне было очень даже преднамеренным, холодным и расчетливым. И он сам во сне был холодным и расчетливым, лишенным души и каких бы то ни было эмоций. За грудиной, чуть повыше солнечного сплетения, заскреблось и зазудело. Это было совершенно ясное и совершенно конкретное чувство, намекающее на то, что увиденное не следует сбрасывать со счетов. Жаль только, что оно не давало никаких инструкций насчет того, что же ему следует делать. В полицию с предчувствиями не пойдешь, а ничего другого у него нет. Все имевшиеся в овраге следы смыло недавним ливнем. Да и какие следы, когда он был в перчатках? Нет, неправильная постановка вопроса! Не он, а человек, который пытался убить Джейн. Человек, который решил, что у него все получилось.

Почему и убийца, и Харон были уверены, что девочка не выживет? С Хароном все понятно: у него какой-никакой договор со смертью. Он прислуживает ей, она делится с ним инсайдами. А что не так с убийцей? Почему он не удостоверился, что довел дело до конца? Из-за излишней самоуверенности? С такой травмой, как у Джейн, не живут? Или у него тоже был договор со смертью?

Мысли эти были столь же нелепые, сколь и пугающие. Это же форменный идиотизм – принимать собственный кошмар за чистую монету! С этаким подходом он скоро и по бабкам-шептухам пойдет. А что такого?! Поверил в убийцу из сна, поверишь и в бабку! Нет, эту лавочку нужно прикрыть как можно скорее, но для начала стоит кое-что проверить.

Мирон распахнул окно, впуская в спальню первые лучи солнца. На дежурствах он особенно любил это предрассветное время и, если уж ему доводилось встретить его на ногах, спать он больше не ложился. Как будто ребенок внутри него боялся пропустить маленькое чудо. Вот и сейчас они с внутренним ребенком не вернутся в постель, а займутся чем-то куда более интересным и бессмысленным – закроют гештальт.

На улице царила приятная прохлада, которую очень скоро сожжет неминуемый июльский жар. Мирон натянул на голову капюшон худи, обвел внимательным взглядом двор. Если уж и сходить с ума, то делать это нужно основательно и красиво, как в американских боевиках про шпионов. И желательно, без свидетелей.

Заброшенная дорога была ожидаемо пустынна и загадочно туманна. В этих местах туман был обычным делом, он высовывал из оврага свои дымно-серые щупальца и обшаривал окрестности в поисках жертвы, как гигантский Кракен. Мирон остановил машину в том самом месте, что и прошлый раз. Здесь туман был особенно густым, и затея с закрытием гештальта больше не казалась такой уж хорошей. Как-то так все время получалось, что в овраге Мирон оказывался в условиях максимально плохой видимости, словно бы кто-то специально перекрывал ему все пути-дорожки. Но сдаваться Мирон не привык. Что ему какие-то там погодные условия, когда гештальт не закрыт?..

К склону оврага он шел по тому же пути, что и в своем сне. Вот тут лежало тело девчонки. Если присмотреться, если сдвинуть носком кроссовка камешки, можно заметить бурые следы от крови. Не справился недавний ливень, оказался хреновым сообщником. А вот эта едва заметная борозда оставлена телом, которое тащили волоком. Это, если допустить, что тело вообще тащили. Мирон шагнул на скользкий от росы склон. Спускаться следовало осторожно, потому что сломать шею тут можно было запросто. Просто чудо, что у Джейн оказались такие крепкие кости и такая крепкая черепушка.

Мирон спускался, борясь с чувством ненормальности происходящего, словно бы он до сих пор не до конца проснулся, но при этом совершенно четко осознавал себя спящим. Старый дуб выплыл из тумана внезапно. Мирон едва успел затормозить и упереться ладонями в его шершавый ствол.

– Приплыли, – сказал он сам себе, развернулся и прижался к стволу уже спиной.

Да, определенно, идея с закрытием гештальта была провальная с самого начала. Даже если на секундочку предположить, что сон его был вещий – Господи, прости! – что он может найти в этаком тумане? А ждать, когда туман уползет в свои подземные норы, можно до второго пришествия. Значит, нужно проявить наконец благоразумие и убраться из оврага.

Не убрался. Уже почти настроился, почти решился, когда краем глаза заметил какое-то движение в ближайших кустах. Разумная и рациональная его часть тут же решила, что это какой-то зверь. А неразумная и иррациональная отчего-то запаниковала. Как тогда, в спальне, когда спросонья примерещилось всякое. Сейчас, наверное, тоже примерещилось, потому что ничего этакого Мирон не заметил. И совсем уж непонятно, почему волосы на загривке вдруг встали дыбом, а футболка прилипла к заледеневшему позвоночнику. Ничего такого вокруг не было: ни обычного, ни необычного. Был рассветный туман, сырость и какая-то прошмыгнувшая по своим делам зверюшка. И плевать, что иррациональная его часть решила, что зверюшка размером с доброго волка! Нет в этих краях волков. Когда-то были, да все повывелись от скверной экологии и дурного соседства с человеками. Но на всякий случай Мирон все-таки шепотом спросил:

– Эй, есть кто живой?

