Глава 15

Маша

Прошло три недели

Юлька светится, как новогодняя игрушка. Вся такая радостная, счастливая, глаза горят, на щеках нежный румянец, голос дрожит от восторга. Уже десять минут она рассказывает о том, как навестила родных в Питере, как они обрадовались, что Денька сделал предложение руки и сердца, как волнуется она перед знакомством с нашими родителями. Да уж, тут нервничать нечего — маменька безумно обрадуется, папа будет молчать, пить виски и вставлять иногда своё сверхценное мнение.

Мне нравится невеста брата, мы быстро нашли общий язык, часто созваниваемся и болтаем о пустяках. Но даже ей я не рассказала о Максе.

Столько дней пыталась о нём не вспоминать, и вот опять не смогла. Вчера моя выдержка лопнула, я включила его последний стрим и два часа занималась мазохизмом. Смотрела и слушала человека, при мысли о котором нервно ёкает сердце, а низ живота обдаёт жаром. Ничего интересного Максимка не говорил, так, на донатики отвечал, какими-то шутками разбрасывался, но чувствовалось в его поведении что-то наигранное, тревожное. Словно через силу выговаривал слова, и улыбался как-то неестественно, да и под глазами у него залегли синие круги.

Не буду наивной — вряд ли он переживает из-за нашего расставания. Я вот хорошо высыпаюсь, смеюсь так же часто, как и раньше, веду себя раскованно. Вон с Павлушей вчера котлетки жевала на перемене, правда, белое вино притащила в универ, наливала его в стаканчики и хлебала вместе с Соней и Ритой. Шпионить за преподом они, видите ли, боятся, а вот алкоголь потреблять в стенах университета согласились за милую душу.

— Маш, ты меня слушаешь? — встревоженно спрашивает Юлька.

— Не совсем. Отвлеклась, прости.

— Ты в последние встречи часто отвлекаешься. Что произошло? В универе с кем-то поссорилась?

— Да нет, — отмахиваюсь от глупых вопросов.

— Так нечестно: я тебе все уши прожужжала своими проблемами, а ты молчишь. Понимаю, что я не самый близкий тебе человек, но вдруг смогу чем-то помочь?

— Как будто у меня есть близкий человек, — насмешливо фыркаю, потому что её фраза очень нелепая.

— А как же Денис? Мама? Друзья? — перечисляет Юлька, отхлёбывая красное вино.

— Ага, — поджимаю губы, а потом вдруг говорю то, что накипело: — Денис — мой любимый братишка, я готова ради него броситься и в огонь, и в воду. Ему я доверяю, могу позвонить в любой момент, сказать всё, что думаю, наставить на путь истинный, как было с тобой. Но это всё родственные связи, а хочется открыться человеку, который не связан с тобой общими генами. У меня огромные проблемы с доверием. Страшно, что стану слишком уязвимой. Потеряю свободу…

— Ты влюбилась? — без обиняков спрашивает Юлька.

— Нет, — мотаю головой, усмехаюсь странному предположению. — Это всё не для меня. Просто иногда находит что-то, сижу на подоконнике и грущу, как плаксивая девчонка.

— Ну ты же не просто так начала задумываться о своей жизни, о близости с другим человеком, — недоверчиво произносит Юля.

— Да. Наверное, — так сложно даже самой себе признаться в слабости, но я же не трепетная скромняшка, вздыхающая о потерянной любви, я могу посмотреть правде в лицо. — Был один парень. Но мы разошлись. Оба не готовы к отношениям. Уже третью неделю он не вылазит из моей головы. Засел, зараза, в мозгах, забетонировался там, и ничего с этим не поделать.

— Влюбилась, — довольно улыбается Юля, словно миллион выиграла, а не с подругой по душам разговаривает. Что за привычка у девушек так сильно радоваться, когда кто-то влюбляется? Это же драма, а не комедия.

— Нет! Между нами возникла симпатия, но ничего больше.

— Как скажешь, — хмыкает невеста брата. — Только не понимаю, почему вы разошлись. Лучше рискнуть и потерять, чем вечно жить в сомнениях.

— Нафиг мне лишняя головная боль, растерзанное сердце и вечный страх разрыва? — сама не понимаю, что несу. — Юль, не все готовы терять свободу ради сомнительного шанса встретить принца на белом коне и жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит вас.