Разумеется, ему никто не ответил, и рациональная его часть воспряла, принялась приводить доводы и доказательства нелепости происходящего, принялась тащить его из оврага. Мирон посопротивлялся какое-то время, а потом решил проявить здравомыслие. Он был уже в нескольких шагах от дерева, когда в том самом месте, где ему примерещилось невесть что, увидел на земле что-то белое. Туман старательно прятал это белое и не особо крупное от посторонних взглядов, маскировал опавшими листьями, отвлекал внимание шорохами и тихим шепотом ветра в кронах. Но Мирон, как охотничий пес, уже взял след и не собирался сходить с пути. И в добычу свою он вцепился с решимостью гончей, выхватил из вороха листьев, поднес к глазам.

Это и в самом деле был клочок бумаги, сначала небрежно вырванный из какого-то блокнота, потом небрежно смятый и брошенный на растерзание туману. Это был клочок бумаги из его, Мирона, кошмара, вот только разглядеть, что же на нем намалевано, в придонной тьме оврага никак не получалось, поэтому он сунул клочок в карман худи и двинул, наконец, вверх по склону. Двинул быстро и решительно, каждую секунду борясь с невыносимым желанием обернуться и посмотреть вниз, недобрым словом вспоминая все просмотренные раньше ужастики. Выдохнул он, лишь оказавшись в салоне своей машины. Захотелось не только выдохнуть, но еще и заблокировать двери и окна, но это была бы уже чистейшей воды паранойя, а Мирон считал себя человеком рациональным.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, он расправил на коленях добытый на дне оврага трофей, уставился на плохо различимый, местами стертый карандашный набросок. Несомненно, это был какой-то зверь. Вероятно, волк, а может быть пес. Все бы было хорошо и нормально, если бы у зверя не было три головы вместо одной. И даже если бы головы было ровно три, с этим фактом можно было бы смириться. Вот у Цербера, к примеру, как раз три башки и было. Тут же совершенно некстати подумалось, что если бы Харон решил завести себе домашнее животное, то предпочтение отдал бы именно Церберу. Что ни говори, а оба они были родом из одного мифа, запросто могли подружиться. Но у зверя, нарисованного на листке бумаги, из всех трех голов, нормальной была лишь одна. На две другие даже смотреть не хотелось. Две другие не имели ни шкуры, ни плоти – клыкастые, оскаленные черепа, как на пики, насаженные на шейные позвонки. Хвост у зверюшки тоже был не совсем традиционный – не привычный лохматый, а длинный и хлесткий, кажется, даже покрытый чешуей. В последнем Мирон был не особо уверен, потому что прошедший недавно ливень сохранил сам рисунок, но не пощадил детали.

Нет, все-таки одну деталь он точно пощадил. Мирон сощурился, поднес листок поближе к глазам, а потом для пущей надежности даже включил в салоне свет. Он изучал эту деталь долго и очень внимательно, а потом удивленно присвистнул, аккуратно сложил свою находку и сунул в карман. Что ни говори, а сон оказался в руку. Вот только вместо ответов на вопросы он загадал Мирону еще одну загадку. Очень любопытную загадку.

Уже включив двигатель, Мирон посмотрел в зеркальце заднего вида. Посмотрел точно так, как тот человек из его сна. И точно так же, как человек из сна, увидел на обочине нечто странное. Словно бы туман решил сгуститься до почти материальной плотности над тем местом, где пару дней назад лежало тело Джейн. При наличии хорошего воображения, в этом туманном сгустке запросто можно было разглядеть вполне конкретные очертания. С воображением у Мирона всегда был полный порядок, а вот с психикой, похоже, назревали кое-какие проблемы. На обочине сидел огромный призрачный пес. Не трехголовый, как на картинке, но страшно на него похожий черепастой, лишенной плоти, шерсти и ушей башкой.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал Мирон шепотом. Был бы он религиозным, обязательно перекрестился бы в надежде, что чудище убоится крестного знамения и сгинет.

Но он не был религиозным, а чудище было бесстрашным. Оно повернулось в его сторону и беззвучно клацнуло огромными призрачными зубами.

– Хорошая собачка, – сказал Мирон, вжимая в пол педаль газа. – Хорошая, хоть и не красавица…

Машина рванула с места, газанула от натуги и, набирая скорость, покатилась по дороге. Мирон не сводил взгляда с зеркальца заднего вида. Черепастая зверюшка подобралась, готовая к прыжку. Мирон поддал газу. Зверюшка сорвалась с места и прямо в прыжке истаяла. До машины она не долетела совсем чуть-чуть.