— Ой, что за ванильная чепуха? — смеётся Юлька. — Я не о том. Да, хреново потерять любимого человека, но это можно пережить. Больно, ужасно, сдохнуть хочется, но ты хотя бы рисковала, поддавалась эмоциям, жила на разрыв. А расстаться проще всего. Остаёшься незаляпанным, чистеньким и свободным. Только внутри дыра, и сомнения грызут каждый день, а с виду, конечно, всё идеально. Гуляешь, отрываешься на полную, спишь, с кем хочешь, путешествуешь, бухаешь, сходишь с ума. Берёшь от молодости всё. Но так и не живёшь, потому что однажды струсил. Не познал счастье близости, не сгорал от любви, не бросался в омут с головой. Наша жизнь — это вечный риск, несмотря на все страхи и сомнения. О чём ты вспомнишь через пять лет? Об очередной пьянке в универе? О том, как следила за преподами, танцевала в клубах, спорила с одногруппниками? А глубина где? Лишь чрезмерная осторожность, потакание надуманным страхам, разлука с людьми, которые занозой вонзились в твоё сердце. Однажды поймёшь, что и не жила вовсе. Заменяла настоящие чувства полуфабрикатом.

Юля вздыхает, будто избавилась от тяжёлого груза. Я ничего не отвечаю, хотя первое желание — возразить, спорить до хрипоты, отстаивать свою позицию. Но зачем? В её словах есть зерно истины, и я это понимаю. Жаль, что нельзя вернуться на три недели назад. Я бы постаралась провести с Максимкой как можно больше времени. Мне не хватило нашей ночи. Катастрофически мало. Всего мало.

* * *

— Я узнала, кто такой Виктор Степанович, — с восторгом заявляю, обращаясь к Даше и Павлуше. Застыли, даже моргать перестали, смотрят на меня и ждут, что сейчас откроется великая тайна вселенной. Жаль их разочаровывать. — Короче, это лаборант кафедры журналистики. Понятное дело, его невозможно найти на сайте универа, потому что Виктор Степанович — не препод! Наша глобальная ошибка состояла в том, что мы искали доцентов, профессоров, аспирантов — да кого угодно, но только не обычных лаборантов. Да ещё и с кафедры журналистики! Они вообще в другом корпусе учатся, в получасе езды от нас.

— А как ты его нашла? — восхищается милый Павлуша.

— Случайно. Бродила по всем корпусам и кафедрам, конечно, и на журналистику заглянула. Мне повезло — Виктора Степановича знал один из преподавателей. Сказал, что лаборант работает с марта, совсем новенький, его даже по имени-отчеству никто ещё не зовёт. Поэтому возникает вопрос: а какого хрена Аркаша общается о взятках с неизвестным сотрудником чужой кафедры? Чушь какая-то. Даже если лаборант договаривается о денежном вознаграждении, при чём здесь Аркаша? Он ведь не ведёт ничего у журналистов. Надо в этом разобраться.

Паша с Дашей согласно кивают, а громкий звонок обрывает наши переговоры. Сегодня очередная практика у Аркаши, и мы всей группой предвкушаем, как он будет негативно реагировать на каждый ответ, насмешливо кривить губы и отсылать на пересдачу.

— Вы готовились к практике? — беспокоится Соня, наша отличница.

— Нет, — пожимаю плечами. — А смысл? Всё равно отрабатывать придётся.

В аудиторию входит Аркаша, какой-то хмурый и недовольный.

— Так, третий курс, с этой недели практику по зарубежной литературе будет вести другой человек. Знакомьтесь, студент пятого курса, Максим Александрович.

Препод указывает рукой на дверь, и я таращу глаза, не веря в происходящее. Судьба словно издевается над нами, никак не может разлучить. Да уж, у неё специфическое чувство юмора.

Максимка хмуро кивает Аркаше, становится за кафедру и оглядывает нашу группу. Скользит взглядом по центру, поворачивает голову направо — и замечает меня.

Глаза в глаза. И плотный воздух, врезающийся в лёгкие. И наша отчуждённость, которую усугубили три недели разлуки. Мы остервенело смотрим друг на друга. и в его зелёной глубине я вижу голод и тоску.

Макс встряхивает головой, улыбается так, словно проводит очередной стрим, и сухо произносит:

— Добрый день. Следующие две недели я буду вести у вас практические занятия. Сегодня мы поговорим о творчестве постмодернистов.

Аркаша куда-то уходит, группа оживляется, девушки перешептываются. А я смотрю на Макса и не могу им насытиться. Я так скучала… Как же сильно я скучала!