– Охренеть, – прохрипел Мирон, вцепившись в руль мертвой хваткой. – Закрыл гештальт на свою голову!

Всю дорогу до города он убеждал себя в том, что черепастая псинка ему примерещилась. Может от недосыпа, может от перегруза, а может пора завязывать с кофе на ночь. Он даже начал прощупывать себя на предмет психических заболеваний. Себя прощупывал, семейный анамнез собирал. Ба у него была совершенно нормальной. Нормальнее не придумаешь! Про родителей она тоже ничего такого не рассказывала, даже словечком не обмолвилось, что у кого-то из них были проблемы. А дальше родителей и Ба Мирон никого не знал. Или все-таки знал? Был ли прадед Митя странный? Инженер-новатор, столп общества, душа компании. Соответствовала ли картинка действительности? От Ба Мирон знал, что во время Великой Отечественной дед, тогда еще совсем молодой, почти мальчишка, сражался с фрицами в партизанском отряде. Вроде бы даже выполнял какое-то особое задание подполья. И там же, на задании, он познакомился со своей будущей женой Соней. Это то, что лежало на поверхности. Это то, чем в любой семье было принято гордиться. А что еще? Откуда эта ранняя седина? Почему информация о прошлом прадеда такая скупая и хрестоматийная, словно бы он был не реальным человеком, а персонажем какого-то рассказа? Почему с раннего детства во всех этих рассказах Мирону слышалась если не фальшь, то уж точно недосказанность? Он ведь пытался узнать у Ба побольше про партизанскую молодость прадеда, а Ба всегда рассказывала одно и то же, как будто и сама ничего толком не знала о прошлом своих родителей, как будто они не хотели ни с кем делиться этим прошлым.

А что там могло быть? Какая-то психотравмирующая ситуация, в результате которой дед поседел? Да запросто! На войне таких психотравмирующих ситуаций было сколько угодно! Бабе Соне тоже, судя по всему, досталось, но она почему-то нисколечко не изменилась и, со слов Ба, характер имела легкий и мягкий. Все, что Ба знала о прошлом своего отца, рассказала ей баба Соня. Ба однажды обмолвилась, что это были удивительные истории. Обмолвилась, но с маленьким Мироном ни одной из этих историй не поделилась. Разве только той, в которой рассказывалось об удивительной интуиции деда. Кажется, про вещие сны там тоже что-то такое было. Разумеется, в те стародавние времена коммунисту и инженеру-новатору видеть вещие сны не полагалось. Все это шло в разрез с линией партии и взятым на атеизм курсом. Наверное, потому ни прадед, ни баба Соня, ни Ба не делились этакими инсайтами, а предпочитали называть дедов дар интуицией.

Мирону от прадеда как раз и перепала интуиция. До недавнего времени он считал, что на этом все, но вот привалило новое счастье. Даже два! Вещий сон он уже узрел. И вот только что узрел еще и какую-то хрень, которую человек, менее просвещенный, назвал бы призраком дохлой собаки, а сам Мирон пока еще не определился с формулировками. Ему и без того теперь со многим предстояло определяться. И самый первый вопрос был одновременно волнующий и пугающий.

Не была ли удивительная дедова интуиция симптомом или предвестником душевного нездоровья? Если окажется, что была, то вот он и есть – отягощенный психический анамнез. Получите, уважаемый Мирон Сергеевич, и распишитесь! А если с душевным здоровьем у прадеда, и у него полный порядок, то получите, Мирон Сергеевич, другую проблему! Распишитесь в собственной уникальности и сверхспособностях.

А что? Потомственный колдун и целитель Мирон! Прекрасная реклама для какой-нибудь желтой газетенки. Можно с гастролями на Битву экстрасенсов. А можно баблишко на месте рубить, прямо в отделении. Раны можно зашептывать, диурез форсировать, сатурацию поднимать силой мысли. Мечта – а не способности!

Додумавшись до таких вот перспектив, Мирон окончательно приуныл. Человека науки в нем сейчас уверенно теснил какой-то средневековый человек, с такими же средневековыми представлениями о мироустройстве.

Когда до города оставалось всего пару километров, Мирон набрал номер Харона. С мироустройством у Харона тоже не все было ладно, он вон чуял дыхание смерти, но как-то умудрялся выкручиваться. Может и его, Мирона, научит смирению? Харон ответил после седьмого сигнала, считай, без задержки.

– Не спится? – спросил равнодушно.

– Дело есть, – буркнул Мирон, бросив быстрый взгляд на наручные часы. – Ты еще в конторе?

– Приезжай, – разрешил Харон и отключил связь.